Аннотация

Темная Империя Гранбретань покоряет страну за страной в мире, чрезвычайно похожем на наш. Один за другим складывают оружие те, кто посмел выступить против нее. И лишь Дориан Хоукмун, герцог Кёльнский, в союзе с графом Брассом, хранителем Камарга, способен противостоять тьме. На пути к освобождению мира от мрачного владычества гранбретанцев и к мирной жизни с любимой женой Дориана Хоукмуна подстерегает множество самых невероятных опасностей, но с помощью друзей и соратников, а также загадочных служителей высшей силы он движется к своей цели. Сможет ли он преодолеть все и какова на самом деле судьба избранника Рунного посоха?

Майкл Муркок

История Рунного посоха

Предисловие к собранию сочинений

Майкла Муркока

К 1964 году, проработав считаные месяцы редактором журнала «Новые миры» и издав несколько научно-фантастических и фэнтезийных романов, в том числе «Буреносец», я осознал, что исчерпал себя как писатель. У меня не было новых идей, кроме миниатюрных компьютеров, мультивселенной и черных дыр; все эти идеи я весьма топорно реализовал в романе «Изгнанные миры». Стало ясно, что надо возвращаться в журналистику, писать статьи в газеты и заниматься редактированием. «Моей карьере, — поведал я своему другу Дж. Г. Балларду, — пришел конец». Он посочувствовал и сказал, что у него тоже осталось совсем немного задуманных научно-фантастических историй и те он, быть может, уже не напишет.

В январе 1965 года я жил на улице Колвилл-Террис в лондонском районе Ноттинг-Хилл — тогда это были трущобы, печально известные расовыми погромами. В нашей полукухне-полуванной я садился за пишущую машинку и сочинял книгу, действие которой происходило в том же районе; текст я намеревался сопроводить музыкой и рисунками. Роман назывался «Финальная программа», в нем действовал персонаж, похожий на юношу, которого я видел на нашей улице, и названный в честь местного бакалейщика — Джерри Корнелиус, «мессия века науки». Джерри был в равной степени и персонажем, и писательским методом: не «шпион», как его назвали некоторые критики, но городской искатель приключений, интересующийся и психической средой, и современным физическим миром. Я придумал Джерри под влиянием английских и французских абсурдистов, а также американского нуара. Меня вдохновлял Уильям Берроуз, с которым незадолго до того я стал переписываться. Позаимствовал я и пару идей из научной фантастики, решив тем не менее не сочинять свой роман в каком-либо устоявшемся жанре. Я ощутил тогда, что наконец-то обретаю собственный голос.

К тому моменту я под сильным впечатлением от Мервина Пика и сюрреалистов уже написал короткий роман «Золотая барка» о мире без привязок к странам и эпохам; публиковать эту книгу я не спешил. Ранний автобиографический роман «Голодные мечтатели» о жизни в Сохо был сожран крысами в подвале дома на Лэдброк-Гроув. Меня не удовлетворяли ни мой стиль, ни мои писательские приемы. «Финальная программа» сочинялась девять дней (до 20 января 1965 года); я не переставал печатать, когда мои маленькие дочери пили молоко из бутылочек и засыпали в своих колыбелях. Стоит добавить, что это моя версия событий; когда я излагал ее, моя тогдашняя жена поднимала меня на смех. Как бы то ни было, факт остается фактом: я считал, что могу сделаться серьезным писателем, только если закончу этот роман, невзирая на все его недочеты. Именно тогда появился на свет Джерри Корнелиус, вероятно, мой самый удачный длительный опыт в области нетрадиционной литературы, до сих пор остающийся полезным средством для сочинения непростых историй. Хотя главным образом Джерри ассоциируется с 1960-ми и 1970-ми годами, во всех последующих десятилетиях он чувствовал себя как дома. В романах и повестях о Корнелиусе я учился сопрягать различные нарративы и точки зрения в единую и кажущуюся очень легкой (но остающуюся прочной) структуру, которая обходится без множества прежних литературных приемов. В текстах о Джерри Корнелиусе я исходил из того, что роман — это в числе прочего внутренний диалог; поскольку я не считал нужным повторять общепринятые ныне модернистские условности, произведения о Корнелиусе можно считать постмодернистскими.

Не все мои книги были поисками новых форм для новой эпохи.

Подобно многим «революционерам», я смотрел не только вперед, но и назад. Джордж Мередит, экспериментируя с нарративом, нашел вдохновение в XVIII веке, точно так же и я в поисках вдохновения и новых методов письма оглядывался на Мередита, на популярных эдвардианских реалистов Петта Риджа и Зангвилла, на писателей эпохи fin de siècle. Почти навязчивое увлечение фабианцами, многие из которых не видели ничего невозможного в благодушном империализме, в конце концов привело меня к книгам об Освальде Бастейбле, где я исследовал нашу вечную британскую идею империи, являющейся, по сути, орудием добра. Первой из этих книг стал роман «Повелитель воздуха».

Под влиянием эдвардианских юмористов и абсурдистов вроде Джерома и Фёрбенка я сочинил цикл романов и повестей «Танцоры на Краю Времени». Как и более традиционные жанровые вещи, например «Ледовая шхуна» и «Черный коридор», этот цикл создавался по большей части в 1960-е и 1970-е годы, в то же время, когда я писал книги о сверхъестественных приключениях Вечного Воителя, помогавшие мне и другим продолжать литературные эксперименты в «Новых мирах». Сочиняя романы, переполненные экшеном и фантастическими допущениями, я мог, кроме прочего, содержать семью. Я писал эти романы быстро, но без цинизма. Я всегда верил, пусть и на манер пуританина, что, раз читатель платит деньги, его нужно обеспечивать развлечениями. Мне нравилось сочинять приключенческие произведения, я старался избегать повторений и в каждой новой книге реализовывал еще несколько своих идей. Эти тексты постоянно учили меня тому, как выражать себя через образ и метафору. Мой Обыватель стал Вечным Воителем, его мечты и амбиции воплощала мультивселенная. Он мог быть обычным человеком, сражающимся со знакомыми проблемами в современных декорациях, или воином, который поражает чудовищ мечом в далеком мире.

Задолго до того, как была написана «Глориана» (в четырех частях по числу времен года), я научился мыслить образами и символами; читая «Путешествие Пилигрима» Буньяна, книги Мильтона и других, я рано понял, что визуальный уровень — это иногда самая важная часть книги, нередко становящаяся историей сама по себе, так же как, скажем, знаменитые исторические деятели благодаря всему тому, что связано с их именами, могут функционировать как отдельный нарратив. Я искал способы рассказать как можно больше историй в одном тексте. У кино я научился использовать образы в качестве объединяющих тем. Образы, цвета, музыка, даже заголовки из популярных журналов способны добавить связности в сравнительно беспорядочную историю, укрепляя ее структуру и предлагая читателю ощутить внутреннюю логику и убедительность концовки, позволяя не прибегать к определенным и уже знакомым литературным условностям.

Когда истории стали того требовать, я сочинял неореалистическую литературу, изучавшую границу соприкосновения героя и среды, в частности городской, в частности Лондона. В одних книгах я сгущал, подтасовывал и разупорядочивал время, чтобы добиться того, что мне было нужно, в других есть ощущение «реального времени», которое все мы воспринимаем как более адекватное; описать его можно традиционными литературными средствами XIX века. Готовясь сочинять книги о Пьяте, я сначала обратился к великой немецкой классике, «Симплициссимусу» Гриммельсгаузена и прочим ранним плутовским романам. Затем я изучил корни определенного рода моралистической литературы, начиная с Дефо через Теккерея и Мередита к новому времени, когда роман о плуте (или мошеннике) мог принять форму, например, роуд-муви. Видимо, мне следует признать, что Пьят и роман «Византия сражается» ускорили распад моего второго брака (что в какой-то степени отражено в «Борделе на Розенштрассе»), но конец 1970-х и 1980-е годы были для меня веселым временем; мой любимейший роман того периода — это, наверное, «Лондон, любовь моя». Я хотел сочинить нечто праздничное.

В 1990-е я вновь попытался объединить разные виды литературы в один роман; итогом стала трилогия «Второй Эфир». Мандельброт, теория хаоса и теория струн словно предложили мне, как я говорил в то время, карту моего собственного мозга. Благодаря ей мне было куда легче развивать идею мультивселенной, представляющей как внутреннее, так и внешнее; мультивселенной как метафоры и средства структурировать и рационализировать чрезмерно фантастический и квазиреалистический нарратив. Миры в ней двигались вверх и вниз по уровням, или «плоскостям», объясняемым через массу, а значит, целые вселенные могли существовать в «одном и том же» пространстве. Результатом развития данной идеи стали главы романа «Война меж ангелов», где абсурдистские элементы выполняли функции мифологии и фольклора для мира, осознававшего себя в терминах новой метафизики и теоретической физики. По мере того как космос на наших глазах уплотняется и становится почти бесконечным, а черные дыры и темная материя воздействуют на нашу реальность, мы можем исследовать их и наблюдать за ними так же, как наши предки изучали нашу планету и наблюдали за небесами.

В конце 1990-х я вернулся к реализму, иногда с толикой фэнтези, и написал роман «Король города» и рассказы, вошедшие в сборник «Лондонская кость». Я также сочинил новый цикл об Элрике/Вечном Воителе, начатый книгой «Дочь похитительницы снов». В этом цикле миры Хоукмуна, Бастейбла и других сходились с моими реалистическими и автобиографическими историями (еще одна попытка увидеть все мной написанное как единое целое), связывая несопоставимые жанры — через идеи, берущие начало в мультивселенной и Вечном Воителе, — в один гигантский роман. Чуть позже я завершил цикл о Пьяте, попытку рассмотреть корни нацистского Холокоста в мировой культуре — европейской, ближневосточной и американской — и обосновать мое странное чувство вины перед погибшими, одновременно изучив мои собственные культурные корни в свете непреходящего антисемитизма.

В 2000-е я изучал разные традиционные способы рассказывать истории в последних частях сборника «Метатемпоральный детектив», а также через трибьюты, комиксы, пародии и игры. Я стал оглядываться на тексты, повлиявшие на меня в начале моей карьеры. Достигнув пенсионного возраста, я решил отдохнуть. Вместе с Уолтером Саймонсоном я сочинил «приквел» к циклу об Элрике — графический роман «Становление чародея» — и недолго побыл в шкуре онлайн-редактора сайта Fantastic Metropolis.

В 2010-е я написал роман о Докторе Кто «Приход террафилов» с поклоном П. Г. Вудхаузу (любимый писатель моего отрочества), продолжил сочинять рассказы и повести и начал работу над первым романом нового цикла «Шепчущий рой», объединяющего чистое фэнтези с традиционной автобиографией. Я по-прежнему пишу истории о Корнелиусе, пытаясь соединить в них всё разнообразие жанров и поджанров, на которые разбилась современная литература.

На протяжении моей карьеры критики то и дело заявляли, что я «оставляю» фэнтези и сосредоточиваюсь на мейнстриме. Истина, однако, в том, что всю свою жизнь с шестнадцати лет, когда я стал профессиональным писателем и редактором, я сочинял истории в том ключе, какого эти истории требовали, и, когда было необходимо, создавал новые формы, потому что старые для меня уже не работали. Некоторые идеи лучше всего укладываются в историю про Джерри Корнелиуса, что-то лучше писать как реализм, что-то — как фэнтези или как научную фантастику. Иногда лучшее — сочетание того и этого.

Я уверен, что буду писать только то, что захочу, и продолжу эксперименты со всеми способами поведать историю и включить в текст как можно больше тем. О чем бы я ни сочинял: хоть о вдове, что старается совладать с одиночеством в своем коттедже, хоть о гигантском, размером со вселенную, разумном космическом корабле, ищущем своих детей, я буду пытаться рассказывать мои истории до самой смерти. Надеюсь, хоть некоторые из них придутся вам по вкусу.

В одном читатель моего нового собрания сочинений может не сомневаться: оно никогда не появилось бы без огромной и незаменимой помощи моего старого друга и библиографа Джона Дэйви. Джон ручается за то, что издания Gollancz — лучшие из имеющихся. Я благодарен Джону за многое, включая то, что он сделал для моего сайта Moorcock’s Miscellany, однако его работа над этим изданием исключительна. Будучи вдобавок состоявшимся писателем, Джон — изумительно хороший редактор: в ходе работы с Gollancz и со мной он указал на все ошибки и недочеты предыдущих изданий (некоторые сохранялись с первой публикации), позволив мне внести исправления или переработать текст. Без Джона я бы этот проект не осилил. Думаю, все мы вместе, Gollancz, Джон Дэйви и я, породили лучшее из возможных изданий, и я очень благодарен Джону, а также Малькольму Эдвардсу, Дэррену Нэшу и Маркусу Гриппсу за их тяжкий труд, без которого данного собрания сочинений просто не было бы[1].

Майкл Муркок

Первая книга Хоукмуна

Голова с камнем

Дэйву Броку посвящается

Часть первая

Тогда Земля состарилась, рельефы ее стерлись, являя признаки преклонного возраста, а обычаи сделались странными и причудливыми, словно у доживающего свой век старика…

Полная история Рунного посоха

Глава первая

Граф Брасс

Однажды утром граф Брасс, лорд-хранитель Камарга, заседлал рогатую лошадь, намереваясь осмотреть свои земли. Он ехал, пока не достиг небольшого холма, на вершине которого высились руины, оставшиеся с незапамятных времен. То были развалины готической церкви с толстыми каменными стенами, отполированными ветрами и ливнями и по большей части скрытыми плющом. Плющ принадлежал к цветущему виду, и в это время года лиловые и янтарно-желтые цветки заполняли темные проемы окон вместо некогда украшавших их витражей.

Все конные прогулки графа Брасса неизменно заканчивались на этих руинах. Он ощущал свою схожесть с ними: они были старыми, как и он; они пережили немало потрясений, как и он; и еще, как и он, они как будто закалились под разрушительным воздействием времени, вместо того чтобы сдаться. Холм, на котором стояли руины, порос высокой жесткой травой, морскими волнами колыхавшейся на ветру. Холм был окружен обширными, казавшимися нескончаемыми болотами Камарга — пустынный ландшафт населяли белые дикие быки, рогатые лошади и гигантские алые фламинго, такие огромные, что с легкостью могли унести взрослого человека.

Светло-серое небо дышало дождем; солнце расточало зыбкий водянистый свет, играя на полировке тяжелого медного доспеха: от панциря и гладкого, без украшений, шлема до ярких кольчужных звеньев, нашитых на кожу перчаток и сапог. У бедра графа покачивался в такт движению тяжелый широкий меч. Граф Брасс был высоким и кряжистым мужчиной. Он горделиво нес на своих широких плечах довольно-таки крупную голову, а внимательный взгляд золотисто-карих глаз, загорелая кожа и рыжие, как и густые усы, волосы делали его и вовсе похожим на легендарного титана, на ожившую медную статую, неуязвимую, неуничтожимую и бессмертную. По крайней мере, слухи о том ходили и в Камарге, и за его пределами.

Однако те, кто были знакомы с графом Брассом лично, прекрасно знали: он человек. Самый что ни на есть настоящий: верный друг и опасный враг, чей гнев мог заставить содрогаться от ужаса. Любитель повеселиться, выпить и вкусно поесть, фехтовальщик и наездник, не знающий себе равных. Знаток истории и человеческой природы. Нежный и неукротимый любовник. Граф Брасс с его раскатистым, звучным голосом, с его бьющей через край жизненной силой просто не мог не стать легендой, ведь если сам он был личностью исключительной, таковы же были и его дела.

Глядя вдаль, на юг, где море сливалось с небом, граф Брасс похлопал лошадь по голове, почесал затянутой в кольчужную перчатку рукой меж ее острыми, закрученными спиралью рогами. Лошадь зафыркала от удовольствия, а всадник улыбнулся и, откинувшись в седле, тряхнул поводьями. Теперь их путь лежал вниз по склону холма, а потом тайной тропинкой через топи — к северным башням, скрытым за горизонтом.

Небо еще больше потемнело, когда граф добрался до первой башни и увидел ее охранника — силуэт вооруженного воина вырисовывался на фоне небосклона. Хотя на Камарг ни разу не нападали с тех пор, как граф Брасс занял место своего продажного и преступного предшественника, прежнего лорда-хранителя, существовала некоторая опасность, что остатки армий, разбитых на западе Темной Империей, могут забрести в эти земли в поисках поживы. Стражник, как и все воины графа, был вооружен огненным копьем диковинной формы и мечом в четыре фута длиной, дрессированный ездовой фламинго стоял рядом, привязанный к зубчатой стене, здесь же помещался гелиограф — прибор, передающий сообщения соседним башням.

В башнях имелось и другое оружие — оружие, которое создал и установил сам граф, однако часовые знали о том, как оно работает, лишь в теории — они ни разу не видели его в действии. Граф Брасс говорил им, что это оружие мощнее любого вооружения, каким когда-либо владела Темная Империя Гранбретань. Солдаты верили ему и слегка побаивались странных машин.

Когда граф Брасс приблизился, часовой обернулся к нему и высоко вскинул руку, салютуя господину. Лицо воина было почти полностью скрыто черным железным шлемом, очертания тела скрадывал тяжелый кожаный плащ.

Граф Брасс тоже взмахнул рукой.

— Как обстановка?

— Все хорошо, мой господин. — Часовой поудобнее перехватил огненное копье и накинул капюшон плаща, защищаясь от первых капель дождя. — Кроме погоды.

Тот засмеялся.

— Подожди, пока задует мистраль, прежде чем сетовать.

Он развернул лошадь прочь от башни, направляясь к следующей.

Мистраль, холодный, бешеный ветер, сек Камарг своими незримыми плетьми месяцами напролет, его неистовые завывания звучали в ушах до самой весны. Граф Брасс любил на прогулке пускать лошадь в галоп, когда мистраль достигал пика своей силы и хлестал по лицу, превращая загорелую кожу в красную, словно ошпаренную.

А сейчас по медным доспехам стекал дождь. Лорд-хранитель Камарга протянул руку за седло, взял плащ и, набросив его на плечи, поднял капюшон. В сгустившихся сумерках гнулся под ветром и дождем камыш, в болотных бочагах слышался плеск тяжелых капель, от которых по воде расходилась непрекращающаяся рябь. Тучи над головой еще больше почернели, угрожая выплеснуть весь немалый запас воды, и граф Брасс решил отложить проверку постов до завтрашнего дня, а сейчас вернуться в свой замок Эг-Морт, который находился в добрых четырех часах езды по извилистым болотным тропкам.

Он ехал, позволяя лошади самостоятельно отыскивать обратную дорогу, а дождь лил все сильнее и уже насквозь промочил его плащ. Ночь стремительно надвигалась, наконец вокруг осталась лишь стена непроницаемой тьмы, испещренная серебристыми штрихами дождя. Лошадь пошла медленнее, но не остановилась. Граф Брасс чувствовал запах мокрой шерсти, исходивший от ее спины, и мысленно обещал, что конюхи Эг-Морта как следует позаботятся о животном. Затянутой в перчатку рукой он смахивал с конской гривы воду, силясь хоть что-нибудь рассмотреть впереди, но мог различить только камыш рядом с собой и время от времени слышал испуганные крики какой-нибудь дикой утки, шумно удиравшей по болоту от водяной лисицы или выдры. Несколько раз ему казалось, что над головой мелькает темная тень и слышится хлопанье крыльев одинокого фламинго, спускающегося к стае, позже до него донеслось кудахтанье болотной курочки, сражающейся с совой за свою жизнь. Один раз граф заметил промельк чего-то светлого в темноте и тут же услышал, как где-то рядом неуклюже топочут белые быки, бредущие на ночлег на твердую почву, а чуть позже он догадался, что стадо преследует болотный медведь — зверь дышал едва слышно, его лапы почти не производили шума, когда он осторожно ступал по тряской грязной жиже. Все эти звуки были привычны графу Брассу и нисколько не тревожили его.

Даже когда он услышал пронзительное ржание напуганных лошадей и стук копыт вдалеке, то нисколько не насторожился, пока его собственная лошадь не встала как вкопанная, а затем неуверенно затопталась на месте. Табун несся прямо на них, в панике запрудив всю узкую гать. Граф Брасс уже видел вожака: глаза жеребца закатывались от страха, ноздри с храпом раздувались.

Граф Брасс закричал и замахал руками в надежде, что жеребец свернет в сторону, но конь был в таком ужасе, что не обратил внимания на человека. Деваться было некуда. Граф Брасс дернул поводья своей лошади, направляя ее в болото, в отчаянии уповая на то, что почва окажется достаточно плотной и они смогут продержаться, пока табун проносится мимо. Лошадь неловко шагнула в заросли камыша, выискивая копытами опору в мягкой грязи, а затем бросилась в бочаг: взметнулись брызги, вода плеснула всаднику в лицо, и лошадь, как могла, поплыла по холодному болоту, вынося своего закованного в доспехи седока.

Табун шумно пронесся мимо. Граф Брасс с недоумением размышлял, что же могло так напугать животных, ведь дикие рогатые кони Камарга вовсе не робкого десятка. А потом, когда он уже направлял лошадь обратно на тропу, послышался звук, мгновенно объяснивший причину суматохи и заставивший его положить руку на рукоять меча.

Послышался какой-то шорох и влажное чавканье — такие звуки издает барагун, или болотный балабол. Этих тварей осталось не так уж много. Они были порождением бывшего лорда-хранителя, который создал их, чтобы терроризировать население Камарга, до того как пришел граф Брасс. Граф со своими воинами почти полностью истребил племя монстров, однако те, что уцелели, научились охотиться по ночам, всеми способами избегая скопления людей.

Барагуны когда-то сами были людьми — до того, как попали в магические лаборатории бывшего лорда-хранителя. Оттуда они вышли монстрами восьми футов ростом. Невероятно крепкие, с кожей цвета желчи, они ползали по болоту на брюхе, поднимаясь только для того, чтобы наброситься на добычу и растерзать ее прочными, как сталь, когтями. А если им по счастливой случайности удавалось застигнуть врасплох одинокого путника, тут уж они обстоятельно наслаждались местью, отъедая конечности у живого еще человека.

Когда лошадь выбралась на гать, граф Брасс увидел впереди барагуна и закашлялся, ощутив его вонь. Широкий меч уже был у графа в руке.

Барагун услышал кашель и замер.

Граф Брасс спешился и встал между лошадью и монстром. Он взялся за широкий меч обеими руками и на негнущихся из-за медного доспеха ногах шагнул к чудовищу.

Барагун тут же приподнялся и замолотил по воздуху когтями, пытаясь напугать врага, и заверещал пронзительным, противным голосом. Графу Брассу это представление не показалось особенно впечатляющим — он в свое время повидал кое-что пострашнее. Однако он понимал, что его шансы выстоять в поединке с тварью невелики, ведь барагун видит в темноте, к тому же болота для него родной дом. Придется пойти на хитрость.

— Ты, вонючий комок грязи! — бросил он с насмешкой. — Я граф Брасс, враг вашего племени. Это я истребил ваш поганый род, это благодаря мне у тебя почти не осталось братьев и сестер. Скучаешь по ним? Хочешь отправиться за ними?

В переполненном яростью вопле барагуна, однако же, угадывалось некоторое сомнение. Монстр задергался всем телом, но к графу не двинулся.

Граф Брасс засмеялся.

— Ты, трусливое порождение магии, что скажешь?

Монстр разинул рот, пытаясь произнести бесформенными губами какие-то слова, однако ничего похожего на человеческую речь у него не получилось. Теперь он избегал встречаться взглядом со своим противником.

Граф Брасс нарочито беспечно воткнул большой меч в землю, опустив руки в кольчужных перчатках на рукоять.

— Вижу, тебе стыдно, что ты напугал лошадей, которые находятся под моей защитой, но я сегодня добрый и пощажу тебя. Уходи, и проживешь еще несколько дней. Если останешься, умрешь сейчас же.

Он говорил с такой уверенностью, что тварь шлепнулась брюхом обратно в грязь, однако не ушла. Граф выдернул меч и нетерпеливо шагнул вперед. Он сморщил нос от вони, исходящей от монстра, остановился и махнул рукой, приказывая тому убираться.

— Ступай в болото, в грязи тебе самое место! Сегодня я милостив.

Барагун ощерил слюнявую пасть, но все еще медлил.

Граф Брасс слегка нахмурился, оценивая ситуацию; знал — так запросто барагун не сдастся.

— Это выбираешь? — Он поднял меч.

Барагун начал было подниматься на задние лапы, однако момент был выбран идеально: тяжелый клинок глубоко вошел в шею монстра.

Тварь взмахнула обеими когтистыми руками, в невнятном вопле слились ненависть и страх. С металлическим скрежетом когти прочертили глубокие борозды по медному доспеху, заставив графа покачнуться. Пасть монстра раскрылась и захлопнулась в дюйме от человеческого лица; огромные черные глаза пылали злобой и, казалось, силились испепелить графа на месте. Тот шагнул назад, выдергивая меч из раны, встал поудобнее и ударил еще раз.

Хлынула черная кровь, и тварь снова испустила жуткий вопль, обхватив голову руками, словно бы в отчаянной попытке удержать ее на плечах. Но наполовину отсеченная голова запрокинулась набок, кровь хлынула вновь, и тело осело наземь.

Граф Брасс так и остался стоять, тяжело дыша и с угрюмым удовлетворением глядя на мертвое тело. Брезгливо отер с себя кровь чудовища, разгладил пышные усы тыльной стороной ладони и поздравил себя с тем, что, по-видимому, не утратил ни капли своей хитрости и боевых умений. Он изначально рассчитал все ходы этой битвы, сразу решив уничтожить барагуна. И отвлекал внимание твари до тех пор, пока не представился момент для удара. Ничего дурного в подобном обмане граф не видел. Если бы он дрался с монстром по-честному, скорее всего, сейчас не барагун, а он сам валялся бы без головы в грязи.

Граф Брасс глубоко вдохнул холодный воздух и шагнул вперед. Не без труда столкнув тело барагуна с дороги в трясину, он успокоил лошадь и вернулся в седло. Дальнейшая дорога в Эг-Морт прошла без лишних приключений.

Глава вторая

Иссельда и Боженталь

В свое время граф Брасс стоял во главе армий почти во всех знаменитых сражениях, он был той силой, что таилась за престолами половины правителей Европы. Он и приводил к власти, и уничтожал королей и принцев. Он был мастером интриги, человеком, чьего совета искали в любом деле, связанном с политической борьбой. Откровенно говоря, он был наемником, однако наемником с высокими идеалами, и в его мечтах на европейском континенте царили сплоченность и мир. Исходя из своих устремлений, он вступал в союз с любой силой, которую считал способной помочь ему в достижении цели. Не единожды он отказывался править империями, понимая, что живет в эпоху, когда империю можно собрать за пять лет и потерять за полгода, ибо история все еще пребывает в движении и при жизни графа едва ли успокоится. Он лишь желал немного направить историю в то русло, какое казалось ему самым правильным.

Устав от войн, от интриг и даже в некоторой степени от идеалов, престарелый герой в конце концов принял предложение народа Камарга и сделался их лордом-хранителем.

Эта древняя земля болот и озер лежала недалеко от побережья Срединного моря. Некогда она была частью такого государства, как Франция, однако теперь Франция превратилась в две дюжины герцогств с громкими названиями. Камарг с его просторными блеклыми небесами, расцвеченными оранжевым, желтым, алым и сиреневым, с его диковинками из туманного прошлого, с его неизменными традициями и обрядами чем-то тронул старого графа, и он возложил на себя задачу защищать принявшую его землю.

В своих путешествиях по всем дворам Европы он узнал множество тайн, и потому огромные угрюмые башни на границах Камарга теперь были оснащены куда более мощным и куда менее известным оружием, чем широкие мечи и огненные копья.

На южных границах болота постепенно переходили во взморье, и в маленькие порты иногда заходили корабли. Еще реже с них высаживались пассажиры — всё из-за особенностей камаргской почвы. Эти земли таили немало опасностей для неподготовленного человека: отыскать в болотах дорогу было непросто. Вдобавок сушу с трех сторон окружали горные цепи, поэтому те, кому хотелось попасть в Камарг, высаживались восточнее и нанимали лодку, чтобы подняться по Роне. Из-за всего этого сюда редко доходили вести из внешнего мира, а те, что доходили, обычно успевали изрядно устареть.

Собственно, отчасти именно по этой причине граф Брасс и обосновался здесь. Ему слишком долго пришлось вращаться в самом центре событий, затрагивавших многие страны и народы, и теперь он от души наслаждался своей изоляцией. Даже самые громкие потрясения большого мира не особенно его волновали. Когда он был молод, а Европу сотрясали войны, он водил в поход армии. Но теперь он ощущал только усталость от этих конфликтов и неизменно отказывал в помощи и совете всем тем, кто пытался привлечь его на свою сторону, — о чем бы его ни просили и что бы ни сулили взамен.

К западу от Камарга лежала островная империя Гранбретань, единственная стабильная в политическом отношении страна, где процветала полубезумная наука и вынашивались мечты о завоевании мира. Империя выстроила высокий, выгнутый дугой серебряный мост, вознесшийся над тридцатью милями моря, создавала боевые машины вроде металлических орнитоптеров, способных пролетать более сотни миль, и, казалось, помешалась на расширении своих территорий любыми средствами, включая черную магию. Но даже продвижение Темной Империи вглубь Европы не особенно беспокоило графа — он верил, что таков закон истории: нечто подобное должно время от времени случаться в мире, и лорд-хранитель Камарга видел немалые выгоды, какие можно извлечь из силы, пусть самой жестокой, если та способна объединить все противоборствующие стороны в единую нацию.

Подобный подход был философией практика, а не ученого мужа, философией жизненного опыта, и граф не видел причин для сомнений, пока Камарг, единственный предмет его забот, остается достаточно сильным, чтобы противостоять всей мощи Гранбретани.

Нисколько не опасаясь Империи, граф Брасс даже с некоторым отстраненным восхищением наблюдал, с какой жестокой неотвратимостью тень этого государства с каждым годом все больше и больше наползает на Европу.

Через Скандию и все северные страны тень протянулась, упав на многие известные города: Пари, Мунхейн, Вьен, Крахов, Кёнинсбург (плацдарм загадочной земли Московии). Огромный полукруг силы на основной части континента, полукруг, который становился все шире с каждым днем и должен был вскоре коснуться самых северных пределов княжеств Итальи, Мадьярии и Славии. Уже скоро, подозревал граф Брасс, владения Темной Империи протянутся от Норвежского моря до Срединного, и только Камарг не склонится перед ее властью. Он опирался на этот расчет еще тогда, когда вступал в должность лорда-хранителя Камарга вместо предыдущего хранителя, погрязшего в преступлениях мага с сомнительной репутацией, явившегося из земель булгар и разорванного в клочья своими же собственными стражниками.

Граф Брасс сделал Камарг неуязвимым как для нападения извне, так и для внутренних угроз. Хотя последние уцелевшие барагуны еще терроризировали жителей маленьких деревень, с прочими ужасами было покончено.

Теперь граф жил в теплом замке Эг-Морт, наслаждаясь простыми сельскими радостями, а народ впервые за много лет смог вздохнуть спокойно.

Замок, прозванный теперь замком Брасс, был выстроен несколькими веками раньше на рукотворной пирамиде, высоко возносившейся над центром древнего города. Сейчас пирамида была засыпана землей, а на ее террасах разбиты лужайки и сады, полные цветов, созревающих овощей и виноградных лоз. На прекрасно ухоженной траве резвились дети и прогуливались взрослые обитатели замка, здесь рос виноград, из которого делали лучшее в Камарге вино, а ярусом ниже произрастали фасоль, картофель, цветная капуста, морковь, латук и множество прочих привычных овощей, хотя были и более экзотические, например гигантские тыквенные помидоры, сельдерейные деревья и сладкие амброзины. Фруктовые деревья и кустарники почти круглый год снабжали замок плодами.

Замок был построен из того же белого камня, что и городские дома. Ввысь возносились резные башенки и зубчатые стены, возведенные настоящими мастерами, а с самых высоких башен можно было окинуть взглядом почти все земли, находящиеся под защитой лорда-хранителя. Толстое стекло на многих окнах покрывала причудливая роспись. Кроме того, замок был снабжен особой системой отдушин, подъемных блоков и задвижек; когда задувал мистраль, всё величественное здание начинало петь, и его музыка, подобная музыке органа, разносилась ветром на многие мили вокруг.

Замок смотрел сверху вниз на красные городские крыши и на арену для боя быков, которая, как говорили, была построена много тысяч лет назад еще ромеями.

Граф Брасс направил усталую лошадь по дороге, спиралью поднимающейся ко входу в замок, и крикнул стражникам, чтобы открывали ворота. Дождь ослаб, однако ночь была холодная, и граф с нетерпением ждал возможности согреться у очага. Спешившись во дворе и препоручив лошадь конюху, он тяжело протопал по ступеням, спустился по короткому коридору и оказался в главном зале.

Здесь в камине ревело высокое пламя, а перед ним в глубоких мягких креслах сидели дочь графа Иссельда и его старинный друг Боженталь. При появлении хозяина дома они поднялись ему навстречу, и Иссельда встала на цыпочки, чтобы поцеловать отца в щеку.

— Судя по всему, — улыбнулся Боженталь, дергая за веревку колокольчика, — тебе не повредит горячая еда. И одежда потеплее доспехов. Я распоряжусь.

Граф Брасс с благодарностью кивнул. Подойдя к огню, он стянул с себя шлем и с грохотом положил его на каминную полку, в то время как Иссельда уже опускалась на колени у его ног, чтобы распустить доспешные ремни и отдать поножи слуге. Эта девятнадцатилетняя красавица, в светлых волосах которой играли оттенки рыжего и золотого, походила на фею огня, стремительную и грациозную. Струящееся платье, словно сотканное из языков пламени, удивительно подходило к ее нежно-персиковой коже.

Второй слуга помог графу снять прочие части доспеха, и вскоре тот уже натягивал мягкие просторные штаны и рубаху из белой шерсти, поверх которой накинул льняной шлафрок.

Небольшой стол пододвинули к очагу, и он ломился от съестного: здесь были и бифштексы из местной говядины, к которым подали вкуснейший густой соус, и картофель, и салат. Над этим изобилием возвышался кувшин с глинтвейном. Граф Брасс, счастливо вздохнув, сел за стол и принялся за еду.

Боженталь стоял у огня, наблюдая за графом, а Иссельда свернулась клубочком в кресле напротив, дожидаясь, когда отец утолит первый голод.

— Милорд, — наконец с улыбкой проговорила она, — как прошел день? Все ли ладно в наших землях?

Граф Брасс кивнул с напускной серьезностью.

— Похоже на то, моя госпожа. Хотя из всех северных башен мне удалось посетить лишь одну. Пошел дождь, и я решил вернуться домой.

Он рассказал им о стычке с болотным балаболом. Иссельда слушала с округлившимися от страха глазами, а Боженталь как-то посерьезнел и поджал губы, его добродушное аскетичное лицо помрачнело. Знаменитый философ и поэт не всегда одобрял подвиги своего друга, вероятно, полагая, что граф Брасс сам ищет приключений на свою голову.

— Помнишь, — сказал Боженталь, когда граф завершил рассказ, — как сегодня утром я советовал тебе ехать вместе с фон Виллахом или с кем-нибудь еще.

Фон Виллах, старший офицер графа, был верным старым солдатом, участвовавшим с ним вместе почти во всех прежних переделках.

Граф Брасс рассмеялся, заметив кислую мину друга.

— С фон Виллахом? Он стал старым и медлительным, к тому же было бы жестоко тащить его с собой в такую погоду!

Боженталь натянуто улыбнулся.

— Он на пару лет моложе тебя…

— Возможно, но разве он смог бы в одиночку побороть барагуна?

— Дело не в этом, — твердо гнул свое Боженталь. — Если бы ты поехал с ним и с отрядом солдат, ты бы вообще не встретил барагуна.

Граф Брасс взмахнул рукой, обозначая окончание спора.

— Я должен поддерживать себя в форме, а не то превращусь в такую же развалину, как фон Виллах.

— Но у тебя имеются обязательства перед людьми, отец, — мягко вставила Иссельда. — Если тебя убьют…

— Меня не убьют! — Граф презрительно улыбнулся, словно смерть могла касаться кого угодно, но только не его.

В свете пламени его лицо напоминало отлитую из металла военную маску какого-то древнего варварского племени, в нем действительно было что-то, не подверженное течению времени.

Иссельда пожала плечами. Она унаследовала от отца многие черты, а также уверенность, что спорить с такими упрямцами, как граф Брасс, нет смысла. Боженталь однажды написал о ней в поэме, не предназначенной для широкой публики: «Она как шелк, что нежен, но не рвется…» — и сейчас, наблюдая за дочерью и отцом, с теплотой отмечал схожесть их черт и характеров.

Он и сменил тему:

— Я сегодня слышал, что всего полгода назад Гранбретань захватила провинцию Кёльн. Они распространяются как зараза.

— Довольно полезная для здоровья зараза, — отозвался граф Брасс, откидываясь в кресле. — Они хотя бы приносят с собой порядок.

— Порядок в политическом смысле — наверное, — с некоторым жаром возразил Боженталь. — Но едва ли это порядок нравственный или духовный. Их жестокость не знает предела. Они безумны. Их души больны пристрастием ко всему дурному и ненавистью ко всему благородному.

Граф Брасс пригладил усы.

— Подобное зло существовало и раньше. Да взять хотя бы того булгарского колдуна, моего предшественника. Он был точно таким же злодеем, как они.

— Булгарец был одиночкой. Так же, как и маркиз Пешт, Рольдар Николаефф и прочие. И они были исключениями; почти во всех случаях те люди, которых они увлекали за собой, в итоге восставали против них и уничтожали их. А вот Темная Империя — это целый народ, состоящий из подобных личностей, и то, что они творят, считается там нормальным. В Кёльне они развлекались тем, что распяли всех девочек в городе, оскопили всех мальчиков, а взрослых, желавших спасти свои жизни, заставили совокупляться друг с другом прямо на улицах. Это неестественная жестокость, граф, и это еще не самое худшее, на что они способны. Такие развлечения подрывают самые основы человечности.

— Подобные слухи сильно преувеличены, друг мой. И ты должен это понимать. Да что далеко ходить, меня самого обвиняли…

— Из того, что я слышал, — перебил Боженталь, — можно заключить, что слухи не преувеличены, а упрощены. Если их публичные деяния настолько ужасны, то чем они наслаждаются втайне от всех?

Иссельда вздрогнула:

— Страшно подумать…

— Вот именно, — сказал Боженталь, поворачиваясь к ней. — А тем, кто видел, страшно даже говорить об этом. Порядок, который они устанавливают, — лишь внешний, а хаос, приносимый ими, уничтожает души людей.

Граф Брасс пожал широкими плечами.

— Что бы они ни делали, всё это временно. А вот мир, объединенный их усилиями, это надолго, попомни мои слова.

Боженталь скрестил руки на обтянутой черной тканью груди.

— Цена слишком высока, граф Брасс.

— Не бывает слишком высокой цены! Что иначе мы получим? Княжества Европы, которые дробятся на всё более мелкие клочки? Война как постоянное явление в жизни простых людей? В наши дни лишь единицам удается прожить в мире с собой от колыбели до могилы. Всё меняется, и меняется непрестанно. Гранбретань по крайней мере предлагает стабильность!

— А страх? Не могу согласиться с тобой, дружище.

Граф Брасс, подавив зевок, налил себе бокал вина и осушил его.

— Ты слишком уж серьезно принимаешь последние события, Боженталь. Будь у тебя мой опыт, ты понимал бы, что подобное зло скоро проходит. Лет через сто мы увидим в Гранбретани самую справедливую и высокоморальную нацию.

Граф Брасс подмигнул дочери, однако она не улыбнулась в ответ, видимо, соглашаясь с доводами Боженталя.

— Они настолько погрязли во зле, что не хватит и ста лет, чтобы их исцелить. И судить об этом можно по одному лишь их виду. Эти украшенные драгоценностями звериные маски, которые они никогда не снимают. Эти нелепые одеяния, в которых они расхаживают даже в жару. Их позы, их походка — все выдает их сущность. Безумие они унаследовали от предков, безумие они передадут по наследству потомкам. — Боженталь хлопнул ладонью по стенке камина. — И наше бездействие лишь поощряет их. Нам нужно…

Граф Брасс поднялся со своего кресла.

— Нам нужно лечь в постель и поспать, друг мой. Завтра нас ждет бой быков — начинаются праздники.

Он кивнул Боженталю, легонько поцеловал дочь в лоб и вышел из зала.

Глава третья

Барон Мелиадус

В это время года, когда с летней страдой уже покончено, у жителей Камарга начинался сезон больших праздников. Дома украшали цветами, люди одевались в богато расшитые шелка и лен, молодые бычки свободно разгуливали по улицам, а стража маршировала в боевой выкладке. По вечерам в старинном каменном амфитеатре на краю города проводили бой быков.

Ряды сидений в амфитеатре были из гранита. Рядом с самой ареной, на южной стороне постройки, под крышей из красноватого сланца, возвышались резные колонны. Проемы между ними закрывали темно-коричневые и темно-красные занавеси, образуя ложу. Тут сидели граф Брасс, его дочь Иссельда, Боженталь и старый фон Виллах. По амфитеатру, уже заполнявшемуся народом, разносились оживленные разговоры, а также топот и сопенье быков в загоне.

Вскоре на дальней стороне амфитеатра шесть стражников в шлемах с плюмажами и в небесно-голубых плащах протрубили в фанфары. Звук медных труб эхом вторил топоту быков и радостным возгласам толпы. Граф Брасс вышел вперед.

При его появлении шум сделался громче, жители Камарга улыбались и вскидывали руки в знак приветствия. Когда гул поутих, граф произнес традиционную речь, знаменующую начало праздников:

— Древний народ Камарга, хранимый Судьбой от невзгод Трагического Тысячелетия, — тебе была дарована жизнь, так радуйся этой жизни сегодня! Все вы, чьих предков спас неистовый мистраль, очистивший небеса от ядов, принесших остальным смерть и страдания, восславьте сегодняшним празднеством приход Ветра Жизни!

И снова раздались ликующие крики, и фанфары протрубили во второй раз. Затем на арену вырвались двенадцать огромных быков. Высоко задрав хвосты, они носились по арене кругами, рога их блестели, ноздри раздувались, налитые кровью глаза сверкали. Это были лучшие боевые быки Камарга. Несколько лет их тренировали ради сегодняшнего представления, ради того часа, когда грозных животных выпустят против безоружных людей, и те попытаются сорвать гирлянды с их шей и рогов.

Вслед за быками галопом выехали конные стражники, помахали толпе и начали загонять стадо обратно под амфитеатр.

Когда им не без труда удалось вернуть каждого быка в его стойло, на арену выехал церемониймейстер, облаченный в радужный плащ и небесно-голубую широкополую шляпу, с золотым рупором в руках: ему предстояло объявить первый бой.

Усиленный и рупором, и стенами амфитеатра, голос человека походил на рев разъяренного буйвола. Церемониймейстер объявил кличку первого быка: Краснорог из Эг-Морта, владелец Понс Яшар, знаменитый заводчик, — а затем назвал имя старшего тореадора, Махтана Жюста из Арля. И почти в тот же миг, когда человек в радужном плаще покинул арену, из-под амфитеатра появился Краснорог — украшавшие его алые ленточки разлетались в стороны от могучего дыхания, а огромные рога вспарывали воздух.

Краснорог был гигантским животным, более пяти футов в холке. Он дергал хвостом из стороны в сторону, словно лев, и бросал злобные взгляды налитых кровью глаз на шумную толпу, приветствующую его. На арену полетели цветы, которые попали и на широкую белую спину быка. Он резко развернулся, выбивая пыль из арены и топча лепестки.

Затем легко и незаметно появился стройный, невысокий мужчина, одетый в черный плащ, подбитый алым шелком. Черный дублет тореадора был туго затянут, брюки расшиты золотом, а высокие сапоги из черной же кожи украшены серебром. У него было загорелое лицо, юное и нервное. Он сорвал с головы широкополую шляпу, кинул ее в амфитеатр и, изящно развернувшись, пошел к Краснорогу. Хотя Махтану Жюсту не было еще и двадцати, он уже успел обратить на себя внимание на предыдущих трех празднествах. И теперь дамы бросали ему цветы, а он галантно благодарил их за внимание, посылая в ответ воздушные поцелуи. Наконец он достаточно приблизился к сопящему быку; в следующий момент тореадор одним плавным движением сдернул свой плащ, демонстрируя алую подкладку, бык сделал несколько танцевальных па ему навстречу, снова засопел, нагнул голову.

И ринулся вперед.

Махтан Жюст отступил в сторону и вскинул руку, сорвав одну из лент с рогов быка. Толпа радостно зашумела и затопала. Краснорог стремительно развернулся и снова атаковал. И снова Жюст отступил в сторону в самый, как казалось, последний момент и снова сдернул ленту. Он зажал оба трофея белоснежными зубами, улыбнувшись сначала быку, а затем публике.

Снять первые две ленты, повязанные высоко на рогах, было сравнительно легко, и Жюст, зная об этом, схватил их как будто мимоходом. Теперь предстояло сдернуть те, что украшали основания рогов, а вот это уже куда опаснее.

Граф Брасс подался вперед в своей ложе, с восхищением наблюдая за тореадором. Иссельда улыбнулась:

— Правда, папа, он великолепен? Прямо танцор!

— Угу, танцует со смертью, — отозвался Боженталь с наигранной серьезностью.

Старик фон Виллах откинулся на спинку кресла, как будто заскучав от представления. Скорее всего, причина заключалась в том, что глаза его были уже не так остры, как когда-то, но он не хотел этого признавать.

Бык теперь шагал прямо на Махтана Жюста, который стоял у него на пути, уперев руки в бока и уронив плащ в пыль. Когда тот приблизился почти вплотную, Жюст высоко подпрыгнул, едва не коснувшись телом рогов, и, сделав сальто, перелетел через Краснорога. Тот зарылся копытами в пыль и с недоумением фыркнул, прежде чем повернуть голову на насмешливый голос тореадора, раздавшийся у него из-за спины.

Не дожидаясь, пока бык развернется, Жюст снова подпрыгнул, на этот раз вскочив на спину животному, и повис на одном роге, снимая ленту с другого. Миг спустя яростно брыкающийся бык сбросил его, швырнул на землю, однако Жюст перекатился и, помахав зрителям новым трофеем, успел подняться на ноги раньше, чем бык подскочил к нему.

Публика разразилась оглушительным гомоном: все хлопали и кричали, забрасывая арену яркими цветами так, что они казались сплошным покрывалом. Жюст теперь легко бежал по песку, и Краснорог гнался за ним.

Тореадор помедлил, как будто в сомнении, неторопливо развернулся на каблуках и изобразил удивление, увидев быка в шаге от себя. А в следующий миг снова прыгнул. Удача, однако, оставила его: Жюст зацепился за рог, разорвав дублет и потеряв равновесие. Опершись рукой о спину быка, он приземлился на арену.

Сознавая, что происходит, но не имея возможности подняться, тореадор снова перекатился, уходя от удара копытами. Недостаточно быстро: бык нагнул голову, ударил рогом в тело человека, и ярко-алые капли заблестели в солнечном свете, а толпа взвыла от жалости, смешанной с жаждой крови.

— Папа! — Иссельда схватила графа Брасса за руку. — Он же его убьет! Помоги ему!

Граф Брасс качнул головой, хотя невольно подался к арене всем телом.

— Это только его битва. Он рискует осознанно.

Тело Жюста взлетело высоко в воздух с раскинутыми в стороны, словно у тряпичной куклы, руками и ногами. На арену выскочили конники с длинными пиками, чтобы отогнать быка от его жертвы, но Краснорог отказывался сдвинуться с места — он возвышался над неподвижным телом тореадора, как хищный зверь, стоящий над добычей.

Граф Брасс перепрыгнул через борт арены раньше, чем успел осознать, что делает. В своем медном доспехе он бежал на быка, подобно металлическому великану.

Всадники посторонились, когда лорд-хранитель подскочил к зверю и, ухватившись за рога, начал теснить его, понемногу вынуждая отступать. На красном лице графа вздулись вены.

В следующий миг бык дернул головой, и ноги человека оторвались от земли, но хватки он не ослабил. То, как граф перенес вес своего тела на одну сторону, вынудило быка выгнуть шею и повернуть голову.

Над амфитеатром висела тишина. Иссельда, Боженталь и фон Виллах, бледные, перегнулись через край ложи. Напряжение разливалось в воздухе, пока лорд-хранитель Камарга, вновь обретя опору, постепенно усиливал нажим.

У Краснорога затряслись колени. Он зафыркал и заревел, дергаясь всем телом, но граф Брасс, дрожа от напряжения, давил на рога с неослабевающей силой. Мышцы у него на шее взбугрились, кожа покраснела еще сильнее, и даже усы и волосы, казалось, встали дыбом. Но бык постепенно слабел и наконец медленно опустился на колени.

Помощники подбежали, чтобы вынести раненого Жюста с арены, публика же по-прежнему хранила молчание.

Одним мощным рывком граф Брасс завалил Краснорога набок.

Бык, смирившись с поражением, лежал неподвижно, признавая в человеке своего повелителя, и не шевельнулся, даже когда тот отошел, — лишь поднял на графа затуманенный, недоуменный взгляд. Хвост слабо подергивался в пыли, широкая грудь вздымалась и опадала.

И зазвучали ликующие вопли.

И рев толпы достиг такой мощи, что, казалось, его слышит весь мир.

И люди вскочили на ноги, восхваляя своего лорда-хранителя неистовыми криками, а Махтан Жюст, пошатываясь и зажимая рану, подошел и благодарно пожал графу Брассу руку.

Иссельда в ложе плакала от гордости и облегчения, и даже невозмутимый Боженталь утирал скупую слезу. Лишь фон Виллах не прослезился, а только сурово кивал, одобряя подвиг своего командира.

Граф Брасс, улыбаясь дочери и друзьям, подошел к ложе, перемахнул через бортик и, радостно засмеявшись, помахал приветствовавшей его публике.

Затем он вскинул руки и, когда шум затих, обратился к народу:

— Я не заслуживаю оваций — аплодируйте лучше Махтану Жюсту. Это он добыл трофеи. Смотрите… — Он показал им пустые ладони. — У меня ни одной ленты!

Раздался смех.

— Так продолжим же праздник!

Боженталь успел взять себя в руки.

— Значит, друг мой, — наклонился он к графу, — ты по-прежнему будешь утверждать, что не участвуешь в чужих сражениях?

Тот улыбнулся.

— Как ты настойчив. Это же была всего-навсего мелкая стычка.

— Если ты по-прежнему мечтаешь увидеть объединенный континент, то для тебя все стычки в Европе мелкие. — Боженталь потер подбородок. — Разве не так?

Граф Брасс на мгновение посерьезнел.

— Возможно… — начал он, но потом покачал головой и рассмеялся: — До чего же ты коварен, Боженталь, вечно ставишь меня в тупик!

Но позже, когда они уже возвращались в замок, граф задумчиво хмурился.

Когда граф Брасс со свитой въехал во двор замка, к ним подбежал воин в тяжелых доспехах и указал на пышный экипаж; конюхи только-только начали распрягать черных жеребцов, щеголявших высокими плюмажами и попонами с незнакомым узором.

— Сир, — выдохнул воин, — пока вы были на празднике, в замок пожаловали гости. Высокие гости, хотя я и не уверен, что вы захотите их принять.

Граф неприязненно оглядел экипаж. Тот был выкован из темного золота, стали и меди, инкрустирован перламутром, серебром и ониксами. И походил на фантастического змея с рубиновыми глазами, когтистые лапы которого цеплялись за оси колес. Место для кучера было устроено в голове рептилии. Двери кареты украшали пышные гербы с изображением загадочных животных, оружия и символов, непонятных большинству людей, но одним видом вселяющих тревогу. Лорд-хранитель Камарга узнал и карету, и герб. Первая была творением рук безумных кузнецов Гранбретани, а второй вышивали на своих знаменах представители одного из наиболее влиятельных и снискавших чрезвычайно дурную славу семейств этого острова.

— Это барон Мелиадус из Кройдена, — проговорил граф Брасс, спешиваясь. — Что же за дела привели столь блистательного лорда в нашу маленькую провинцию?

В его голосе звучала ирония, не скрывавшая обеспокоенности.

— Боженталь, мы будем вежливы с ним, — предостерег граф поэта и философа, когда тот подошел и остановился рядом. — Мы покажем ему гостеприимство замка Брасс. И не станем затевать ссор с лордом из Гранбретани.

— Пока что, наверное, не станем, — неохотно, с видимым трудом смиряясь с необходимостью, отозвался Боженталь и вслед за другом поднялся по ступеням.

Иссельда и фон Виллах шли за ними.

Барон Мелиадус, в одиночестве дожидавшийся их в зале, был почти таким же рослым, как граф Брасс. Голову незваного гостя, подобно шлему, закрывала маска, изготовленная из неведомого темного металла и украшенная драгоценными камнями. На месте глаз блестели темно-синие сапфиры, а волчья пасть скалилась острыми, как иглы, зубами. В своих блестящих черных доспехах, полускрытых черным же плащом, барон вполне мог бы сойти за какое-нибудь из мифических звериных божеств, которым поклоняются народы за Срединным морем.

Когда хозяева замка вошли, он снял маску, явив миру бледное мясистое лицо с аккуратно подстриженной черной бородкой и усами. Волосы у него также оказались темными и густыми, а вот глаза — блеклыми, странного голубого оттенка. Оружия при бароне не было — вероятно, это означало мирные намерения гостя, как и его низкий приветственный поклон.

— Приветствую тебя, славный граф Брасс. — Его низкий голос звучал, однако же, довольно мелодично. — И прошу простить мое внезапное вторжение. Я высылал вперед гонцов, однако они опоздали — тебя уже не было в замке. Я барон Мелиадус Кройденский, глава ордена Волка, главнокомандующий армиями нашего великого короля-императора Хуона.

Граф склонил голову.

— Я наслышан о твоих великих подвигах, барон Мелиадус, и я узнал твой герб на дверцах экипажа. Добро пожаловать в замок Брасс. Жизнь у нас здесь самая простая, не сравнить с тем великолепием, какое, как я слышал, может позволить себе даже самый скромный житель вашей могущественной империи.

Барон Мелиадус улыбнулся.

— Твоя учтивость и гостеприимство, благородный герой, посрамили бы любого из этих гранбретанцев. Благодарю тебя.

Граф Брасс представил ему свою дочь; барон, явно потрясенный ее красотой, низко поклонился девушке и поцеловал руку. С Боженталем он держался уважительно, дав понять, что знаком с его трудами, зато голос поэта и философа подрагивал от напряжения — такие усилия он прилагал, чтобы не выйти за рамки приличий. Фон Виллаху барон напомнил о некоторых знаменитых баталиях, в которых отличился престарелый воин, и тот был заметно польщен.

Несмотря на безукоризненные манеры и изобилующие любезностями фразы, атмосфера в зале была напряженная. Боженталь первым извинился и вышел, вслед за ним потихоньку выскользнула Иссельда — барон проводил ее долгом взглядом — в сопровождении фон Виллаха, чтобы граф с гостем могли наедине обсудить дела.

Принесли вино и закуски, и мужчины устроились в тяжелых резных креслах.

Барон Мелиадус поглядел на графа поверх кубка с вином.

— Милорд, ты человек бывалый, — начал он. — Это видно по всему. И потому ты понимаешь, что мой визит вызван не одним только желанием полюбоваться красотами местной природы.

— Совершенно верно, — улыбнулся граф, — хотя для меня большая честь лично познакомиться с прославленным слугой великого короля Хуона.

— Для меня знакомство с тобой не меньшая честь, — отозвался барон Мелиадус. — Ты, без сомнения, самый прославленный в Европе герой, возможно, самый известный за всю ее историю. Даже удивительно, что ты все-таки оказался человеком из плоти и крови, а не статуей из металла.

Он рассмеялся, и граф Брасс рассмеялся вместе с ним.

— Мне везло. Судьба просто была ко мне благосклонна. Кому судить, хороша ли для меня эпоха, в которой мы живем, и хорош ли я для этой эпохи?

— Да ты философ не меньше своего друга сэра Боженталя, — заметил барон Мелиадус. — Я вижу, слухи о твоей мудрости и рассудительности, дошедшие до меня, совершенно справедливы. Мы в Гранбретани гордимся своей склонностью к философии, однако нам есть чему поучиться у тебя.

— Я лишь замечаю частности, — ответил на это граф Брасс, — а вот ты наделен талантом видеть целое.

По лицу Мелиадуса он старался угадать, к чему клонит его гость, однако лицо того оставалось непроницаемым.

— Частности-то нам и нужны. Если мы хотим, чтобы наши общие мечты осуществились как можно быстрее.

Теперь граф Брасс понял, зачем явился барон Мелиадус, однако не спешил об этом сообщать, лишь одарил гостя недоуменным взглядом и вежливо подлил ему вина.

— Наша судьба — править всей Европой, — сказал тот.

— Ваша судьба уже сбылась. И, как я предполагаю, в этом и состояли ваши мечты.

— Я рад, граф Брасс. О нас часто говорят неправду. Врагов у нас много, клеветнические слухи распространяются по всему миру.

— Меня не интересует, правдивы или лживы подобные слухи. Лично я верю лишь в ваши деяния.

— Так значит, ты не против расширения влияния нашей империи? — Барон Мелиадус посмотрел на графа с некоторой настороженностью.

— За одним только исключением, — улыбнулся граф Брасс. — За исключением земли, которую я защищаю, — Камарга.

— В таком случае, ты будешь рад обеспечить свою безопасность, заключив между нами договор о ненападении?

— Не вижу необходимости. Безопасность обеспечивают мои башни.

— Гм… — Барон Мелиадус уставился себе под ноги.

— Так ты ради этого прибыл, милорд? Предложить договор о ненападении? Даже альянс?

— В некотором роде, — кивнул тот. — В некотором роде альянс.

— Я, по большому счету, не стал бы ни препятствовать вам, ни поддерживать вас. Препятствовать я буду только в том случае, если вы нападете на мои земли. А поддержу я вас только в том, что Европе сейчас необходима объединяющая сила.

Барон Мелиадус задумался на минуту, прежде чем ответить.

— А если этой объединяющей силе угрожают?

Граф Брасс засмеялся.

— Не верю, что подобное возможно. Нет сейчас такой силы, какая была бы способна противостоять Гранбретани.

Барон Мелиадус поджал губы.

— Твоя уверенность справедлива. Нас самих уже несколько утомляет список наших побед. Но чем больше мы завоевываем, тем сильнее мы распыляем свои силы. Если бы мы знали дворы европейских монархов так же хорошо, как знаешь их, например, ты, мы бы лучше понимали, кому верить, а кому нет, и могли бы сосредоточить свое внимание на их слабостях. Например, в Нормандии у нас наместником великий герцог Зиминон. — Барон Мелиадус настороженно поглядел на графа Брасса. — Как по-твоему, это удачный выбор? Он добивался трона Нормандии, когда там еще сидел его кузен Джевелард. Доволен ли он своим положением?

— Зиминон, говоришь? — Граф Брасс улыбнулся. — Я помогал разбить его под Руаном.

— Знаю. Но что ты думаешь о нем самом?

Улыбка хозяина дома становилась все шире по мере того, как барон Мелиадус делался все настойчивее. Теперь граф точно знал, чего хотят от него гранбретанцы.

— Он отменный наездник и обожает женщин, — сказал он.

— Ну, это не поможет нам понять, до какой степени ему можно верить. — Барон поставил на стол кубок едва ли не с раздражением.

— Верно, — согласился граф Брасс.

Он взглянул на большие настенные часы над каминной полкой: золотые стрелки показывали одиннадцать, большой маятник размеренно покачивался из стороны в сторону, отбрасывая на стену подвижную тень. В следующий миг часы начали бить.

— Мы в замке Брасс рано ложимся, — произнес граф как будто невзначай. — Боюсь, у нас тут всё по-деревенски. — Он поднялся с кресла. — Слуга покажет отведенные тебе покои. Твою свиту разместят в смежной комнате.

Легкая тень пробежала по лицу барона Мелиадуса.

— Граф Брасс, мы знаем, что ты искушенный политик, ты мудр, тебе известны сильные и слабые стороны европейских дворов. Нам бы хотелось извлечь пользу из твоих знаний. Взамен мы предлагаем богатство, власть, безопасность…

— Первого и второго у меня достаточно, а в третьем я уверен, — мягко проговорил лорд-хранитель Камарга, дернув за шнур звонка. — Прошу прощения, я устал и хочу спать. У меня выдался насыщенный день.

— Прислушайся к доводу разума, мой дорогой граф, умоляю тебя. — Барону Мелиадусу явно приходилось делать над собой усилие, чтобы не выказать негодования.

— Надеюсь, ты погостишь у нас, барон, и расскажешь, что творится в мире.

Вошел слуга.

— Проводи нашего гостя в его комнаты, — велел граф Брасс слуге. И поклонился своему гостю: — Доброй ночи, барон Мелиадус. Завтрак в восемь. С нетерпением жду возможности продолжить утром нашу беседу.

Когда барон вышел из зала вслед за слугой, граф Брасс позволил себе улыбнуться открыто. Было приятно сознавать, что Гранбретань ищет его помощи — только он не собирался ее предоставлять. Он вовсе не стремился поссориться с Темной Империей и потому надеялся, что сумеет вежливо отклонить предложение ее посла. Барон ему в общем-то пришелся по душе. Похоже, их убеждения были во многом сходны.

Глава четвертая

Стычка в замке Брасс

Барон Мелиадус задержался в замке Брасс на неделю. После первого вечера ему удалось взять себя в руки, и больше он ничем не выказывал своего нетерпения, когда хозяин дома упорно отказывался выслушивать его речи о нуждах Гранбретани и связанных с ними выгодах.

Возможно, барон задержался в замке не только из-за своей миссии: он, не скрываясь, уделял много внимания Иссельде. С ней он становился бесконечно покладистым и куртуазным, и было очевидно, что Иссельда, не знакомая с интригами больших дворов, ему небезразлична.

Граф Брасс как будто не замечал этого. Как-то утром, прогуливаясь по верхней террасе замкового сада, Боженталь обратился к своему другу.

— Похоже, барону Мелиадусу мало склонить тебя на сторону Гранбретани, — заметил он. — Если я не ошибаюсь, у него на уме соблазн иного рода.

— А? — Граф Брасс отвлекся от созерцания ползучих лоз на нижней террасе. — Чего еще ему надо?

— Твою дочь, — негромко ответил Боженталь.

— Да ты что, Боженталь! — Граф засмеялся. — Тебе мерещится злой умысел и преступные намерения во всех поступках этого человека. Он же джентльмен, знатный дворянин. Которому, заметь, кое-что от меня нужно. Он не позволит себе променять честолюбивые устремления на какой-то флирт. Мне кажется, ты несправедлив к барону. Лично мне он нравится всё больше.

— В таком случае, милорд, сейчас самый подходящий момент, чтобы снова заняться политикой, — проговорил Боженталь с некоторым нажимом, хотя и не повышая голоса. — Ведь, похоже, твои суждения не так верны, как прежде.

Граф Брасс пожал плечами.

— Пусть так. А ты превращаешься в истеричную старуху. Пока что барон ведет себя безукоризненно. Я допускаю, что он впустую тратит здесь время, и хочу, чтобы он поскорее уехал, но, если у него имеются какие-то виды на мою дочь, он ничем себя не выдает. Конечно, он может желать брака с нею, чтобы связать меня с Гранбретанью кровными узами, однако Иссельда вряд ли согласится, да и я тоже.

— А вдруг Иссельда влюбилась в барона и он воспылал к ней страстью?

— Как она может влюбиться в барона Мелиадуса?

— В Камарге она редко видит мужчин столь утонченных и привлекательных внешне.

— Гм… — презрительно хмыкнул граф. — Если бы она влюбилась в барона, то сказала бы мне, разве не так? Я поверю в твои домыслы, когда услышу подтверждение из уст Иссельды!

Боженталь про себя недоумевал — то ли подобный отказ видеть правду продиктован глубоким нежеланием вникать в характер правителей Гранбретани, то ли это обычная неспособность отца заметить в своем чаде то, что совершенно очевидно для остальных. Боженталь решил впредь не спускать глаз с Иссельды и барона Мелиадуса. Он не верил, что граф в полной мере постиг суть человека, устроившего Льежскую резню и отдавшего приказ о разграблении Сабрука, человека, чьи извращенные вкусы вселяли ужас во всех сплетников от Нордкапа до Туниса. Как он уже говорил, его друг слишком долго прожил в провинции, вдыхая чистый деревенский воздух. И вот теперь не учуял вони порока, даже когда им повеяло более чем отчетливо.

Хотя граф Брасс с бароном Мелиадусом держался с отстраненной вежливостью, гранбретанец, кажется, хотел о многом ему рассказать. Судя по его словам, даже в тех землях, где еще не правила Гранбретань, находились недовольные дворяне и крестьяне, готовые пойти на тайную сделку с агентами Темной Империи: они обещали посодействовать падению противников Гранбретани с тем, чтобы получить свою долю власти из рук короля-императора. А амбиции гранбретанцев, похоже, простирались даже на Азию. За Срединным морем существовали хорошо организованные группы, готовые поддержать Темную Империю, когда настанет время для вторжения. Граф Брасс с каждым днем всё больше восхищался тактическими приемами Империи.

— Через двадцать лет, — говорил барон Мелиадус, — вся Европа будет наша. А через тридцать — вся Аравия и сопредельные страны. Через пятьдесят же у нас будет довольно сил, чтобы бросить вызов таинственной стране, которая на наших картах обозначена как Коммуназия…

— Старинное романтическое название, — улыбнулся граф Брасс, — говорят, это страна великой магии. Уж не там ли хранится Рунный посох?

— Да, так сказано в легенде: посох стоит на самой высокой в мире горе, где постоянно метут метели и воет ветер, и его оберегают древние волосатые люди неслыханной мудрости, росту в них десять футов, а лица у них обезьяньи. — Барон Мелиадус усмехнулся. — Но если верить слухам, то где только Рунный посох ни хранится — даже в Амарехе.

Граф покивал.

— Кстати об Амарехе; эти земли Империя тоже мечтает включить в свой состав?

Амарех был огромным континентом, который, как утверждали, лежит за морем на западе, и правили там существа, почти равные по силе богам. Они вели жизнь уединенную, умиротворенную, полную размышлений. Их цивилизацию тоже, по слухам, не затронули последствия Трагического Тысячелетия, в то время как остальной мир превратился в руины разной степени сохранности. Говоря об Амарехе, граф шутил, однако барон Мелиадус покосился на него, и его блеклые глаза загорелись.

— Почему нет? Я штурмовал бы и небесные врата, если бы нашел их.

Встревоженный, граф Брасс вскоре покинул его, впервые задумавшись, точно ли его решение сохранять нейтралитет так верно, как казалось ему до сих пор.

Иссельда, пусть и была так же умна, как ее отец, не обладала ни его жизненным опытом, ни способностью верно судить о людях. Даже дурная слава барона казалась ей притягательной, вдобавок девушка не могла поверить, что все слухи о нем правдивы. Ведь когда он мягко, благожелательно разговаривал с ней, превознося ее красоту и изящество, ей казалось, что перед ней человек самого кроткого нрава, лишь вынужденный казаться мрачным и безжалостным, чтобы соответствовать своему посту и своей роли в истории.

И вот теперь, уже третий раз со дня его прибытия, она выскользнула ночью из спальни, отправившись на свидание в западную башню, заброшенную после кровавой кончины предыдущего лорда-хранителя.

Свидания проходили вполне невинно: пожатие руки, легкий поцелуй, сказанные шепотом слова любви, разговоры о женитьбе. Не вполне уверенная, хочет ли на самом деле свадьбы, — Иссельда любила отца и чувствовала, что его глубоко огорчит подобное замужество, — она при этом не могла противиться знакам внимания, какие оказывал ей гость. Она даже не была уверена, что чувства, которые она испытывает к барону, и есть любовь, но ей нравилось волнующее чувство приключения, которое эти свидания дарили.

В эту ночь она легко и стремительно пронеслась по мрачным переходам, не зная, что за ней кто-то идет. Вслед за ней двигался человек в черном плаще и с длинным кинжалом в кожаных ножнах, зажатых в правой руке.

Иссельда взбежала по ступенькам винтовой лестницы, чувствуя, как сильно бьется сердце. Нежная полуулыбка тронула алые губы, и девушка вошла в маленькую каморку на башне, где ее уже ждал барон.

Он низко поклонился, а потом заключил ее в объятия, лаская нежное тело сквозь тонкий шелк ночной рубашки. На этот раз его поцелуи были настойчивее, настолько, что казались почти грубыми, и, отвечая на них, она вдыхала глубже, в то время как пальцы ее впивались в его широкую, затянутую в кожу спину. Его рука в этот раз опустилась ей на талию, затем на бедро, и на какой-то миг она прижалась к нему всем телом, а в следующий миг попыталась отстраниться, ощутив вдруг нахлынувший непривычный испуг.

Он обнимал ее, тяжело дыша. Луч лунного света упал в узкое окно и пробежал по его лицу, осветив нахмуренные брови и горящие страстью глаза.

— Иссельда, ты должна выйти за меня. Сегодня же ночью мы сбежим из замка, а уже завтра минуем пограничные башни. Твой отец не осмелится преследовать нас до Гранбретани.

— Мой отец осмелится на что угодно, — возразила она со спокойной убежденностью. — Но я чувствую, мой господин, что не желаю доставлять ему огорчения.

— О чем это ты?

— Я о том, что не выйду замуж без его благословения.

— А он его даст?

— Думаю, что не даст.

— В таком случае…

Она снова попыталась отстраниться, но его сильные руки крепко взяли ее за плечи. Вот теперь она по-настоящему испугалась, удивляясь, как недавняя страсть могла так быстро смениться страхом.

— Мне надо идти.

— Нет! Иссельда, я не привык, чтобы моим требованиям противились. Сначала твой упрямый отец отказывает мне в просьбе, теперь ты! Да я лучше убью тебя, чем позволю уйти без клятвы, что ты уедешь со мной в Гранбретань! — Он притянул ее к себе, силой вырывая поцелуй.

Она застонала, силясь высвободиться.

И в следующий миг темная фигура в плаще шагнула в каморку, выдергивая из ножен длинный кинжал. Сталь сверкнула в лунном свете; барон со злобой посмотрел на незваного гостя, однако не ослабил хватки.

— Отпусти ее, — приказал человек в черном. — Или я наплюю на свои принципы и убью тебя на месте.

— Боженталь! — зарыдала Иссельда. — Беги за отцом, тебе не хватит сил, чтобы сражаться с бароном!

Мелиадус засмеялся и отшвырнул Иссельду к стене башни.

— Сражаться? Да для тебя, философ, это будет не сражение, а бойня. Посторонись, и я уйду, но девушку я заберу с собой.

— Уходи один, — ответил Боженталь. — Уходи, я не желаю, чтобы твоя смерть была на моей совести. Но Иссельда останется здесь, со мной.

— Она уедет со мной сегодня же ночью, хочет она того или нет! — Мелиадус откинул полу плаща, показав короткий меч на бедре. — Посторонись, сэр Боженталь, иначе, клянусь, ты никогда не напишешь сонета об этом приключении!

Боженталь стоял, не шелохнувшись, нацелив кинжал в грудь барона.

Гранбретанец схватился за рукоять меча и выдернул его из ножен почти неуловимым движением.

— Последний шанс, философ!

Боженталь ничего не ответил, затуманенным взглядом следя за противником. Лишь рука, сжимавшая кинжал, едва заметно подрагивала.

Иссельда закричала. Высокий и пронзительный крик эхом разнесся по замку, а барон развернулся, зарычав от ярости, и поднял меч.

Философ прыгнул вперед, но клинок, направленный непривычной к оружию рукой, лишь соскользнул по тугой коже доспеха его противника. Презрительно рассмеявшись, Мелиадус нанес два быстрых удара, метя в голову и грудь, и Боженталь распластался на плитах пола, заливая их кровью. Иссельда снова закричала, на этот раз от ужаса и жалости, и попыталась воспротивиться барону, но тот вывернул ей руку так, что девушка задохнулась от боли, и перебросил через плечо. Он вышел из каморки в башне и принялся спешно спускаться по ступеням.

Чтобы добраться до отведенных ему покоев, барону предстояло миновать главный зал. Но стоило ему лишь войти, как от дальней стены послышался рык, и свет, что давали догорающие в камине поленья, обрисовал фигуру графа: одетый лишь в домашнее свободное платье, с широким мечом в руках, он преградил барону дорогу.

— Папа!

Гранбретанец оттолкнул Иссельду к стене и обнажил меч, готовясь к поединку с графом.

— Значит, Боженталь был прав, — проворчал тот. — Ты ответил на мое гостеприимство подлостью, барон.

— Я хочу твою дочь. Она меня любит.

— Это тебе только кажется. — Граф Брасс покосился на Иссельду, которая с плачем поднималась на ноги. — Защищайся, барон.

Тот нахмурился.

— У тебя широкий меч, а у меня клинок больше похож на шило. Кроме того, я не хотел бы биться с человеком твоего возраста. Мы наверняка можем договориться…

— Папа, он убил Боженталя!

Услышав это, граф Брасс затрясся от ярости. Шагнув к стене, возле которой была стойка с оружием, он выбрал самый длинный и самый ладный меч и бросил его барону. Сталь зазвенела о каменные плиты. Мелиадус отбросил свой клинок и подхватил с пола тот, что ему дали, теперь у него было преимущество: его защищала толстая выдубленная кожа, тогда как на графе была лишь льняная одежда.

Граф Брасс наступал, а барон парировал его удары. Словно лесорубы, намеренные свалить большое дерево, они пытались пробить защиту друг друга то с одной, то с другой стороны, тяжелые клинки взлетали в воздух, звон железа разносился по всему залу. На шум прибежали слуги и стражники, но никто из них не знал, что предпринять. К тому времени, как появился фон Виллах со своим отрядом, гранбретанцы поняли, что сильно уступают в численности, и решили не делать ничего.

Искры сверкали в темноте зала, пока двое могучих мужчин вели свою дуэль; широкие мечи поднимались и падали, разворачиваясь в разные стороны, ловкость встречалась с не меньшей ловкостью, сила — с силой. Лица бойцов блестели от пота, тяжелое дыхание заставляло ходить ходуном грудь.

В какой-то миг барону удалось зацепить противника, однако он всего лишь оцарапал кожу на плече. И тотчас же меч графа полоснул гранбретанца по боку — того спасла толстая кожа дублета. Бойцы наносили и парировали удары, клинки звенели, то и дело сталкиваясь. Казалось, это противостояние должно было оставить от обоих противников не больше, чем окровавленные лоскуты, однако стоило им отпрянуть друг от друга и изготовиться к продолжению схватки, как оказалось, что граф отделался лишь легким порезом на лбу и попорченной одеждой, из которой меч противника выхватил клок. А у барона сильнее всего пострадала распоротая на груди куртка, вдобавок один рукав теперь болтался на нитках.

Тяжелое дыхание бойцов и их топот смешивались с оглушительным лязгом клинков. Внезапно граф Брасс споткнулся о небольшой столик и упал на спину, широко раскинув ноги и выпустив из руки оружие, а барон, ухмыльнувшись, поднял меч. В тот же миг граф, перекатившись, схватил барона за ноги и свалил на пол.

Об оружии было забыто. Сцепившись врукопашную и скалясь от ярости, они катались по каменным плитам. Потом барон все же отпрянул и вскочил на ноги, однако граф Брасс, тоже успевший подняться и схватить оружие, неожиданно крутанул мечом. Его удар был такой силы, что клинок, которым барон пытался парировать, вырвался у того из руки и пролетел по всему залу, воткнулся в деревянную колонну и задрожал в ней, дребезжа, как струна.

— Ты убил моего лучшего и самого верного друга, — прорычал граф, занося широкий меч.

Барон медленно скрестил руки на груди, ожидая удара. Он не смотрел на противника, разглядывая пол под ногами, и в выражении его лица читалась скука.

— Ты убил его, и за это я уничтожу тебя.

— Граф Брасс!

Граф замер с вскинутым над головой мечом.

— Граф Брасс, он не убил меня. — Голос принадлежал Боженталю. — Он оглушил меня, ударив плашмя. Моя рана не опасна.

Боженталь пробился через толпу слуг, рукой зажимая рану на груди. На лбу у него красовался лиловый синяк.

Граф Брасс вздохнул.

— Благодари за это судьбу, Боженталь. И тем не менее… — Он развернулся и внимательно посмотрел на барона. — Этот подлец воспользовался моим гостеприимством, оскорбил мою дочь, ранил моего друга…

Барон Мелиадус поднял глаза на хозяина дома.

— Прости меня, граф Брасс. Признаю, мною двигала страсть к Иссельде, она затуманила мне разум, я был одержим ею, словно демоном. Я не просил о пощаде, когда ты собирался лишить меня жизни, но сейчас я прошу тебя понять, что одни только искренние человеческие чувства толкнули меня на то, что сделал.

Граф покачал головой.

— Я не могу простить тебя, барон. Я больше не стану слушать твои лживые слова. Ты покинешь замок Брасс в течение часа и к утру выедешь за пределы моих земель, иначе и тебя, и твоих слуг уничтожат.

— И ты рискнешь нанести оскорбление Гранбретани?

Граф пожал плечами.

— Я ничем не оскорблю Темную Империю. Если там узнают, как всё было на самом деле этой ночью, это тебя накажут за допущенные ошибки, а не меня — за желание восстановить справедливость. Ты провалил свою миссию. Это ты оскорбил меня, а не я — Гранбретань.

Барон Мелиадус больше ничего не сказал — кипя от бешенства, он отправился собираться в дорогу. Вскоре, униженный и разозленный, он сел в свой диковинный экипаж, и не прошло и получаса, как карета выехала из замковых ворот. Прощаться с хозяевами барон не стал.

Граф Брасс, Иссельда, Боженталь и фон Виллах стояли во дворе, провожая взглядом неудавшееся посольство.

— Ты был прав, Боженталь, — пробормотал граф. — Этот человек провел нас с Иссельдой. Я больше не стану принимать эмиссаров Гранбретани в замке Брасс.

— Ты осознал, что с Темной Империей надо бороться, разрушить ее? — с надеждой спросил философ.

— Этого я не говорил. Пусть творят, что хотят. Нас больше не побеспокоит ни Гранбретань, ни барон Мелиадус.

— Ты ошибаешься, — с твердой уверенностью отозвался Боженталь.

А в темноте своего экипажа, несясь сквозь ночь к северным границам Камарга, барон Мелиадус клялся сам себе самой таинственной и сакральной реликвией, какую только знал: Рунным посохом. Считалось, что этот утраченный артефакт хранит в себе все тайны судьбы. Барон клялся, что любыми средствами подчинит себе графа Брасса, будет обладать Иссельдой, а Камарг для всех его обитателей превратится в один большой костер.

Он поклялся Рунным посохом, и таким образом судьба барона Мелиадуса, графа Брасса, Иссельды и Темной Империи, а также всех, кто был сейчас и будет потом связан с событиями в замке, решилась раз и навсегда.

Пьеса была написана, сцена подготовлена, занавес поднят.

Лицедеям предстояло лишь разыграть свою судьбу.

Часть вторая

Тем, которые смеют клясться Рунным посохом, предстоит пожинать радость или страдание, вплетенные в узор судьбы, сложенный ими самими. Всего несколько раз за всю историю Рунного посоха произносились подобные клятвы, но ни одна не имела столь далеко идущих и ужасных последствий, как клятва отомстить, произнесенная бароном Мелиадусом Кройденским за год до того, как нынешнее воплощение Вечного Воителя, Дориан Хоукмун фон Кёльн, появилось на страницах этого древнего повествования.

Полная история Рунного посоха

Глава первая

Дориан Хоукмун

Барон Мелиадус вернулся под угрюмые башни Лондры, столицы Темной Империи, и почти год взвешивал все «за» и «против», прежде чем составить план. О своих обязанностях перед Гранбретанью он, разумеется, тоже не забывал. Все эти мятежи, которые необходимо подавить, и завоеванные города, которым надлежит дать урок. Грядущие битвы, которые требуется подготовить и выиграть, и марионеточные правительства, которым нужно объяснить, чего от них ждут.

Барон Мелиадус исполнял свой долг усердно и с долей изобретательности, однако его страсть к Иссельде и его ненависть к графу Брассу постоянно были с ним. Его карьера не пострадала от неудачной попытки склонить графа к союзничеству с Гранбретанью, но он все равно считал, что его планы грубо нарушены. Кроме того, он постоянно сталкивался с трудностями, какие с легкостью смог бы разрешить граф Брасс, согласись тот помочь. Каждый раз, когда возникала подобная проблема, у барона Мелиадуса тут же рождалась дюжина разных планов мести, однако ни один из них, кажется, не соответствовал полностью его упованиям. Он должен заполучить Иссельду, он должен заручиться помощью графа в европейских делах, он должен снести с лица земли Камарг, как и поклялся. Все эти желания противоречили друг другу.

В высокой обсидиановой башне над кроваво-красной рекой Тейм, по которой ходили, перевозя грузы с побережья, баржи из бронзы и черного дерева, метался по кабинету барон Мелиадус. Его окружали многочисленные вещи: выцветшие гобелены в коричневых, черных и синих тонах, модель Солнечной системы из драгоценных металлов и каменьев, глобусы и астролябии из чеканного железа, меди и серебра, мебель из темного полированного дерева, ковры с длинным ворсом цвета осенней листвы.

И вокруг, на всех стенах, на всех полках — повсюду стояли и висели часовые механизмы. Все они были безукоризненно синхронизированы, отбивали четверти, половины и полные часы, многие исполняли еще и музыку. Разных форм и размеров, из металла, дерева и каких-то иных, не столь привычных материалов, они были покрыты резьбой и порой настолько перегружены деталями, что определить по ним время становилось невозможным. Их привезли сюда из множества уголков Европы и Ближнего Востока — трофеи из десятков завоеванных провинций. Из всех своих сокровищ барон Мелиадус больше всего любил именно их — вся огромная башня, не говоря уже о кабинете, была занята часами. А на самой вершине башни красовался механизм с четырьмя циферблатами из бронзы, оникса, золота, серебра и платины, и, когда обнаженные женские фигуры в натуральную величину принимались отбивать время, ударяя молотками по огромным колоколам, гул разносился по всей Лондре. Коллекция барона не уступала по разнообразию такой же коллекции его зятя, Тарагорма, распорядителя во Дворце Времени, которого Мелиадус ненавидел до дрожи и которого по какой-то извращенной прихоти обожала его сестра.

Перестав метаться по кабинету, барон схватил со стола лист пергамента с последним донесением из провинции Кёльн — провинции, которой Мелиадус давал урок почти два года назад. Теперь казалось, что он несколько перестарался, потому что сын старого герцога Кёльнского (барон собственноручно выпустил тому кишки на главной площади столицы) возглавил армию мятежников и почти преуспел. Если бы не спешно присланная подмога в виде орнитоптеров, груженных длинными огненными копьями, Кёльн мог бы и вырваться на какое-то время из-под власти Темной Империи.

Однако орнитоптеры разметали войска юного герцога, а сам он был захвачен в плен. Вскоре его должны доставить в Лондру, чтобы знать Империи смогла насладиться его казнью. Очередная ситуация, где мог бы помочь совет графа Брасса. Ведь прежде чем решиться на открытый мятеж, герцог Кёльнский добровольно поступил на службу Темной Империи, был принят — и хорошо дрался во славу Гранбретани в Нюрнберге и в Ульме. Завоевав доверие Империи, он получил в свое распоряжение войско, состоявшее в основном из бывших солдат его отца, а потом вернулся в Кёльн и напал на провинцию.

Барон хмурился, потому что юный герцог подал пример, которому могли последовать другие. Он уже, как сообщалось в донесениях, считался героем в германских провинциях. Немногие отваживались противостоять Темной Империи так, как сделал он.

Вот если бы граф Брасс согласился…

Вдруг барон Мелиадус заулыбался — готовый план как будто сам собой возник в голове. Вероятно, молодого герцога Кёльнского можно использовать и в ином качестве, не делая из него развлечение для знати.

Он отложил пергамент и дернул за шнурок колокольчика. Обнаженная девушка-рабыня, с головы до ног покрытая красной краской, вошла и упала на колени, готовая выслушать приказ господина. Здесь, в башне, ему прислуживали только женщины: барон опасался предательства и не допускал к себе мужчин.

— Передашь сообщение главному надсмотрщику тюремных катакомб. Скажешь ему, что барон Мелиадус желает лично допросить заключенного Дориана Хоукмуна фон Кёльна, как только тот будет доставлен.

— Да, господин. — Девушка поднялась и попятилась к двери, а барон остался стоять, внимательно глядя в окно на реку, и тень улыбки блуждала на его пухлых губах.

Дориан Хоукмун, закованный в цепи из позолоченного железа, подобающие его положению — традиции Империи! — пошатываясь, спустился по сходням на набережную. Он моргал от вечернего света и с изумлением оглядывал гигантские, зловеще нависающие над Лондрой башни. Если бы ему были нужны доказательства врожденного безумия обитателей Темного острова, то сейчас он получил бы их в полной мере. В очертаниях зданий, даже в мазках краски и в резных украшениях ощущалось что-то противоестественное. И тем не менее всё вокруг свидетельствовало о великой силе, решительности и продуманности. Неудивительно, размышлял он, что постичь сущность народа Темной Империи так трудно: в немалой степени она являет собой парадокс.

Стражник, одетый в доспех белой кожи и шлем-маску из белого металла в виде голого черепа — форма ордена, к которому он принадлежал, — слегка подтолкнул узника. Толчок был совсем слабый, но Хоукмун всё же пошатнулся: он почти неделю ничего не ел. Разум его был затуманен, мысли витали где-то далеко, и молодой герцог с трудом сознавал важность происходящего. С того момента, как его захватили в плен в битве за Кёльн, никто не разговаривал с ним. Почти всё время он пролежал в темноте корабельного трюма, иногда черпая грязную воду из корыта, поставленного рядом. Он зарос щетиной, взгляд потускнел, длинные светлые волосы свалялись, разорванная кольчуга и штаны покрылись грязью. Кандалы докрасна натерли кожу на шее и запястьях, но боли он не чувствовал. На самом деле он вообще ничего не чувствовал, двигаясь как сомнамбула и глядя вокруг себя так, словно ему всё это снилось.

Он сделал два шага по кварцевой набережной, споткнулся и упал на одно колено. Стражники — теперь их было двое — подхватили его под руки и повели, поддерживая, к черной стене, которая возвышалась над набережной. В стене оказалась маленькая, забранная решеткой дверь, по бокам от которой стояли двое солдат в ярко-красных кабаньих масках. В ведении ордена Кабана находились все тюрьмы Лондры. Стражники обменялись несколькими словами на хрюкающем тайном языке своего ордена, один из них засмеялся, схватил Хоукмуна за руку и дернул узника вперед, пока второй стражник распахивал зарешеченную дверь.

Внутри было темно. Дверь за Хоукмуном закрылась, и на какой-то миг он остался в одиночестве. Потом в тусклом свете, исходившем от двери, появилась маска кабана, выполненная с куда большим мастерством, чем маски солдат. Вслед за ней возникло еще несколько таких же — и Хоукмуна поволокли в затхлую тьму, вниз, в тюремные катакомбы Темной Империи. Жизнь его, как он с безучастностью отметил, была, судя по всему, окончена.

Наконец впереди снова скрипнули дверные петли. Его втолкнули в маленькую комнату, захлопнули за ним дверь, и засов упал на место.

Воздух в подземелье был зловонный, пленка грязи покрывала каменные плиты. Хоукмун привалился к стене и мало-помалу сполз на пол. Он сам не понял, потерял ли сознание или заснул, но глаза его закрылись, и пришло забвение.

Еще неделю назад он был героем Кёльна — воином, бросившим вызов захватчикам, человеком тонкого, насмешливого ума, умелым бойцом. А гранбретанцы, не прилагая к тому особенных усилий, за какие-то семь дней превратили его в животное. Животное, у которого почти не осталось сил жить. Человек попроще стал бы угрюмо цепляться за остатки человеческого в себе, питался бы своей ненавистью, строил бы планы побега, но Хоукмун, лишившись всего, ничего уже не желал и ни к чему не стремился.

Быть может, он еще придет в себя; но если такое случится, это будет совсем не тот человек, что сражался в битве за Кёльн со столь дерзкой отвагой.

Глава вторая

Сделка

Свет факелов и блестящие звериные маски: ухмыляющийся кабан и оскалившийся волк, красный металл и черный, насмешливые глаза из белого алмаза и синего сапфира. Шорох тяжелых плащей и шепот голосов.

Хоукмун слабо вздохнул и закрыл глаза, затем снова открыл, когда шаги приблизились и Волк наклонился над ним, поднеся факел к лицу. Полыхнуло жаром, однако Хоукмун даже не попытался отстраниться.

Волк убрал факел.

— Сейчас нет смысла разговаривать с ним. Надо покормить, отмыть. Немного привести в порядок его рассудок.

Кабан с Волком ушли. Хоукмун закрыл глаза.

Когда он очнулся в следующий раз, его волокли по коридору, скупо освещенному факелами. В комнате, куда его привели, стояла кровать, застланная шелками и пышными мехами, на резном столике ждала своего часа еда. Ванна из какого-то переливающегося металла была полна горячей воды, и возле нее замерли в ожидании две рабыни.

С Хоукмуна сняли цепи и одежду, потом погрузили в воду, и рабыни принялись его купать, а какой-то человек с бритвой сбрил его бороду и остриг грязные волосы. Кожу защипало. Все это бывший герцог Кёльнский принимал равнодушно, пустой взгляд безучастно скользил по мозаичному потолку. Узник позволил надеть на себя тонкое, мягкое белье, шелковую рубаху и бархатные штаны, и понемногу его затопило смутное ощущение благодати. Но когда его попытались покормить — усадили за стол и запихнули в рот кусочек какого-то фрукта, — желудок сжался, и его вырвало. Наконец его напоили молоком, в которое было подмешано какое-то снадобье, и уложили в кровать.

Прошло несколько дней. Понемногу Хоукмун начал есть, следом пришло осознание редкой роскоши чувствовать себя живым. Он обнаружил в своем узилище оставленные для него книги; женщины, что приходили в его комнату, были готовы лечь с ним, стоило лишь пожелать. Но ничто из этого не влекло его.

Его разум, погрузившийся в спячку вскоре после пленения, долго и тягостно просыпался, а когда это все-таки случилось, прежняя жизнь показалась Хоукмуну сном. Как-то раз он открыл книгу, и буквы показались ему какими-то странными, хотя читались легко. Он не видел в них смысла, как не было его и в словах или предложениях, в которые они складывались, хотя трактат написал некогда ценимый им философ. Хоукмун пожал плечами и бросил книгу на стол. Одна из девушек-рабынь, заметив его жест, прижалась к нему всем телом и погладила по щеке. Он мягко отстранил ее и лег, заложив руки за голову.

После долгой паузы он спросил:

— Зачем я здесь?

То были первые произнесенные им слова.

— О, милорд, это мне неизвестно. — Судя по акценту, девушка была уроженкой Скандии. — Знаю лишь, что ты особенный пленник.

— Точнее, дичь, на которую хотят поохотиться лорды Гранбретани? — Его глубокий голос звучал сейчас совершенно безучастно.

Даже слова, которые он выговаривал, казались ему не более чем странными звуками. Он перевел взгляд, до того обращенный внутрь себя, на девушку, без особенного интереса отметив красоту ее сложения и длинные светлые волосы. И то, как она вздрогнула под его взглядом.

— Я ничего не знаю, милорд, — только то, что должна исполнять все твои желания.

Хоукмун вяло кивнул, оглядывая комнату.

— Наверное, меня готовят к какой-то пытке или публичной казни, — сказал он сам себе.

Здесь не было окон, но по затхлости воздуха Хоукмун определил, что по-прежнему находится под землей, вероятно, где-то в тюремных катакомбах. Время он отсчитывал по лампам — кажется, их заправляли раз в день. Прошло примерно две недели, прежде чем в его темнице снова появился Волк.

Дверь распахнули без всяких церемоний, и вошел рослый человек, затянутый с ног до головы в черную кожу, с длинным мечом в черных кожаных ножнах (и с черной рукоятью). Черная маска волка закрывала его голову целиком. Из-под нее зазвучал глубокий мелодичный голос, который узник едва расслышал тогда сквозь забытье:

— Что ж, похоже, наш пленник снова здоров духом и телом.

Рабыни поклонились и отступили. Хоукмун одним махом вскочил с кровати, с которой почти не вставал всё это время с самого первого дня.

— Прекрасно. Ты здоров, герцог Кёльнский?

— Да, — без выражения отозвался тот.

Он непринужденно зевнул и, решив, что в ногах правды нет, снова лег.

— Полагаю, ты узнал меня, — проговорил Волк с ноткой нетерпения в голосе.

— Нет.

— И даже не догадался?

Хоукмун не ответил.

Волк прошелся по комнате и остановился у стола, на котором возвышалась хрустальная ваза с фруктами. Затянутой в перчатку рукой он взял гранат и поднес к маске, словно изучая плод.

— А ты точно здоров, милорд?

— Мне кажется, да, — ответил Хоукмун. — Меня не покидает ощущение благополучия. Все мои потребности удовлетворяются по твоему, как я понимаю, приказу. И теперь, я полагаю, ты намерен отправить меня на казнь?

— И это нисколько тебя не тревожит?

Хоукмун пожал плечами.

— Рано или поздно всё закончится.

— Это может растянуться на целую жизнь. Мы, гранбретанцы, изобретательны.

— Жизнь — это не так уж и долго.

— В этот раз, как иногда бывает, — Волк перебросил гранат из руки в руку, — мы думали, не избавить ли тебя от неудобств.

На лице Хоукмуна не отразилось никаких чувств.

— Ты поразительно владеешь собой, милорд, — продолжал Волк. — И это странно, ведь ты до сих пор жив только из прихоти твоих врагов, тех самых, что казнили твоего отца столь позорной казнью.

Хоукмун чуть нахмурился, словно что-то припоминая.

— Это я помню, — проговорил он отстраненно. — Мой отец. Старый герцог.

Волк швырнул гранат на пол и поднял маску. Под ней оказалось красивое лицо с черной бородкой.

— Так это я, барон Мелиадус Кройденский, убил его. — На полных губах барона играла выжидательная улыбка.

— Барон Мелиадус?.. А… Убил его?

— Мужество совершенно покинуло тебя, милорд, — пробормотал барон Мелиадус. — Или же ты пытаешься провести нас в надежде, что тебе выпадет еще один шанс нас предать?

— Я устал. — Хоукмун поджал губы.

В глазах Мелиадуса читалось недоумение и почти что гнев.

— Я убил твоего отца!

— Да, ты говорил.

— Ладно! — Мелиадус в негодовании шагнул к двери, затем снова повернулся лицом к пленнику. — Я пришел сюда не для этого. Хотя весьма странно, что ты не выказываешь ни ненависти, ни желания отомстить.

Хоукмун уже порядочно заскучал и желал лишь, чтобы Мелиадус оставил его в покое. Исходившее от барона напряжение и эти реплики, без малого истеричные, раздражали его, как жужжанье комара раздражает человека, который хочет спать.

— Я ничего не чувствую, — ответил узник в надежде, что это вполне удовлетворит незваного гостя.

— В тебе не осталось силы духа! — сердито воскликнул Мелиадус. — Ни капли! Поражение и плен лишили тебя всего!

— Может быть. А сейчас я устал…

— Я хочу предложить тебе вернуть твои земли, — продолжал барон. — Совершенно самостоятельное правление в границах нашей Империи. Больше, чем мы когда-либо предлагали завоеванным территориям.

Вот теперь некоторое подобие заинтересованности отразилось на лице Хоукмуна.

— С чего бы?

— Мы хотим заключить с тобой сделку — к нашей обоюдной выгоде. Нам нужен человек ловкий и разбирающийся в искусстве войны — такой, как ты… — Барон Мелиадус с сомнением нахмурился. — Каким ты казался. И еще нам нужен человек, которому поверят те, кто не доверяет Гранбретани.

Он вовсе не так собирался предложить это соглашение, однако непонятное равнодушие Хоукмуна привело его в замешательство.

— Мы хотим дать тебе поручение. В награду — твои земли.

— Я бы хотел вернуться домой, — кивнул Хоукмун. — Луга моего детства…

Он улыбнулся каким-то своим воспоминаниям.

Потрясенный тем, что он ошибочно принял за проявление сентиментальности, барон Мелиадус отрезал:

— Что ты будешь делать там по возвращении, плести венки из маргариток или строить замки, нас не касается. Но вернешься ты только в том случае, если в точности выполнишь задание.

Обращенный внутрь себя взгляд Хоукмуна остановился на Мелиадусе.

— Милорд, ты, должно быть, думаешь, что я лишился ума?

— Не знаю. Но у нас есть способ выяснить это. Наши маги-ученые проведут проверку…

— Я совершенно нормален, барон. Возможно, нормальнее даже, чем когда-либо. Тебе не стоит опасаться меня.

Мелиадус возвел глаза к потолку.

— Во имя Рунного посоха, неужели никто не желает настоять на своем? — Он распахнул дверь. — Мы всё узнаем о тебе, герцог Кёльнский. Сегодня же за тобой придут!

После ухода незваного гостя Хоукмун так и остался лежать на кровати. Допрос быстро улетучился из его памяти, и он лишь смутно вспомнил о нем часа через два-три, когда стражники в масках кабанов вошли в комнату и велели ему идти за ними.

Хоукмуна вели через многочисленные коридоры, поднимавшиеся все выше и выше, пока путь им не преградила большая железная дверь. Один из стражников заколотил по ней древком огненного копья, и створка со скрипом отворилась, впуская свежий воздух и дневной свет. Снаружи уже ожидал отряд в пурпурных доспехах и плащах и в таких же пурпурных масках ордена Быка, скрывавших лица. Хоукмуна передали под их опеку, он огляделся по сторонам и увидел, что стоит посреди широкого двора, полностью покрытого, за исключением посыпанной гравием дорожки, прекрасным газоном. Газон был обнесен высокой стеной с узкими воротами, по стене вышагивали часовые из ордена Кабана. А дальше возвышались мрачные городские башни.

Миновав ворота, Хоукмун вместе со своим сопровождением вышел на узкую улицу, где уже ждал экипаж в форме двуглавой лошади из покрытого позолотой эбенового дерева. Когда герцог Кёльнский вместе с двумя безмолвными стражниками занял свое место внутри, экипаж тронулся. Сквозь щель в занавесках было видно башни, мимо которых они проезжали. Солнце садилось, и зловещий свет затопил город.

Наконец экипаж остановился. Хоукмун безучастно позволил стражникам вывести себя наружу и сразу же понял, что они прибыли во дворец короля-императора Хуона.

Дворец возносился ярус за ярусом, почти исчезая из виду в вышине. По углам его защищали четыре высокие башни, и эти башни светились темно-золотым. Стены императорской резиденции украшали барельефы, изображающие непонятные обряды, баталии, знаменитые эпизоды из долгой истории Гранбретани; тут же — горгульи, статуи, абстрактные орнаменты. Это гротескное, фантастическое сооружение возводилось не один век. В процессе создания использовались все мыслимые строительные материалы и краски, и потому строение сверкало смесью оттенков, охватывающих весь спектр. Никакой системы в выборе красок не было, не ощущалось даже попыток подобрать их в тон или по контрасту. Один цвет перетекал в другой, цепляя взгляд, оскорбляя разум. Дворец безумца, затмевающий в своем сумасшествии весь остальной город.

В воротах Хоукмуна ждали очередные стражники. Эти были в масках и доспехах ордена Богомола — ордена, к которому принадлежал сам король Хуон. Их замысловатые маски насекомых были усыпаны драгоценными камнями, блестели усики из платиновой проволоки, фасеточные глаза масок сверкали десятками разных самоцветов. Сами солдаты отличались долговязостью, тонкими ногами и руками, и их стройные тела защищали доспехи, похожие на черно-зеленый, отливающий золотом панцирь насекомого. Когда стражники заговорили друг с другом на своем тайном языке, послышались щелчки и шорох.

Первый раз за все это время Хоукмун заволновался, когда его повели его по длинным дворцовым переходам. Стены коридоров были отделаны листами темно-малинового металла, в котором отражались искаженные силуэты идущих.

Наконец они добрались до просторного зала с высоким потолком. Темные стены были пронизаны белыми, зелеными и розовыми прожилками. Словно мрамор. Но эти прожилки постоянно перемещались и поблескивали, меняя размер стен и потолка.

Пространство зала, протянувшегося на добрую четверть мили в длину и почти на столько же в ширину, было через равные промежутки заставлено какими-то устройствами, внешне похожими на машины, назначения которых Хоукмун не понимал. Как и всё, увиденное им с момента прибытия в Лондру, эти механизмы были изготовлены из драгоценных металлов и полудрагоценных камней и богато украшены, а в их инструментах Хоукмун не смог различить ничего хотя бы отдаленно знакомого.

Многие детали этих устройств двигались — отмечали, считали, измеряли, — управляемые людьми в масках ордена Змеи. Ордена, состоявшего исключительно из магов и ученых на службе короля-императора. Они кутались в пятнистые плащи с надвинутыми на лица капюшонами.

По главному проходу к пленнику пошел, жестом отослав стражников, человек в богато украшенной маске. Судя по ней, а также по его выправке и манере держаться, этот гранбретанец занимал высокое положение. Возможно, высшее в своем ордене.

— Господин герцог, приветствую тебя.

Они обменялись неглубокими поклонами.

— Я барон Калан Витальский, Верховный ученый короля-императора. Ты будешь моим гостем день или два. Добро пожаловать в мои покои и мои лаборатории.

— Благодарю тебя. Что я должен делать? — рассеянно отозвался Хоукмун.

— Прежде всего я приглашаю тебя отобедать со мной.

Барон Калан изящным жестом предложил Хоукмуну идти вперед. Они миновали длинный зал, проходя мимо любопытнейших конструкций, пока не оказались перед дверью, за которой, очевидно, находились личные покои барона.

Стол был уже накрыт. По сравнению с тем, чем питался Хоукмун последние две недели, еда оказалась простая, но умело приготовленная и вкусная. Когда с обедом было покончено, барон Калан, уже снявший шлем-маску и показавший бледное лицо человека средних лет с жидкой белой бородой и редеющей шевелюрой, налил им вина.

Превосходного вина — не мог не признать Хоукмун, едва пригубив.

— Мое собственное изобретение, — усмехнулся барон Калан.

— Я ничего подобного не пробовал, — сказал Хоукмун. — Что за виноград?

— Не виноград — зерно. И совершенно другой процесс производства.

— Крепкое.

— Крепче большинства вин, — согласился барон. — Итак, герцог, мне поручили выяснить состояние твоего здоровья, оценить характер и решить, сможешь ли ты сослужить службу его величеству королю-императору Хуону.

— Именно это и сказал мне барон Мелиадус. — Хоукмун слабо улыбнулся. — Мне будет интересно узнать твои выводы.

— Гм… — Барон Калан внимательно посмотрел на Хоукмуна. — Мне ясно, почему тебя поручили мне. Должен признать, ты кажешься рациональным.

— Благодарю покорно. — Под влиянием странного вина к Хоукмуну вернулась часть его прежней ироничности.

Барон Калан потер лоб и зашелся едва слышным сухим кашлем. Он вообще сделался каким-то нервозным, стоило ему снять маску. Молодой герцог и раньше замечал, что подданные Гранбретани предпочитают по возможности не открывать лиц — вот и Калан все же потянулся за вычурной змеиной головой своего орденского облачения. Хотя, как слышал Хоукмун, гранбретанцы считают подобное нарушением этикета, он сделал вид, что нисколько не удивлен жестом барона. По крайней мере, тот сразу же перестал кашлять и заметно расслабился.

— Мой дорогой герцог, — послышался шепот из-под маски, — кто я такой, чтобы судить, что есть здравый ум? Есть и такие, кому Гранбретань кажется безумной…

— Не может быть.

— Но так и есть. Люди с притупленным восприятием не в силах увидеть весь грандиозный план, они сомневаются в величии нашего высокого похода. И даже говорят, что это мы безумны, ха-ха! — Барон Калан поднялся. — Ну а теперь, если ты не против, начнем предварительные исследования.

Они вновь прошли через машинный зал и оказались в следующем, что был лишь немногим меньше. Стены — такие же темные — пульсировали энергией, постепенно меняя цвет с фиолетового на черный и обратно. Здесь стояла всего одна машина: сложное сооружение из светящегося сине-красного металла со множеством выступов, рукоятей и деталей. На той части конструкции, что напоминала строительные леса, висело что-то вроде огромного колокола. За панелью управления сидело человек десять в форме ордена Змеи, и в их металлических масках смутно отражалось пульсирующее свечение стен. Гул, исходящий от машины, заполнял зал: едва слышное позвякивание, стон, шипение… машина дышала, как живое существо.

— Вот наша интеллектуальная машина, — с гордостью сказал барон Калан. — Она и будет тебя проверять.

— Какая большая, — произнес Хоукмун, подходя ближе.

— Одна из самых больших. Но так нужно. Она предназначена для сложной работы. Результат научной магии, мой дорогой герцог, а вовсе не произнесенных наудачу заклинаний, как это принято на Континенте. Именно наша наука дает нам главное преимущество перед более слабыми народами.

Хмель выветривался, и Хоукмун постепенно вновь превращался в того человека, каким стал в тюремных катакомбах. Он делался все более отстраненным и, когда его подвели и поставили под колоколом, который сразу же начал опускаться, почти не испытывал ни тревоги, ни любопытства.

Наконец колокол полностью скрыл его, а мясистые стенки задвигались, облегая тело подобием непристойного объятия. Дориан Хоукмун, сражавшийся в битве за Кёльн, пришел бы в ужас, но человек, переродившийся в подземельях Лондры, ощущал лишь смутное нетерпение и дискомфорт. Ему показалось, что в голову что-то заползает — словно невероятно тонкие провода проникли в череп и ощупью скользнули по его мозгу. Следом на него обрушились галлюцинации: яркие океаны красок, искаженные лица, неестественно изогнутые здания и растения. Дождь из драгоценных камней шел целую вечность, а потом черные ветра ударили его по глазам, но их разметал бурный океан — и в тот же миг замерз прямо в движении. Бесконечно ласковые и добрые животные. И невыносимо нежные женщины. Между этими видениями всплывали отчетливые воспоминания из его детства и последующей жизни вплоть до того мига, как он вошел в машину. Кусочек за кусочком воспоминания соединялись друг с другом, пока всё его прошлое не развернулось перед ним, но он по-прежнему не ощущал ничего, о былых чувствах вспоминая разумом, но не сердцем. Когда в конце концов стены колокола отпустили его, а сам механизм поехал вверх, Хоукмун, по-прежнему бесстрастный, остался стоять. Ему казалось, будто он видел чью-то чужую жизнь.

Калан взял его за руку и отвел в сторону.

— Предварительные исследования показывают, что ты более чем нормален, дорогой герцог, если я, конечно, правильно прочел данные. Все подробности интеллектуальная машина выдаст через несколько часов. Теперь тебе нужно отдохнуть, а завтра утром мы продолжим наши исследования.

На следующий день Хоукмуна снова заключили в объятия интеллектуальной машины, только на этот раз он лежал на спине, вытянувшись во весь рост, и глядел в потолок, пока перед глазами сменялись разные картины. Затем эти картины появлялись на экране.

На лице Хоукмуна не отражалось никаких чувств. Он пережил серию галлюцинаций, оказываясь в самых опасных ситуациях: ему приходилось спасаться от океанского упыря, от лавины, от трех вооруженных мечами противников. Он делал вынужденный выбор между прыжком с третьего этажа и смертью в пожаре. И каждый раз спасался, проявляя храбрость и смекалку, хотя его реакции были механическими, а не подсказанными страхом. Множество подобных тестов было проделано, он прошел все, ни разу не выказав ни одной сильной эмоции. Даже когда интеллектуальная машина заставляла его смеяться, плакать, ненавидеть или любить, это было не чем иным, кроме как физиологией.

Наконец Хоукмуна выпустили из машины, и он увидел перед собой змеиную маску барона Калана.

— Складывается впечатление, что ты каким-то странным образом слишком уж нормален, дорогой герцог, — зашептал барон. — Парадокс, верно? Да-да, слишком нормален. Как будто какая-то часть твоего разума вовсе исчезла, отсоединилась от тебя. Однако мне остается лишь доложить барону Мелиадусу, что ты представляешься мне в высшей степени подходящим для его целей — конечно, если будут предприняты некоторые предосторожности.

— Что у него за цели? — спросил Хоукмун без особого интереса.

— Об этом он расскажет сам.

Вскоре после этого барон Калан ушел, а два стражника из ордена Богомола повели Хоукмуна через лабиринт коридоров. Наконец они дошли до серебряной, отполированной до блеска двери, за которой оказалась беспорядочно заставленная мебелью комната. Стены, пол и потолок сплошь состояли из зеркал, и только одинокое окно в человеческий рост было лишено чужих отражений. Оно вело на балкон, с которого можно было бы любоваться городом, а рядом с проемом стоял человек в черной волчьей маске. Барон Мелиадус.

Барон обернулся и, жестом отпустив стражников, потянул за шнурок — на зеркальные стены опустились гобелены. Впрочем, Хоукмун по-прежнему мог увидеть свое отражение в потолке. Или в гладких полах, если бы он того пожелал. Но смотреть в окно было интереснее.

Густой туман заволакивал город, охватывая башни черно-зелеными завитками и заслоняя реку. Был вечер, солнце почти село, и башни походили на диковинные рукотворные скалы, торчавшие из доисторического моря. Если бы оттуда вынырнула гигантская рептилия и уставилась своим глазом в покрытое грязными потеками окно, он и тогда не нашел бы ничего удивительного.

Когда зеркальные стены закрылись, в комнате сделалось еще мрачнее, потому что здесь не было источников света. Барон, стоя в раме окна, бормотал что-то самому себе, не обращая на Хоукмуна внимания.

Откуда-то из недр города донесся разнесенный туманом и сразу же оборвавшийся искаженный крик. Барон Мелиадус снял волчью маску и внимательно посмотрел на Хоукмуна, которого уже почти не было видно в сумеречных тенях.

— Подойди к окну, милорд.

Хоукмун шагнул к нему, пару раз поскользнувшись на коврах, которые частично закрывали зеркальный пол.

— Итак, — начал Мелиадус, — я переговорил с бароном Каланом, и он сообщил мне о загадке, о психическом состоянии, какое он не в силах объяснить. Он сказал, что часть тебя как будто умерла. Отчего она умерла, хотелось бы мне знать? От горя? От унижения? От страха? Я не ожидал, что возникнут подобные осложнения. Я надеялся заключить соглашение, как мужчина с мужчиной, обменять кое-что ценное для тебя на услугу, которую ты окажешь мне. Хотя я не вижу причин, почему бы мне не получить эту услугу, я теперь не вполне уверен, как подойти к вопросу. Ты согласишься на сделку, дорогой герцог?

— Что тебе нужно? — Хоукмун смотрел мимо барона, на темнеющее небо за окном.

— Ты слышал о графе Брассе, старом вояке?

— Да.

— Он теперь лорд-хранитель, защитник провинции Камарг.

— Это я тоже слышал.

— Он проявил упрямство, противясь воле короля-императора, нанес оскорбление Гранбретани. Мы хотим вернуть ему здравомыслие. Чтобы это сделать, необходимо похитить его дочь, которую он обожает, и привезти ее в Гранбретань в качестве заложницы. Он не поверит ни одному нашему посланцу и даже просто чужаку, зато он наверняка слышал, как ты проявил себя в битве за Кёльн, и, несомненно, сочувствует тебе. Если бы ты появился в Камарге, спасаясь от Империи, он, скорее всего, принял бы тебя. А для человека твоих способностей не составит труда подгадать верный момент, схватить девчонку и доставить ее к нам. За пределами Камарга мы, само собой, сможем оказать тебе всяческую поддержку. Камарг маленький. Ты с легкостью ускользнешь.

— Это всё, чего вы от меня хотите?

— Именно так. И взамен мы вернем тебе твои земли, чтобы ты правил ими как тебе будет угодно, до тех пор пока ты ни словом, ни делом не выступаешь против Темной Империи.

— Мой народ страдает под властью Гранбретани, — неожиданно проговорил Хоукмун, словно его осенило. Он говорил без жара, но как человек, принявший некое моральное решение. — Людям будет лучше, если править стану я.

— Ага! — улыбнулся барон Мелиадус. — Значит, сделка кажется тебе разумной!

— Да, хоть я и не верю, что ты выполнишь свою часть.

— Почему же нет? Нам только на руку, если страной, доставляющей беспокойство, будет править человек, которому доверяет народ — и которому мы тоже можем доверять.

— Я поеду в Камарг. Я расскажу им твою легенду. Я украду девушку и привезу в Гранбретань. — Хоукмун вздохнул и посмотрел на барона. — Почему бы и нет?

Сбитый с толку странными манерами Хоукмуна и не привыкший иметь дело с подобными личностями, Мелиадус нахмурился:

— Мы не можем быть до конца уверены, что ты не ведешь какую-то сложную игру, пытаясь сбежать. Хотя интеллектуальная машина до сих пор была безукоризненно точна, не исключено, что ты владеешь некой тайной магией, обманувшей ее.

— Я ничего не знаю о магии.

— И я тебе верю — почти. — Голос барона немного повеселел. — Но нам нет нужды опасаться — существует прекрасное средство от любого предательства с твоей стороны. Средство, которое либо приведет тебя обратно, либо убьет, если мы поймем, что тебе больше нельзя доверять. Это устройство было недавно открыто бароном Каланом, хотя, насколько я понимаю, изобрел его не он сам. Называется оно Черный Камень. Завтра ты получишь его. А сегодня переночуешь во дворце — тебе отведены комнаты. Перед отъездом ты удостоишься чести предстать перед его величеством королем-императором. Немногим чужестранцам так повезло.

После этих слов Мелиадус вызвал стражников в масках насекомых и приказал им отвести Хоукмуна в его покои.

Глава третья

Черный Камень

На следующее утро Дориана Хоукмуна снова отвели к барону Калану. Змеиная маска как будто цинично усмехалась, глядя на него, но сам барон почти ничего не сказал. Лишь провел его через анфиладу комнат и залов до помещения с простой стальной дверью — первой из тех трех, что отделяли от остального мира маленькую, ослепительно яркую комнату со стенами из белого металла. Середину комнаты занимала машина поразительной красоты. Она почти целиком состояла из нежных паутинок, красных, золотых и серебряных, которые принялись гладить лицо Хоукмуна, даря ощущение человеческого тепла и жизненной силы. Нити, двигавшиеся как будто от дуновения легкого ветерка, издавали едва слышную музыку.

— Она как будто живая, — сказал Хоукмун.

— Она и есть живая, — с гордостью прошептал барон Калан. — Она живая.

— Это какое-то животное?

— Нет, это порождение магии. Даже я не вполне понимаю, что это на самом деле такое. Я построил ее по описанию из гримуара, который много лет назад купил у одного восточного человека. Это машина Черного Камня. И очень скоро ты сведешь с нею близкое знакомство, дорогой герцог.

Где-то в глубине души Хоукмун ощутил слабую волну страха, но она даже не докатилась до поверхности его сознания. Он позволил красным, золотым и серебряным нитям гладить себя.

— Это еще не всё, — сказал Калан. — Она должна раскрутить Камень. Подойди ближе, милорд. Войди внутрь. Боли ты не почувствуешь, обещаю. Она должна раскрутить Черный Камень.

Хоукмун повиновался барону, паутинки зашелестели и начали петь. Он был оглушен, ослеплен мельтешением красного, золотого и серебряного.

Машина Черного Камня ласкала Хоукмуна, вроде бы оказавшись внутри него: она стала им, а он — ею. Он пел, и это его голос был музыкой паутинок; он двигался, и это его конечности превращались в тонкие нити.

Внутри головы возникло какое-то давление, и его тело затопило чувство бесконечного тепла и мягкости. Он плыл куда-то, лишившийся ощущения телесности и времени, но знал, что машина творит что-то из своей собственной субстанции, раскручивает это и оно становится все тверже и плотнее. Потом машина поместила это в центр его лба, отчего ему показалось, будто он внезапно обрел третий глаз и увидел мир совершенно иначе. Постепенно ощущение померкло, и Хоукмун взглянул на барона Калана, а тот даже снял маску, чтобы не упустить ни единой детали.

Внезапно резкая боль пронзила голову Хоукмуна и в то же мгновение отступила. Он посмотрел на машину: краски ее поблекли, а паутинки как будто съежились. Поднеся руку ко лбу, он с содроганием ощутил, что там появилось что-то новое, доселе ему незнакомое. Твердое и гладкое, теперь оно было частью его самого.

Барон Калан смотрел озабоченно.

— Ну? Ты ведь не сошел с ума? Я был уверен в успехе! Ты ведь не сумасшедший?

— Я не сумасшедший, — ответил Хоукмун. — Но мне кажется, что я боюсь.

— Ты постепенно привыкнешь к Камню.

— Так это Камень у меня в голове?

— Да-да. Черный Камень. Погоди-ка. — Калан развернулся и отдернул в сторону занавес из алого бархата, за которым оказалась плоская овальная пластина из кварца фута два в высоту. На молочной поверхности начало сгущаться какое-то изображение, и спустя мгновение Хоукмун уже смотрел, как Калан-из-видения вглядывается в картину, возникшую на полированном кварце. Это походило на какую-то бесконечность.

Стоило пленнику чуть повернуть голову, как видение тоже немного изменилось.

Калан был в восторге:

— Смотри, он работает. Что видишь ты, то видит и Камень. Куда бы ты ни отправился, мы увидим всё и всех, кто встретится тебе на пути.

Хоукмун попытался заговорить, но не смог: горло сжалось, как будто какая-то сила выдавила воздух из легких. Он снова коснулся теплого камня, на ощупь так похожего на живую плоть.

— Что вы со мной сделали? — наконец проговорил он своим обычным, безразличным тоном.

— Мы всего лишь обеспечили твою верность, — захихикал Калан. — Ты забрал у машины частицу жизни. И если мы пожелаем, то сможем перелить всю жизнь из машины в Камень, и тогда…

Хоукмун поднял занемевшую руку и коснулся руки барона.

— Что будет тогда?

— Он сожрет твой разум, герцог Кёльнский.

Барон Мелиадус поторапливал Дориана Хоукмуна, пока они шли по сверкающим коридорам дворца. Теперь на поясе у герцога висел меч, а одежда и доспехи весьма походили на прежние, времен битвы за Кёльн. Хоукмун сознавал присутствие камня у себя в голове, зато мало различал то, что его окружало. Постепенно коридоры становились всё шире, пока не достигли ширины городских улиц, а вдоль стен стояли часовые в масках ордена Богомола. Впереди показались массивные двери, сплошь покрытые мозаикой из драгоценных каменьев.

— Сейчас ты предстанешь перед королем-императором, — бросил барон.

Двери медленно отворились, открывая взгляду всё великолепие тронного зала, едва не ослепившего Хоукмуна своей роскошью. Свет и музыка наполняли десятки галерей, уступами возносившихся до самого выгнутого куполом потолка; на них были закреплены блистающие знамена пятисот самых славных фамилий Гранбретани. Вдоль стен и на галереях, вскинув в приветственном салюте огненные копья, застыли солдаты ордена Богомола: в масках насекомых, в черно-зеленых панцирях с золотой искрой. Позади них, в самых разных обличьях и в неизменно роскошных одеяниях, толпились придворные. Когда Мелиадус с Хоукмуном вошли, все с любопытством уставились на них.

Ряды солдат уходили куда-то в бесконечность. Там, в конце зала, почти неразличимый отсюда, висел какой-то предмет — Хоукмун поначалу не узнал его и недоуменно нахмурился.

— Тронная Сфера, — прошептал Мелиадус. — А теперь делай всё, как я.

И он стремительно пошел вперед.

Стены тронного зала блестели зеленью и пурпуром, зато знамена были всех цветов радуги, так же как ткани, металлы и драгоценные камни, украшавшие придворных. Но взгляд Хоукмуна был прикован к шару.

Казавшиеся карликами в огромном зале, Хоукмун и Мелиадус ровно вышагивали, приближаясь к Тронной Сфере, а с галерей справа и слева их продвижение обозначали фанфары.

Постепенно шар становилось видно всё лучше, и зрелище потрясло Хоукмуна. Сфера была наполнена молочно-белой жидкостью, которая лениво клубилась, приковывая взгляд. Время от времени в ее глубине вспыхивали радужные искры, которые затем медленно меркли и угасали, а в центре шара, словно зародыш в материнской утробе, висел старик со сморщенной кожей, явно бесполезными уже конечностями и с гигантской головой.

Во всем копируя Мелиадуса, Хоукмун склонился перед существом в шаре в низком поклоне, ощущая на себе пристальный и недобрый взгляд.

— Встаньте, — прозвучал голос.

Изумленный Хоукмун понял, что голос исходит из сферы. Голос человека молодого, в полном расцвете сил — золотистый голос, мелодичный голос. Голос, полный жизни. У Хоукмуна мелькнула мысль, что его забрали из чьего-то юного горла.

— Король-император, я привел Дориана Хоукмуна, герцога Кёльнского, который был избран, чтобы сослужить нам службу. Вы помните, сир, я рассказывал о своем плане. — Мелиадус поклонился.

— Мы тратим слишком много усилий и проявляем немалую изобретательность, чтобы заручиться поддержкой этого графа Брасса, — проговорил золотистый голос. — Мы верим, что ты верно понимаешь суть дела, барон Мелиадус.

— Вы можете верить мне, ваше величество, — ответил тот, снова кланяясь. — Мои прошлые дела тому порукой.

— А герцога Кёльнского предупредили о неизбежном наказании, какое последует, если он не будет служить нам верой и правдой? — продолжил молодой насмешливый голос. — Ему объяснили, что мы можем мгновенно уничтожить его с любого расстояния?

Мелиадус провел рукой по своему рукаву.

— Да, могущественный король, он знает.

— Значит, ему сообщили, что камень в его черепе, — продолжал голос, смакуя каждое слово, — видит всё, что доступно его глазам, и показывает нам?

— Да, благородный монарх.

— И вы разъяснили ему, что стоит герцогу выказать хотя бы намек на предательство — любой незначительный знак, который мы с легкостью заметим, взглянув его глазами в лицо его собеседника, — как мы оживим Черный Камень? Мы выпустим энергию машины в ее порождение. Ему сказали, что камень, обретя всю полноту жизни, вгрызется в его мозг, пожрет его разум и герцог превратится в слюнявого идиота?

— Да, великий император, ему рассказали, в общих чертах.

Создание в Тронной Сфере хихикнуло.

— Судя по его виду, барон, угроза безумия для него вовсе и не угроза. Ты уверен, что камень еще не обрел всю полноту жизни?

— Просто таков уж его характер, Бессмертный Правитель.

Теперь взгляд существа из шара впился в глаза Дориана Хоукмуна, а насмешливый золотистый голос зазвучал так, словно исходил из бесконечно старого горла:

— Ты заключил соглашение, герцог Кёльнский, с самим бессмертным королем-императором Гранбретани. Мы проявляем щедрость, идя на подобное с тем, кто по сути наш раб. И в ответ ты обязан служить нам со всем усердием, сознавая, что твоя судьба связана с судьбой величайшей расы, когда-либо существовавшей на этой планете. Это наше право — править Землей, мы заслужили его своим всеобъемлющим разумом и необоримой силой, и вскоре мы окончательно подтвердим его. Все, кто послужит нашей благородной цели, получат наше одобрение. Отправляйся, герцог, и сумей снискать это одобрение.

Морщинистая голова развернулась, изо рта высунулся проворный язык и коснулся крошечного драгоценного камешка, который дрейфовал у стенки Тронной Сферы. Шар начал мутнеть, и похожий на зародыш король-император, последний и бессмертный потомок династии, основанной почти три тысячи лет назад, превратился на несколько мгновений в темный силуэт.

— И помни о силе Черного Камня, — проговорил юношеский голос, прежде чем сфера обратилась в непроницаемо-черный плотный шар.

Аудиенция была окончена. Низко поклонившись, Мелиадус с Хоукмуном попятились на несколько шагов, а затем развернулись, чтобы выйти из тронного зала. Эта аудиенция привела к результату, какого вовсе не предвидели ни барон, ни его хозяин. В странном разуме Хоукмуна, в самых укромных его недрах, зародилось крошечное раздражение, и это раздражение исходило вовсе не от Черного Камня, который уютно покоился у него во лбу, но из куда менее осязаемого источника.

Вероятно, это знаменовало возврат к Хоукмуну человечности. Или выдавало появление и развитие какого-то нового, необычного качества. А возможно, это и было влияние Рунного посоха.

Глава четвертая

Дорога к замку Брасс

Дориан Хоукмун вернулся в свое первое обиталище в тюремных катакомбах и провел там два дня, пока не появился барон Мелиадус. Тот принес с собой костюм из черной кожи, а к нему сапоги и кольчужные перчатки, тяжелый плащ с капюшоном, широкий, с посеребренной рукоятью меч в ножнах с простым серебряным узором. Шлем-маска в виде оскаленного волка довершал сходство снаряжения с тем, что Мелиадус обычно носил сам.

— Когда доберешься до замка Брасс, — начал барон, — расскажешь им прекрасную легенду о том, как я взял тебя в плен, но ты с помощью рабыни сумел опоить меня наркотиками и выдать себя за меня. В этом облачении ты пересек Гранбретань и все провинции под ее управлением раньше, чем Мелиадус пришел в себя. Чем проще история, тем лучше, а эта не только отвечает на все вопросы, как тебе удалось бежать, но также возвышает тебя в глазах тех, кто меня ненавидит.

— Это понятно, — сказал Хоукмун, пробуя на ощупь тяжелую черную куртку. — Но как всё это объясняет Черный Камень у меня во лбу?

— Ты стал жертвой каких-то моих экспериментов, но успел сбежать раньше, чем произошли серьезные изменения. Расскажи свою историю убедительно, Хоукмун, от этого зависит твое спасение. Мы будем следить за реакцией графа Брасса и в особенности за реакцией его хитроумного рифмача, Боженталя. Хотя мы не услышим того, что ты говоришь, мы достаточно хорошо читаем по губам. Любой намек на предательство с твоей стороны, и мы оживим Черный Камень.

— Я понимаю, — повторил Хоукмун всё с тем же безразличием. Мелиадус нахмурился.

— Они, несомненно, отметят твои странные манеры, но, если повезет, отнесут это на счет перенесенных тобой страданий. Наверное, даже будут лучше о тебе заботиться.

Хоукмун отстраненно кивнул.

Мелиадус пристально посмотрел на него.

— Ты по-прежнему меня беспокоишь, Хоукмун. Я все еще не уверен, что ты не обманываешь нас с помощью какой-то магии или хитрости, но тем не менее я не сомневаюсь в твоей верности. И гарантией тому Черный Камень. — Он улыбнулся. — Ладно, орнитоптер ждет, чтобы доставить тебя в До-Вер и на побережье. Собирайся, мой дорогой герцог, и послужи Гранбретани верой и правдой. Если ты преуспеешь, то уже скоро снова станешь хозяином своих земель.

Потрясающей красоты орнитоптер стоял на лужайке перед входом в тюремные катакомбы. Сработанный в виде гигантского грифона из меди, латуни, серебра и вороненой стали, он замер, присев на мощные львиные лапы и сложив за спиной сорок футов крыльев. Пониже Трифоновой головы в небольшой кабине сидел пилот в птичьей маске своего ордена — ордена Ворона, к которому принадлежали все воздухоплаватели, — и ждал, положив руки в перчатках на украшенные самоцветами рычаги управления.

Хоукмун с некоторой опаской уселся позади пилота и поначалу никак не мог пристроить свой новый меч, пытаясь угнездиться на вытянутом узком сиденье. Наконец он устроился более-менее удобно и схватился за ребристые металлические стенки летучей машины. Пилот опустил рычаг, крылья с клацаньем раскрылись, забив по воздуху с непривычным раскатистым хлопаньем, весь орнитоптер задрожал и даже в какой-то миг накренился на сторону, прежде чем пилот, чертыхаясь, сумел его выровнять. Хоукмун слышал, что летать на подобных машинах небезопасно, и видел, как некоторые из числа атаковавших Кёльн внезапно складывали крылья и с грохотом врезались в землю. Но, несмотря на некоторую ненадежность, орнитоптеры Темной Империи были ее главным военным преимуществом, позволившим так стремительно завоевать Европу: ни один другой народ вовсе не обладал никакими летучими машинами.

Металлический грифон, опасно подергиваясь, начал неспешно подниматься. Крылья били по воздуху в пародии на естественный полет, и машина забиралась всё выше и выше, пока не взлетела над самыми высокими башнями Лондры, после чего заложила вираж на юго-восток. Хоукмун тяжело дышал, отмечая, что ему совсем не нравятся новые ощущения.

Уже скоро летучее чудовище поднялось выше плотной завесы темных облаков, и солнце заиграло на его металлической чешуе. Лицо и уши Хоукмуна защищала маска, он смотрел сквозь ее глазницы, закрытые драгоценными камнями, и видел, как солнечный свет дробится на миллионы радужных искр. Он закрыл глаза.

Спустя какое-то время орнитоптер начал ощутимо снижаться. Открыв глаза, Хоукмун увидел, что они снова опустились в толщу облаков, а когда птицелет прорвался сквозь них, внизу открылись пепельно-серые поля и очертания городских башен, за которыми дышало и перекатывалось море.

Машина, неуклюже махая крыльями, приближалась к широкой, ровно срезанной скале, возвышающейся в центре города. Металлический грифон, тяжело подпрыгнув, приземлился, бешено забил крыльями и в опасной близости от края этого рукотворного плато остановился.

Пилот жестом предложил Хоукмуну выходить. Тот так и сделал, разминая затекшие, трясущиеся ноги, пока пилот блокировал рычаги управления, прежде чем спрыгнуть на землю рядом с ним. Орнитоптеры были здесь повсюду. Пока пилот и его пассажир шли по скале под нависшими облаками, один как раз начал взлетать, и Хоукмун ощутил на лице дуновение ветра, поднятого крыльями машины, пронесшейся прямо под головой.

— До-Вер, — проговорил человек в маске ворона. — Порт, почти полностью отданный под наши воздушные суда, хотя военные корабли по-прежнему используют здешнюю гавань.

Вскоре Хоукмун увидел впереди круглую стальную крышку люка, вделанного прямо в скалу. Пилот остановился рядом с люком и простучал подметкой сапога сложный ритм. Наконец крышка сдвинулась. Стоило им начать спуск по открывшейся им каменной лестнице, как люк у них над головой повернулся, вставая на место. Внутри скалы было мрачно, стены украшали горгульи из светящегося камня и какие-то скверные барельефы.

В конце концов они вышли через охраняемые ворота на мощеную улицу между квадратными зубчатыми башнями, которых в городе было великое множество. На улицах оказалось полно гранбретанских солдат: воздухоплаватели в вороньих масках болтали с воинами в масках рыб и морских змей — моряками с военных кораблей. Здесь были пехотинцы и кавалеристы самых разных орденов: Кабана, Волка, Черепа, Богомола, Быка, Гончей, Козла и многих других. Мечи хлопали по доспехам, огненные копья стукались друг о друга, со всех сторон слышалось зловещее бряцанье военной амуниции.

Проталкиваясь через толпу, Хоукмун удивлялся тому, с какой готовностью она расступалась, пока не вспомнил, насколько он сейчас похож на барона Мелиадуса.

У городских ворот Хоукмуна ждала лошадь с туго набитыми седельными сумками. Дорога, по которой следует ехать, была известна заранее, так что молодой человек поднялся в седло и направился в сторону моря.

Облака скоро разошлись, сквозь них прорвалось солнце, и Дориан Хоукмун впервые увидел Серебряный мост, на тридцать миль уходивший в море. Мост сверкал в солнечном свете, прекрасный и, казалось, слишком изящный, чтобы устоять даже под легким бризом, однако выдерживал все армии Гранбретани. Он выгибался над океаном, скрываясь за горизонтом. Проезжая часть была почти четверть мили шириной, огороженная дрожащей паутиной серебряных тросов. Поверхность арочных пилонов, к которым они крепились, покрывало хитросплетение рельефных изображений на военные темы.

В обе стороны по мосту тек яркий транспортный поток. Хоукмун видел экипажи знати, такие вычурные, что трудно поверить в их практичность; отряды кавалеристов, лошади которых были закованы в такие же великолепные доспехи, как и всадники; батальоны пехоты, маршировавшие безукоризненно ровными четверками.

Он наблюдал за движением военных машин — творений из меди и железа с хищными клювами, чтобы таранить стены; высоких осадных башен; катапульт для метания зажигательных снарядов и булыжников. Рядом с ними вышагивали инженеры Темной Империи, скрывающие лица под масками кротов, барсуков и хорьков; все они были приземистые, плотные, с крупными сильными руками. Все эти живые и неживые существа в сравнении с громадой Серебряного моста походили на муравьев. Удивительный мост, подобно орнитоптерам, в немалой степени обеспечивал ту легкость, с какой Гранбретань совершала свои завоевания.

Здесь были и торговые караваны, и вереницы вьючных животных с тюками, набитыми всеми мыслимыми товарами: от меха и шелка до мясных туш, фруктов и овощей. В пестром потоке попадались не только сундуки — с драгоценностями, как предположил Хоукмун, — но даже подсвечники, кровати и стулья. Большая часть этого добра была, судя по всему, трофеями из государств, подобных Кёльну, недавно завоеванных и разграбленных.

Часовым при въезде на мост было приказано пропустить Хоукмуна, и ворота открылись, не успел он приблизиться. Он выехал на вибрирующий мост, и копыта его лошади застучали по металлу. Вблизи величие грандиозного сооружения несколько меркло: поверхность была во вмятинах и выбоинах, оставленных ногами и колесами. То здесь, то там попадались кучи навоза, солома, обрывки тряпок и прочий, не поддающийся опознанию мусор. Разумеется, содержать в идеальной чистоте столь многолюдное место было просто невозможно, но, замусоренный, мост некоторым образом воплощал сам дух странной цивилизации Гранбретани.

Через некоторое время Хоукмун беспрепятственно оказался в самом сердце Европы и направился в Хрустальный город, недавно завоеванный Темной Империей. В Хрустальный Пари, где ему предстояло немного отдохнуть, а затем продолжить путь на юг.

Но, как бы он ни торопился, на дорогу до Пари ему требовалось не меньше суток. Он не стал задерживаться в Карли, городе у самого моста, намереваясь найти пристанище в каком-нибудь селении. На закате он подъехал к деревне, сады и милые домики которой хранили еще следы недавней войны. Иные дома и вовсе лежали в руинах. В деревне было необычайно тихо, хотя в некоторых окнах виднелся свет. Хоукмун спешился во дворе гостиницы; двери оказались заперты, и он принялся стучать. Спустя несколько минут и ударов кулаком засов отодвинулся, и в щели появилась мальчишеская физиономия.

Мальчик, кажется, перепугался, увидев волчью маску, и открыл дверь без большой охоты. Попав внутрь, Хоукмун поднял маску и попытался улыбнуться парнишке, чтобы немного его подбодрить, однако, как оказалось, он изрядно подзабыл в своем заточении, как это делается, и улыбка вышла натянутой. Мальчик попятился, глядя на гостя так, словно ожидал немедленного наказания: должно быть, принял гримасу Хоукмуна за проявление недовольства.

— Я не причиню тебе зла, — сухо проговорил Хоукмун. — Позаботься о моей лошади, найди мне постель и немного еды. На рассвете я уеду.

— Еда у нас самая простая, хозяин, — пробормотал мальчишка, чуть успокоенный.

Народы Европы в те дни уже успели привыкнуть к тому, что их земли то и дело переходят из рук в руки, поэтому появление очередной армии не показалось жителям чем-то необычным. Зато свирепость людей Темной Империи оказалась внове, и было очевидно, чего именно боится и ненавидит этот мальчик, не надеясь даже на подобие справедливости со стороны знатного гранбретанца.

— Мне все равно, что ты подашь на стол. Сложные блюда и дорогие вина можешь оставить себе, я хочу просто поесть и выспаться.

— Сир, дорогие давно кончились. Если мы…

Хоукмун жестом заставил его умолкнуть.

— Мне все равно. Лучшее, что ты можешь сделать, — это понимать мои слова буквально.

Общая комната была почти пуста, разве что двое стариков сидели в полутемном углу, пили что-то из тяжелых кружек и старательно избегали смотреть в его сторону. Хоукмун уселся за маленький стол в центре комнаты, скинул плащ, снял кольчужные перчатки, стер с лица дорожную пыль. Маску волка он бросил на пол рядом со своим стулом — в высшей степени необычный жест со стороны дворянина Темной Империи. Один из стариков с удивлением покосился на него, а когда вслед за этим в темноте зашептались, он понял, что заметили его Черный Камень. Мальчик вернулся с жидким элем и остатками свинины, и Хоукмун как-то сразу поверил, что это действительно самое лучшее, что у них есть. Он съел мясо, выпил эль, а потом велел показать ему комнату. Оказавшись в жалко обставленной клетушке, он сбросил амуницию, умылся, забрался под жесткую простыню и вскоре заснул.

Ночью что-то встревожило его: он проснулся, не понимая, в чем дело, но ощутив сильное желание подойти к окну. Выглянув наружу, он увидел в лунном свете чей-то силуэт: всадник на массивной боевой лошади, казалось, смотрел на его окно. Он был в полном боевом доспехе, забрало закрывало лицо, но даже в этом освещении Хоукмун различил блеск золота и черного металла. А в следующее мгновенье неизвестный воин развернул лошадь и исчез.

Хоукмун вернулся в постель. В глубине души он был уверен, что в этом явлении скрыто нечто важное, но вскоре вновь крепко уснул, а утром уже сомневался, не привиделось ли ему ночное происшествие. Он с недоумением нахмурился: ему ничего не снилось с тех самых пор, как он попал в плен. Одеваясь, Хоукмун еще обдумывал случившееся, но потом пожал плечами и спустился в общую комнату, чтобы найти какой-нибудь завтрак.

До Хрустального города он добрался к вечеру. Здания из чистого кварца переливались живыми красками, отовсюду доносился звон стеклянных украшений, которыми жители Пари украшали свои дома, общественные здания и памятники. Город был так прекрасен, что даже военачальники Темной Империи оставили город почти нетронутым, взяв его хитростью, на что ушло несколько месяцев.

Однако внутри Пари следы оккупации были повсюду, начиная от испуганных лиц простых горожан и заканчивая воинами в звериных масках, по-хозяйски расхаживавшими по улицам. У домов, некогда принадлежавших знатным горожанам, реяли на ветру флаги Джерека Нанкенсина, военачальника ордена Мухи; Адаза Промпа, старейшины ордена Гончей; Майгеля Хольста, эрцгерцога Лондры; Асровака Микошевара, перебежчика из Московии. Микошевар, наемник из Легиона Стервятников, негодяй и разрушитель, всегда был на передовой, все дальше расширяя границы Империи. Его легион служил Гранбретани еще до того, как король-император двинул войска на завоевание Европы, и уже в те времена Асровак Микошевар стал знаменит как психопат, способный потягаться с худшими представителями гранбретанской знати. Его снискавшее дурную славу знамя с вышитыми алыми нитками словами «Жизни — смерть!» вселяло страх в сердца противников. Должно быть, предположил Хоукмун, московитянин отдыхает в Хрустальном городе. Не в его привычках сильно удаляться от фронта, мертвецы влекут его, как розы — пчел.

На улицах Хрустального города не было детей. Тех, кого не истребили при захвате города, завоеватели забрали в качестве заложников.

Хрустальные дома в свете заходящего солнца, казалось, покрылись кровавыми пятнами, и Хоукмун, слишком уставший с дороги, отправился искать рекомендованную Мелиадусом гостиницу. Он проспал всю ночь и большую часть дня, прежде чем продолжить путь к замку Брасс. Впереди оставалось еще больше половины пути.

Дальше Лиона Империя еще не продвинулась, однако дорога к этому городу являла собой кошмарное зрелище: обочины изобиловали виселицами и деревянными распятиями, на которых болтались мужчины и женщины, молодежь и старики, девочки и мальчики. И даже, словно убитые в каком-то припадке безумия, домашние животные: кошки, собаки, ручные кролики. Тела разлагались возле дороги — целыми семьями и даже семейными кланами, от грудных младенцев до престарелых слуг.

Трупная вонь била в нос, пока лошадь Хоукмуна тащилась скорбным шагом по лионской дороге. Зловоние смерти комом застряло в горле. Огонь зачернил поля и леса, сожрал города и села, даже воздух сделал серым и тяжелым. Все, кому удалось выжить, вне зависимости от прежнего положения превратились в нищих — за исключением некоторых женщин, ставших шлюхами, и тех мужчин, которые принесли клятву верности королю-императору.

Если до того Хоукмуну было интересно смотреть по сторонам, то теперь в груди слабо, почти неразличимо зашевелилось омерзение. Он проехал через Лион, не снимая маски. Никто его не остановил, никто не задал ему ни единого вопроса: все, кто служил ордену Волка, сейчас сражались на севере, и Хоукмун мог не беспокоиться, что кто-нибудь может обратиться к нему на тайном языке.

Дороги патрулировали гранбретанские солдаты, поэтому, миновав Лион, Хоукмун поехал полями. Он засунул волчью маску в одну из опустевших седельных сумок и теперь быстро двигался по свободным землям, где воздух до сих пор был чист, но всё равно пронизан страхом — просто страхом перед будущим, а не перед настоящим.

В городке Балансе, где воины готовились отражать атаку Темной Империи — обсуждали безнадежную стратегию, строили никуда не годные боевые машины, — Хоукмун первый раз рассказал свою легенду.

— Я Дориан Хоукмун фон Кёльн, — сообщил он капитану, солдаты которого остановили его и привели в одну из гостиниц.

Капитан, поставив затянутую в высокий сапог ногу на скамью, внимательно посмотрел на Хоукмуна.

— Герцог Кёльнский, должно быть, уже мертв — его захватили гранбретанцы. Думаю, ты шпион.

Хоукмун не стал возражать. Он просто изложил историю, которую придумал для него Мелиадус, и настолько бесстрастно описал свое пленение и свой побег, что его странная манера речи убедила капитана больше, чем сам рассказ. А потом, выкрикивая имя Хоукмуна, через толпу протолкнулся мечник в видавшей виды кольчуге. Обернувшись, тот узнал на плаще воина свой собственный герб. Этому мечнику, одному из немногих, удалось каким-то образом спастись после битвы за Кёльн, а теперь он во всеуслышание превозносил храбрость своего герцога и его изобретательность. Дориана Хоукмуна провозгласили героем Баланса и тем же вечером устроили праздник в честь его спасения.

Впрочем, когда Хоукмун сказал капитану, что хочет заручиться поддержкой графа Брасса и потому направляется в Камарг, тот покачал головой.

— Граф Брасс не принимает ничью сторону. Хотя, возможно, к тебе он прислушается скорее, чем к кому-то еще. Надеюсь, тебе улыбнется удача, герцог.

На следующее утро Хоукмун выехал из Баланса по дороге на юг. Навстречу ему двигались всадники — все они собирались присоединиться к войскам, чтобы противостоять Темной Империи, и их лица были угрюмы.

Чем ближе Хоукмун подъезжал к Камаргу, тем злее становился ветер. Наконец молодой человек увидел вдали ровные болота, камыш, колыхавшийся под порывами мистраля, и озера, сверкавшие на горизонте, — впереди была пустынная, одинокая земля. Но стоило ему приблизиться к одной из сторожевых башен, как замигал гелиограф, и стало ясно, что графу Брассу сообщат о новом госте задолго до его появления.

Дорога, больше похожая на тропу, вилась через поросшие кустарником болота, то справа, то слева мелькали подернутые рябью бочаги с водой. Изредка в печальные седые небеса вспархивали птицы.

Незадолго до наступления ночи показался замок Брасс, его террасы и изящные башни вырисовывались черно-серым силуэтом на фоне вечернего неба, и совершенно окоченевший от ветра Хоукмун поторопил лошадь.

Глава пятая

Пробуждение Хоукмуна

Граф Брасс протянул Дориану Хоукмуну новый кубок с вином, проговорив: «Продолжай, прошу тебя, герцог», — поскольку тот во второй я раз пересказывал свою легенду. В зале, помимо хозяина дома, его рассказ слушали только трое: блистающая красотой Иссельда, Боженталь, погруженный в задумчивое сочувствие, да фон Виллах, поглаживавший усы, глядя в огонь.

— И потому я решил поискать помощи в Камарге. Граф Брасс, я понимаю, что это единственное место, неподвластное Темной Империи.

— Что ж, добро пожаловать, — хмурясь, проговорил граф Брасс, — если убежище — единственное, чего ты ищешь.

— Да, только его.

— И ты приехал не для того, чтобы уговаривать нас выступить против Гранбретани? — с надеждой в голосе спросил Боженталь.

— Я достаточно пострадал за подобное выступление и потому не стану толкать других на такой риск, обрекая их на судьбу, какой сам с трудом избежал.

Иссельда была как будто разочарована. Было видно, что все собравшиеся в зале, за исключением мудрого графа Брасса, хотят войны с Гранбретанью. Скорее всего, по разным причинам: Иссельда — чтобы отомстить Мелиадусу, Боженталь — потому что верил в необходимость остановить зло, а фон Виллах — просто ради того, чтобы снова поупражняться с мечом.

— Прекрасно, — сказал граф Брасс, — а то я уже устал объяснять, почему не помогаю ни той, ни другой стороне. Кстати, дорогой герцог, ты выглядишь усталым. Более того, я давно уже не видел настолько уставшего человека. Из-за нас ты слишком засиделся. Я сам провожу тебя в твою комнату.

Хоукмун не ощущал радости победы от своего удачного обмана. Он солгал, потому что согласился на требование Мелиадуса солгать. Когда придет время похитить Иссельду, он выполнит задуманное с тем же равнодушием.

Граф Брасс привел его в покои, состоявшие из спальни, комнаты для умывания и маленького кабинета.

— Надеюсь, тебе тут понравится, дорогой герцог.

— Несомненно, — ответил Хоукмун.

— А этот камень у тебя во лбу… — Граф Брасс задержался у двери. — Ты говоришь, эксперимент Мелиадуса не удался?

— Именно так, граф.

— Ясно… — Тот опустил было взгляд, словно задумавшись о чем-то, но тут же снова посмотрел на гостя. — А то я, возможно, кое-что знаю о магии, способной его извлечь, если он тебе мешает…

— Он мне не мешает, — заверил Хоукмун.

— Ясно, — повторил граф и вышел из комнаты.

В ту ночь Хоукмун неожиданно проснулся, как просыпался в гостинице несколькими ночами раньше, и ему показалось, он видит кого-то в комнате — силуэт мужчины в блестящих, черных с золотом доспехах. Но его отяжелевшие веки сомкнулись на пару мгновений, а когда он снова открыл глаза, силуэт исчез.

В душе молодого человека постепенно вызревал конфликт. Возможно, это было противостояние между человечностью и ее отсутствием, между совестью и бесчестием.

Но в чем бы ни заключалась суть, ясно, что характер Хоукмуна изменился во второй раз. Этот новый нрав не был тем, что выказывал молодой герцог на поле боя под Кёльном, но также не походил и на странную апатию, охватившую его после битвы. Это было что-то совершенно новое, как будто бы Хоукмуна, расплавив, отлили по совершенно новой форме и он, можно сказать, родился заново.

Признаки этого рождения были пока мало заметны, требовался катализатор, а также условия, при которых оно станет очевидным.

Между тем поутру Хоукмун проснулся, размышляя, как бы ему поскорее похитить Иссельду и вернуться в Гранбретань, чтобы его избавили от Черного Камня и отправили обратно в страну его юности.

Когда он вышел из своей комнаты, его встретил Боженталь.

— Дорогой герцог, не расскажешь ли ты мне о Лондре? — Поэт-философ взял его за руку. — Я никогда не бывал там, хотя в молодости немало попутешествовал.

Хоукмун развернулся, чтобы взглянуть на Боженталя, и не забывая о том, что лицо, которое он видит перед собой, через Черный Камень также видят и лорды Гранбретани. В глазах поэта читался искренний интерес, и Хоукмун решил, что тот его ни в чем не подозревает.

— Город огромный, высокий и темный. То же касается и архитектуры, а еще он полон сложного и разнообразного декора.

— А его дух? Каков дух Лондры, какое у тебя сложилось впечатление?

— Мощь. Самоуверенность…

— А безумие?

— Я понятия не имею, что разумно, а что безумно, сэр Боженталь. Наверное, я кажусь тебе странным? Мои манеры неловки? Мое поведение не похоже на поведение других?

Удивленный таким поворотом разговора, Боженталь взглянул на собеседника с настороженностью.

— Э… ну да, но почему ты спросил об этом?

— Потому что твои вопросы кажутся мне бессмысленными. Я говорю это не из желания тебя обидеть… — Хоукмун потер подбородок. — Я просто не нахожу в них смысла.

Они начали спускаться по лестнице, ведущей в главный зал, где был накрыт завтрак и старый фон Виллах уже перекладывал себе на тарелку большой кусок мяса с серебряного подноса, который держал перед ним слуга.

— Смысл, — бормотал Боженталь. — Ты спрашивал, что есть безумие, а я хотел бы знать, что есть осмысленность.

— Я не знаю. Я знаю только то, что делаю.

— Перенесенные тобою страдания заставили тебя замкнуться в себе, позабыв совесть и мораль? — с сочувствием предположил Боженталь. — Подобные случаи не новость. В старинных текстах немало упоминаний о людях, которые под давлением внешних обстоятельств лишались тех же самых качеств. Хорошая еда и приятное общество помогут тебе их вернуть. Тебе очень повезло, что ты попал в замок Брасс. Наверное, какой-то внутренний голос направил тебя к нам.

Хоукмун слушал без интереса. В это же время по лестнице спустилась Иссельда, улыбаясь ему и Боженталю.

— Хорошо ли ты отдохнул, герцог? — спросила она.

— Он пострадал сильнее, чем нам казалось, — сказал Боженталь, не дав гостю ответить. — По-моему, герцогу потребуется неделя, а то и две, прежде чем он полностью придет в себя.

— Не хочешь ли присоединиться ко мне сегодня утром, дорогой герцог? — любезно предложила Иссельда. — Я покажу тебе сады. Они прекрасны даже зимой.

— Конечно, — отозвался тот, — я с радостью посмотрю.

Боженталь улыбнулся, понимая, что доброе сердце Иссельды тронуто плачевным положением Хоукмуна. Чтобы излечить раненую душу, решил он про себя, нет более подходящего человека, чем эта девушка.

Они прогуливались по террасам замковых садов, глядя сверху вниз на крыши города. Здесь покачивались под ветром растения — и вечнозеленые, и цветущие зимой, — зрели овощи. Небо было ясное, светило солнце.

Закутавшись в теплые плащи, они не обращали особого внимания на холодные порывы ветра. Всё вокруг дышало умиротворением, Хоукмун и Иссельда шли, взявшись за руки. Девушка болтала о пустяках, не ожидая ответа от своего печального спутника. Поначалу ее немного пугал Черный Камень у него во лбу, пока она не решила для себя, что тот не сильно отличается от украшенной каменьями диадемы, которую она иногда надевала, чтобы длинные волосы не падали на глаза.

Ее юное сердце было полно тепла и любви. Именно эта любовь и превратилась в страсть к барону Мелиадусу, потому что искала и не находила себе выхода. И теперь Иссельда была рада подарить ее чужестранцу, окоченевшему душой герою Кёльна, в надежде, что любовь сможет залечить раны его души.

Она скоро заметила, что какое-то подобие чувств отражается у него в глазах, когда разговор заходит о его родных краях.

— Расскажи мне о Кёльне, — попросила Иссельда. — Не о том, какой он сейчас, а о том, какой он был — каким он однажды станет снова.

Ее слова напомнили Хоукмуну об обещании Мелиадуса вернуть ему земли. Он отвернулся от девушки и устремил взгляд в исхлестанные ветром небеса, скрестив руки на груди.

— Кёльн, — повторила она негромко. — Он похож на Камарг?

— Нет… — Он перевел взгляд на крыши домов внизу. — Нет… в Камарге дикая природа, та же самая, что была здесь в начале времен. А в Кёльне повсюду следы человеческих трудов: обнесенные живыми изгородями поля, выпрямленные русла рек, спиральные дороги. Фермы и деревни. У нас была маленькая провинция с тучными коровами и упитанными овцами, с сеновалами и лугами, полными душистой травы, в которой прячутся кролики и полевки. Желтые заборчики, прохладные рощи, дым из труб — какое-нибудь жилье непременно окажется поблизости. Народ был простой и дружелюбный, добрый к детям. Дома старые и простые, как и их хозяева. Ничего темного не было в Кёльне, пока не явилась Гранбретань, пока не хлынул из-за Рейна поток грубого металла и яростного пламени. Да, Империя тоже принесла с собой следы человеческих трудов в наши земли… следы меча и факела…

Он вздохнул, и в его голосе еще прибавилось эмоций.

— Следы меча и факела заменили следы плуга и бороны… — Он обернулся, чтобы посмотреть на Иссельду. — Из желтых заборчиков понастроили виселиц и распятий, мертвые туши коров и овец перегородили каналы и отравили воду, камни, из которых были сложены фермы, пошли на снаряды для катапульт, а жители стали либо покойниками, либо солдатами — другого выбора не осталось.

Она положила нежную руку на его затянутое в кожу предплечье.

— Ты говоришь об этом как о чем-то давно минувшем, — сказала она.

Всякое выражение угасло в его глазах, и взгляд снова сделался холодным.

— Так и есть, так и есть… как будто давний сон. Теперь всё это не много значит для меня.

Иссельда внимательно посмотрела на него, уверенная, что отыскала способ достучаться до него и помочь.

Хоукмун, со своей стороны, вспомнил о том, чего лишится, если не доставит девушку Темным лордам, и ему был на руку ее интерес вовсе не по тем причинам, какие она предполагала.

Закончив прогулку, они спустились во двор, где и встретили графа Брасса. Он пришел осмотреть старую боевую лошадь и сейчас разговаривал с конюхом.

— Отправляй ее на пастбище, ее служба окончена, — велел граф и подошел к Хоукмуну и дочери. — Сэр Боженталь, — обратился он к гостю, — сказал мне, что твое нездоровье сильнее, чем мы думали. Но ты можешь гостить в замке Брасс столько, сколько захочешь. Надеюсь, Иссельда не утомила тебя разговорами.

— Нет. Наоборот… я отдохнул…

— Отлично! Сегодня вечером нас ждет небольшое развлечение. Я попросил Боженталя почитать что-нибудь из последних сочинений. Он обещал подобрать что-нибудь легкое и остроумное. Надеюсь, тебе понравится.

Хоукмун заметил, что граф Брасс очень внимательно смотрит на него, хотя держится всё так же дружелюбно. Неужели граф Брасс догадывается о его задании? Ведь он славится своей мудростью и способностью разбираться в людях. Но раз уж особенности характера Хоукмуна сбили с толку барона Калана, они, наверняка, точно так же ставят в тупик и графа. Так что, вероятно, бояться нечего.

В тот вечер устроили пир, выставив на стол всё лучшее из кладовых замка. За столом сидели почетные граждане Камарга, уважаемые скотоводы, а также несколько тореадоров, в том числе и давно выздоровевший Махтан Жюст, жизнь которого граф Брасс спас годом раньше. Рыба и курятина, красное мясо и белое, самые разные овощи, десятки наименований вина, эль, множество вкуснейших соусов и гарниров стояли на длинном столе. По правую руку от графа Брасса сидел Дориан Хоукмун, а по левую — Махтан Жюст, ставший в этом году победителем соревнований. Жюст относился к графу с такой почтительностью, с таким явным обожанием, что тот, казалось, даже несколько смущался. Иссельда занимала место рядом с Хоукмуном, а напротив нее сидел Боженталь. На другом конце стола с удовольствием отдавал должное еде Жонжак Экар, самый известный из крупных быкозаводчиков. У него была густая копна волос, борода скрывала пол-лица, а тяжелые меха, которые он носил, и громкий смех довершали образ. Рядом с ним посадили фон Виллаха, и эти двое, судя по всему, по-настоящему наслаждались обществом друг друга.

Когда пир уже подходил к концу, а выпечку, сладости и пикантные камаргские сыры унесли, перед каждым гостем выставили по три графина с разными винами, эль и большой кубок. Только у Иссельды стояла одна бутылка и небольшой бокал, но это было сделано не из соблюдения какого-то этикета, а по ее личному желанию, поскольку до того она пила наравне с мужчинами.

Вино уже немного затуманило разум Хоукмуна, отчего его поведение стало похоже на поведение нормального человека. Он даже улыбнулся разок-другой и, хотя не отвечал сотрапезникам шуткой на шутку, по крайней мере не оскорблял их чувства своим кислым видом.

— Боженталь! — прокричал граф Брасс. — Ты обещал нам балладу!

Тот с улыбкой поднялся. Лицо поэта пылало, как и у всех остальных, от вина и вкусной еды.

— Я назвал свою балладу «Император Глаукома». Надеюсь, она вас развлечет.

Император Глаукома

прошел мимо стражей

в дальней аркаде и

вышел на базар,

где живописные останки

последней войны,

тамплиеры и оттоманы,

хозяева Алькасара

и могущественный хан,

лежали в тени храмовых пальм,

побираясь.

Но император Глаукома

прошел мимо нищих, не глядя,

а трубы и тамбурины играли,

восславляя процессию.

Граф Брасс внимательно вглядывался в серьезное лицо Боженталя, не скрывая улыбки. Поэт же говорил с жаром, сопровождая слова красноречивыми жестами, чтобы подчеркнуть ритм. Хоукмун оглядел стол. Некоторые улыбались, кто-то, осоловелый от вина, смотрел с недоумением. Сам Хоукмун по-прежнему не улыбался и не хмурился. Иссельда наклонилась к нему и что-то сказала, но он ее не услышал.

Парусники в бухте

приветствовали салютом,

стреляя из пушек,

когда император

показал стигматы

Ватикана послу.

— О чем это он толкует? — проворчал фон Виллах.

— О событиях далекой старины, — покивал старый Жонжак Экар, — еще до Трагического Тысячелетия.

— Я бы лучше послушал военную балладу.

Жонжак приложил палец к заросшему бородой рту, призывая друга к молчанию, а Боженталь тем временем продолжал:

А тот вручил

алебастр скульптуры,

дамасский клинок

и парижские фрески

из Зороастра

темной гробницы,

где дикой оливы

колышутся ветви.

Хоукмун едва слышал его слова, однако ритм стиха оказывал на него какое-то странное воздействие. Сначала он было подумал, что это из-за вина, но потом ощутил, что в какой-то момент его разум как будто дрогнул и в грудь хлынули забытые ощущения. Он пошатнулся в своем кресле. Боженталь внимательно посмотрел на Хоукмуна, продолжая чтение и жестикулируя все красноречивее:

Лауреат-поэт

в лавровом венке,

в желтой парче

с топазом и опалом,

с прозрачным гагатом,

благоуханный сосуд,

исходящий миррой и лавандой,

сокровище Фракии и Самарканда,

пал ниц, распластавшись

на рыночной площади

без чувств.

— Тебе нездоровится, милорд? — озабоченно спросила Иссельда, подавшись к Хоукмуну.

Тот покачал головой.

— Я вполне здоров, спасибо.

Он пытался понять, не оскорбил ли чем-нибудь лордов Гранбретани и не оживляют ли они прямо сейчас Черный Камень. Голова у него кружилась.

Пока хор гремел,

провозглашая славу,

сам император,

величественный,

в туфлях из золота,

надвигался на него,

и толпы гудели,

славя живого бога.

Теперь Хоукмун видел только лицо и фигуру Боженталя, не слыша ничего, кроме ритма, кроме мерного чередования гласных, и в голову ему пришла мысль о заклятии. Но если поэт пытается его заколдовать, то с какой целью?

Из окон и с башен,

гирляндами украшенных,

дети бросали цветочные букеты

из васильков, и роз,

и душистых гиацинтов

на перекрестки,

куда ступал Глаукома.

Вниз, на дороги,

с мостов, колоколен

летели фиалки,

веточки сливы,

пионы и лилии,

и сами дети

спускались к дороге,

когда проходил император.

Хоукмун сделал большой глоток вина и глубоко вздохнул, глядя на Боженталя, а поэт все продолжал:

Луна блистала,

жаркое солнце

застыло в зените,

звезды усыпали небо

и серафимы славу пропели.

И вот император остановился

в священных руинах, высокий,

и возложил руку на дверь,

какой из всех смертных

лишь он смел коснуться.

Хоукмун задохнулся, словно человек, шагнувший в ледяную воду. Рука Иссельды опустилась на его покрытый испариной лоб, в ее прекрасных глазах читалась тревога.

— Милорд?

Хоукмун не сводил с Боженталя пристального взгляда, а поэт продолжал, не зная снисхождения:

Глаукома вошел, глаза долу,

в родовую гробницу

из ценного мрамора,

в жемчугах и рубинах.

Портал миновал,

прошел колоннаду,

а наверху

тромбоны звучали,

горны трубили,

земля дрожала

и амбра горела, благоухая.

Взгляд Хоукмуна был прикован к Боженталю, и оттого молодой герцог мог лишь смутно, словно сквозь туман, отмечать, как Иссельда обеспокоенно касается рукой его лица. Он не слышал ее слов и не чувствовал прикосновений. Внимание его поглотил причудливый ритм поэмы, кубок выпал из ослабевшей руки.

Несмотря на то что гостю было со всей очевидностью дурно, граф Брасс, переводя внимательный взгляд с Хоукмуна на Боженталя, даже не попытался помочь. Лицо графа было наполовину скрыто винным кубком, а глаза весело блестели.

И вот император

на волю пускает

белого голубя!

Символ мира,

чистый и редкий,

всем людям любовь

обещает.

Хоукмун застонал. На другом конце стола фон Виллах громыхнул кубком по столешнице.

— И я того же мнения. Ну почему не «Горная кровь»? Прекрасная же…

Император пустил

белого голубя,

голубь летел

и скрылся из виду,

пронесся сквозь воздух,

пронесся сквозь пламя,

пронесся всё выше,

всё выше и врезался

в солнце, отдав

за императора жизнь!

Хоукмун попытался встать на ноги, намереваясь окликнуть Боженталя, но упал на стол, расплескав вино во все стороны.

— Он пьян? — спросил фон Виллах с презрением.

— Он болен! — воскликнула Иссельда. — Как же он болен!

— Полагаю, он не пьян, — сказал граф Брасс, перегнувшись через Хоукмуна и приподнимая тому веко. — Но он точно без сознания.

Граф посмотрел на Боженталя и улыбнулся. Поэт улыбнулся в ответ и пожал плечами.

— Надеюсь, граф, ты знаешь, что делаешь, — сказал он.

Хоукмун всю ночь пролежал в глубоком забытьи, он очнулся утром и увидел склонившегося над ним Боженталя, который был еще и замковым доктором. Он терялся в догадках, вызвано ли его нынешнее состояние выпитым вином, Черным Камнем или же поэмой. Но сейчас ощущал жар и слабость.

— Лихорадка, дорогой герцог. — негромко пояснил Боженталь. — Но не беспокойся, мы тебя вылечим.

Вскоре на край его постели присела Иссельда.

— Боженталь говорит, ничего серьезного, — улыбнулась она гостю. — Я буду за тобой ухаживать. Уже скоро ты снова будешь в добром здравии.

При одном лишь взгляде на нее Хоукмун ощутил, как его захлестывает волной чувств.

— Леди Иссельда…

— Да, милорд?

— Я… благодарю тебя…

Он недоуменным взглядом обвел комнату.

— Больше ничего не говори, — донеслось до него из-за спины; голос принадлежал графу Брассу. — Отдыхай. Следи за своими мыслями. Если можешь, поспи.

Хоукмун и не знал, что граф тоже в комнате. В следующий миг Иссельда поднесла стакан к его губам, он отхлебнул прохладной жидкости и скоро снова заснул.

На следующий день лихорадка прошла, но былое эмоциональное бесчувствие сменилось душевным и физическим истощением. Хоукмун, поразмыслив, счел, что накануне ему могли подсыпать наркотик.

Он заканчивал завтрак, когда к нему пришла Иссельда: девушка намеревалась пройтись по садам, пользуясь необычайно хорошей для этого времени года погодой, и заглянула узнать, не желает ли их гость разделить ее прогулку.

Хоукмун потер лоб, ощутив под пальцами странное тепло от Черного Камня, и, встревоженный, сразу же убрал руку.

— Ты все еще болен, милорд? — спросила Иссельда.

— Нет… мне… — Он вздохнул. — Не знаю. У меня какое-то странное чувство, незнакомое…

— Может быть, свежий воздух поможет вернуть ясность мысли.

Хоукмун нехотя поднялся.

Сады благоухали множеством приятных ароматов, солнце светило ярко, отчего кусты и деревья вырисовывались особенно четко в чистом морозном воздухе.

Прикосновение руки Иссельды еще больше взбудоражило и без того смятенные чувства Хоукмуна. Ощущение, следовало признать, было приятное, как и легкий ветер в лицо, как и вид на садовые террасы и домики внизу. К сожалению, под этим нехитрым удовольствием таились также страх и недоверие. Страх перед Черным Камнем — тот убьет его, стоит Хоукмуну чем-нибудь выдать то, что творится с ним сейчас. И недоверие к графу Брассу и остальным обитателям замка: они каким-то образом обманывают его, словно подозревают об истинной цели его приезда. Но ведь он мог бы прямо сейчас схватить девушку, взять коня… даже, наверное, успел бы сбежать.

Молодой герцог внимательно посмотрел на Иссельду.

— Значит, от свежего воздуха тебе стало лучше, дорогой герцог? — Она мило улыбалась ему.

Он смотрел в ее лицо, одолеваемый целой бурей эмоций.

— Лучше? — переспросил он сипло. — Лучше? Я не знаю…

— Ты не устал?

— Нет. — В этот момент у него вновь заболела голова, и в сердце шевельнулся страх, заставивший его сжать плечо Иссельды.

Решив, что гость от слабости нетверд на ногах, девушка подхватила его под локти, стараясь удержать, и Хоукмун безвольно разжал руки.

— Как ты добра, — проговорил он.

— Ты необычный человек, — сказала она, в основном обращаясь к себе. — Ты несчастный человек.

— А… — Он отстранился от нее и прошел по лужайке до края террасы.

Могут ли лорды Гранбретани узнать, что с ним происходит? Это вряд ли. С другой стороны, они все равно подозревают его и могут оживить Черный Камень в любое мгновенье. Он глубоко вдохнул холодный воздух и расправил плечи, вспомнив слова графа Брасса накануне вечером. «Следи за своими мыслями».

Головная боль усиливалась.

Хоукмун обернулся к Иссельде:

— Кажется, нам лучше вернуться в замок.

Девушка кивнула и снова взяла его под руку.

В главном зале их дожидался граф Брасс. На лице его были написаны сочувствие и озабоченность, и ничто не намекало на то волнение, что накануне звучало в его голосе. Хоукмун не был уверен, не приснилось ли ему всё это. Или же граф Брасс догадался о сути Черного Камня и пытается обмануть и его, и Темных Лордов, которые прямо сейчас наблюдают за всем происходящим из дворцовых лабораторий в Лондре?

— Герцог Кёльнский плохо себя чувствует, — сказала Иссельда.

— Грустно это слышать, — ответил граф Брасс. — Мы можем чем-нибудь тебе помочь, милорд?

— Нет, — ответил Хоукмун, едва ворочая языком. — Нет, благодарю вас.

Он направился к лестнице, стараясь идти как можно ровнее. Дочь графа, поддерживая его под руку, проводила его до отведенных ему покоев. Бросив взгляд на ее лицо, Хоукмун замешкался в дверях. Ее глаза, широко распахнутые, были полны сострадания. А когда ее нежная рука на мгновенье коснулась его щеки, по его телу прошла невольная дрожь, и Хоукмун на мгновение задохнулся. Девушка тут же отпрянула и почти бегом удалилась по коридору.

Герцог Кёльнский вошел в комнату и рухнул на кровать. Он с трудом дышал, мышцы ныли от напряжения, и он отчаянно силился понять, что же с ним происходит и откуда эта боль в голове. Через какое-то время он снова заснул.

Проснулся он днем, ощущая слабость во всем теле. Головная боль почти отступила, а возле постели Хоукмуна сидел Боженталь.

— Я ошибся, решив, что лихорадка окончательно прошла, — сказал он, поставив на край стола вазу с фруктами.

— Что со мной такое?

— Насколько я понимаю, это все-таки простая лихорадка, вызванная лишениями, которые ты пережил, и еще, боюсь, нашим гостеприимством. Наверное, тебе было рановато есть такую жирную пищу и пить столько вина. Нам бы следовало догадаться. Но, в любом случае, ты скоро поправишься, милорд.

Хоукмун усомнился про себя в этом диагнозе, однако ничего не сказал. Слева от него кто-то кашлянул, он повернул голову, но увидел лишь открытую дверь в гардеробную. В смежной комнате кто-то был. Он вопросительно посмотрел на Боженталя, однако лицо поэта было непроницаемо, и он делал вид, что его страшно интересует пульс Хоукмуна.

— Не стоит бояться, — донесся из смежной комнаты голос графа Брасса. — Мы хотим тебе помочь. Мы знаем, что за камень у тебя во лбу. Когда ты достаточно отдохнешь, поднимайся и приходи в главный зал, там Боженталь заведет с тобой обычный разговор о пустяках. Но не удивляйся, если какие-то его действия покажутся тебе странными.

Боженталь поджал губы и встал:

— Уже скоро ты выздоровеешь, милорд. А теперь мне пора.

Хоукмун смотрел ему вслед, пока он выходил, а потом он услышал, как закрылась и вторая дверь — граф Брасс тоже ушел. Как же они узнали правду? И как это скажется на его судьбе? Уже сейчас Темные Лорды, должно быть, заинтересовались странным поворотом событий и что-нибудь заподозрили. Они в любой момент могут оживить Черный Камень. Непонятно почему, но теперь это беспокоило больше, чем раньше.

Кажется, ему ничего не остается, кроме как слушаться приказов графа Брасса, хотя весьма вероятно, что тот, узнай он об истинной цели своего гостя, стал бы не менее мстительным, чем лорды Гранбретани. Как ни крути, а положение Хоукмуна крайне плачевно.

Когда в комнате стемнело и наступил вечер, Хоукмун встал и спустился в главный зал. Он оглядел комнату в мерцающем свете огня, гадая, уж не угодил ли в какую-то ловушку.

Но в следующий миг из дальней двери вышел улыбающийся Боженталь. Хоукмун увидел, что губы у Боженталя двигаются, однако слов не звучит. Затем поэт сделал паузу, якобы выслушивая ответ Хоукмуна, и тут Хоукмун догадался, что этот обман придуман для тех, кто наблюдает с помощью Черного Камня.

Услышав шаги за спиной, Хоукмун не обернулся, а вместо того притворился, будто отвечает что-то на реплику Боженталя.

Граф Брасс заговорил у него за спиной:

— Мы знаем, что такое этот Черный Камень, дорогой герцог. Мы понимаем, что тебя заставили приехать сюда правители Гранбретани. Мы, кажется, догадываемся и о цели твоего визита. Я всё объясню…

Хоукмуна ошеломила нелепость ситуации, когда Боженталь кривлялся, изображая разговор, а звучный голос графа доносился из-за спины.

— Когда ты только приехал в замок Брасс, — продолжал граф Брасс, — я понял, что Черный Камень нечто большее, чем ты говоришь, даже если сам ты того не подозреваешь. Боюсь, лорды Темной Империи недооценивают меня, ведь я сведущ и в магии, и в науках не меньше их, и у меня имеется гримуар с описанием машины Черного Камня. Мне лишь требовалось разобраться, насколько добровольна твоя жертва, и сделать это так, чтобы гранбретанцы ничего не заподозрили.

Поэтому я устроил вечером пир, попросив сэра Боженталя замаскировать одну руну в строчках стихов. Эта руна должна была лишить тебя сознания — тем самым лишив сил и Камень, — чтобы мы могли осмотреть тебя, не ставя в известность лордов Темной Империи. Мы надеялись, что они сочтут тебя пьяным и не свяжут прекрасные строчки Боженталя с твоим внезапным приступом слабости.

Чтение руны, все эти особые ритмы и каденции были предназначены для твоих ушей. Всё прошло благополучно, ты провалился в глубокое беспамятство, и за время твоего сна мы с Боженталем сумели добраться до внутренних слоев твоего сознания. Должен сказать, оно спрятано очень глубоко — так испуганный зверек закапывается под землю всё глубже и глубже и в итоге едва может дышать. Определенные события уже подтолкнули твое сознание к поверхности, сейчас оно чуть ближе к внешним слоям, чем это было в Гранбретани, так что мы смогли расспросить тебя. Мы узнали почти всё, что случилось с тобой в Лондре, и, когда я услышал о твоем задании здесь, я едва тебя не прикончил. Но внутри тебя бушует конфликт, о котором даже ты сам едва ли подозреваешь. Если бы не этот конфликт, я убил бы тебя собственными руками или позволил бы сделать это Черному Камню.

Хоукмун, делавший вид, будто отвечает на несуществующие реплики Боженталя, невольно содрогнулся.

— Однако, — продолжал граф Брасс, — я догадался, что тебя нельзя винить в том, что случилось, и, убив тебя, я могу лишить мир могучего противника Гранбретани. До сих пор я сохранял нейтралитет, но Гранбретань слишком сильно меня оскорбила, и я не мог позволить тебе умереть. Мы решили рассказать тебе о том, что узнали, а также о том, что у тебя еще есть надежда. Я знаю средство на время лишить Черный Камень силы. Когда я закончу, ты спустишься вместе с Боженталем в мои покои, и там я сделаю то, что необходимо сделать. У нас осталось мало времени, лорды Гранбретани вот-вот потеряют терпение и оживят Камень.

Хоукмун услышал, как граф Брасс уходит из зала, а потом Боженталь улыбнулся и произнес вслух:

— В общем, если ты не откажешься прогуляться со мной, мой господин, я покажу тебе те части замка, которые ты еще не видел. Немногие гости удостаиваются чести побывать в личных покоях графа Брасса.

Хоукмун понял, что эти слова сказаны для наблюдающих за ним гранбретанцев. Боженталь явно надеялся подогреть их любопытство и таким образом выиграть время.

Из главного зала они вышли в коридор, который заканчивался вроде бы сплошной стеной, прикрытой гобеленами. Отодвинув в стороны драгоценные полотнища, Боженталь коснулся небольшого выступа в каменной кладке, и в тот же миг часть стены вспыхнула, померкла, и в ней открылся портал, куда, пригнувшись, мог пройти человек. Он вел в небольшую комнату, где на стенах висели старые карты и схемы. Здесь Боженталь не стал задерживаться, сразу повел гостя в следующую комнату — просторнее первой. Часть ее занимал массивный алхимический перегонный куб, по стенам поднимались книжные полки, набитые старинными томами по химии, магии и философии.

— Нам сюда, — пробормотал Боженталь, отдергивая занавеску, за которой скрывался темный коридор.

Хоукмун напрягал зрение, пытаясь различить хоть что-нибудь, но тьма стояла непроницаемая. Он с опаской побрел по коридору, а потом его неожиданно ослепил белый свет.

В этом свете возник силуэт графа Брасса, нависший над ним со странного вида оружием, нацеленным на лоб Хоукмуна.

Тот охнул и попытался отскочить, однако коридор был слишком узок. Послышался треск, от которого у него едва не лопнули барабанные перепонки, сменившийся причудливым мелодичным пением, и Хоукмун, лишившись сознания, повалился на спину.

Очнувшись в приглушенном золотистом сиянии, он почувствовал себя на удивление здоровым — по крайней мере, телесно. И тело, и разум были как никогда полны жизненной силы, и Хоукмун улыбнулся, потянувшись. Он лежал на металлической скамье, и никого рядом не было. Черный Камень, как он убедился, ощупав лоб, никуда не делся, но стал теперь обычной драгоценностью, твердой, гладкой и холодной. Камень больше не казался частью человеческой плоти, не излучал неестественное тепло.

Открылась дверь, и вошедший в комнату граф Брасс взглянул на своего гостя с явным удовлетворением.

— Прости, если напугал тебя вчера вечером, — сказал он, — но пришлось действовать быстро, чтобы парализовать Черный Камень и захватить его жизненную силу. Сейчас эта сила у меня, заточенная в тюрьму и магическими, и материальными средствами, однако держать ее там вечно я не смогу. Она слишком могучая. В какой-то момент она вырвется и вернется в камень независимо от разделяющего вас расстояния.

— Значит, казнь отстрочена, но не отменена. И велика ли отсрочка?

— Не могу сказать. За полгода я поручусь. Может быть, год или два. Но потом снова придется решать всё за считаные часы. Я не хочу обманывать тебя, Дориан Хоукмун, но я могу дать тебе надежду. На Востоке живет один чародей, который сможет вынуть Черный Камень у тебя из головы. Он враг Темной Империи, и он сможет тебе помочь, если только ты отыщешь его.

— И как его зовут?

— Малагиги из Хамадана.

— О, так это персидский маг?

— Да, — кивнул граф Брасс. — Это так далеко, что туда почти невозможно добраться.

Хоукмун вздохнул и сел на постели.

— Что ж, в таком случае остается лишь надеяться, что твоя магия протянет достаточно долго. Я покину твои земли, граф Брасс, отправлюсь в Баланс и вступлю там в армию. Они собираются воевать с Гранбретанью. Победить они не смогут, но я успею захватить с собой на тот свет несколько псов короля-императора — хоть какая-то месть за то, что они сделали со мной.

Граф Брасс кривовато усмехнулся.

— Я вернул тебя к жизни, а ты тут же решил пожертвовать ею. Я бы советовал тебе немного подумать, прежде чем что-либо делать. Как ты себя чувствуешь, дорогой герцог?

Дориан Хоукмун свесил ноги со скамьи и снова потянулся.

— Я проснулся новым человеком… — Он нахмурился. — Ну да, новым человеком… — пробормотал он в задумчивости. — И я согласен с тобой, граф Брасс. Месть подождет, пока не появится четкий план.

— Спасая тебя, — проговорил граф Брасс едва ли не с тоской, — я отнял у тебя юность. Она к тебе уже не вернется.

Глава шестая

Битва за Камарг

— Они не сворачивают ни на восток, ни на запад, — сказал Боженталь однажды утром два месяца спустя, — а движутся строго на юг. Нет никаких сомнений, граф Брасс, они всё поняли и собираются тебе отомстить.

— Возможно, их месть направлена на меня, — сказал Хоукмун, который сидел в глубоком кресле сбоку от камина. — Если я выеду им навстречу, вероятно, они остановятся. Они, без сомнения, считают меня предателем.

Граф Брасс покачал головой.

— Насколько я знаю барона Мелиадуса, он теперь жаждет крови всех нас. Армию ведет он сам и его Волки. Они не остановятся, пока не достигнут наших границ.

Фон Виллах, смотревший на город, отвернулся от окна:

— Пусть приходят. Мы сметем их, как мистраль сметает палые листья.

— Понадеемся, что так и будет, — с сомнением произнес Боженталь. — Они объединили войска. Впервые они, кажется, наплевали на свою обычную тактику.

— Да, глупцы, — пробормотал граф Брасс. — Я всегда восхищался тем, как они рассыпаются по широкой дуге. Так они всегда обеспечивали безопасность тылов, прежде чем наступать. А теперь у них по флангам незавоеванные территории и вражеские армии, которые могут сомкнуться у них за спиной. Если мы их разобьем, отступать им будет нелегко. Жажда мести лишила барона Мелиадуса здравого смысла.

— Но если победят они, — негромко заметил Хоукмун, — они построят дорогу от океана до океана, и дальнейшие завоевания будут даваться им еще проще.

— Наверное, этим Мелиадус оправдывает свои действия, — согласился Боженталь. — Боюсь, он прав, предвкушая подобный исход.

— Чепуха! — пробурчал фон Виллах. — Наши башни остановят гранбретанцев.

— Они предназначены для того, чтобы отражать атаку с суши, — возразил Боженталь. — Мы не учли воздушных войск Темной Империи.

— У нас у самих имеется воздушный флот, — заметил граф Брасс.

— Наши фламинго сделаны не из металла, — напомнил Боженталь.

Хоукмун поднялся. Он был в черном кожаном дублете и бриджах, выданных ему Мелиадусом. Кожа поскрипывала от каждого движения.

— Самое большее через несколько недель Темная Империя будет у наших ворот. Какие еще приготовления необходимы?

— Прежде всего необходимо изучить карту. — Боженталь постучал пальцем по большому рулону, что держал под мышкой.

Граф Брасс махнул рукой:

— Раскатай на том столе.

Боженталь разложил карту, прижав края винными кубками, и граф Брасс, фон Виллах и Хоукмун столпились вокруг нее, вглядываясь в очертания Камарга и окружающих его земель.

— Они движутся, следуя течению реки, по восточному берегу, — сказал граф Брасс, указывая на Рону. — Из донесения гонца следует, что они будут здесь… — он указал на Севенны, — через неделю. Нам необходимо выслать лазутчиков, чтобы знать обо всех их перемещениях, шаг за шагом. В таком случае, когда они подойдут к нашим границам, мы сможем сгруппировать наши основные силы в нужном месте.

— Они могут выслать вперед свои орнитоптеры, — заметил Хоукмун. — И что тогда?

— У нас есть своя воздушная разведка, они предугадают их маневр, — проворчал фон Виллах. — А если не преуспеют воздушные наездники, с гранбретанцами разделаются башни.

— Наши силы на самом деле малы, — вставил Хоукмун, — поэтому мы будем сильно зависеть от башен, ведя главным образом оборонительную войну.

— Так это всё, что нам нужно, — сказал ему граф Брасс. — Мы будем ждать на своих границах, выстроив пехоту между башнями, а с помощью гелиографов и других средств связи мы узнаем, где именно необходимо сосредоточить силы.

— Мы пытаемся лишь остановить их нападение, — произнес Боженталь с ноткой сарказма. — Мы не собираемся делать ничего большего, только задержать их.

Граф Брасс, хмурясь, посмотрел на него.

— Именно так, Боженталь. С нашей стороны было бы глупостью переходить в наступление — горстка наших людей против множества их.

Наша единственная надежда на выживание связана с башнями, мы покажем королю-императору и его приспешникам, что Камарг способен противостоять любым его силам — и в открытом бою, и в осаде. И неважно, явятся они с суши, с моря или по воздуху. Но выдвигать войска за границы было бы безумием.

— А что скажешь ты, друг Хоукмун? — спросил Боженталь. — Ведь у тебя есть опыт борьбы с Темной Империей.

Хоукмун помолчал, рассматривая карту.

— Тактика графа Брасса представляется мне разумной. Я на своей шкуре узнал, что о простом сражении с Гранбретанью не может быть и речи. Но мне кажется, что мы могли бы еще немного склонить чашу весов в нашу пользу, если бы сами выбрали место битвы. Где линия обороны надежнее всего?

Фон Виллах указал на область юго-восточнее Роны.

— Вот здесь. Башни самые надежные, вдобавок есть возвышенность, на которой мы можем сгруппировать войска. А наши враги в это время года окажутся на болотистой почве, что усложнит им жизнь. — Он пожал плечами. — Но что толку говорить о своих пожеланиях? Место атаки будут выбирать они, а не мы.

— Если только им не придется оказаться в этом месте, — сказал Хоукмун.

— И что же их заставит? Буря из кинжалов? — улыбнулся граф Брасс.

— Я, — просто ответил Хоукмун. — С помощью двух сотен конных воинов. Мы не станем навязывать им открытое сражение, но будем то и дело трепать их фланги, мы, если повезет, загоним их в нужное место, как ваши овчарки загоняют быков. И при этом мы постоянно будем за ними наблюдать, отправляя вам сообщения, чтобы вы каждую минуту знали точно, где они находятся.

Граф Брасс потер усы и с уважением поглядел на Хоукмуна.

— Да, ты тактик не хуже меня. Наверное, я к старости сделался слишком осторожным. А был бы сейчас помоложе, запросто разработал бы похожий план. Хоукмун, всё это выгорит, только если очень повезет.

Фон Виллах кашлянул.

— Вот именно, везение и терпение. Парень, ты понимаешь, во что собираешься ввязаться? У вас почти не будет времени на сон, вам придется постоянно быть начеку. Ведь ты собираешься вести партизанскую войну. Хватит ли у тебя сил? И выдержат ли солдаты, которых вы выберешь? К тому же нельзя упускать из виду летучие машины…

— Нам нужно лишь следить за их разведчиками, — ответил Хоукмун. — Потому что мы будем наносить удары и исчезать раньше, чем они успеют поднять в воздух основные силы. Ваши люди знакомы с местностью, знают, где лучше спрятаться.

Боженталь поджал губы.

— Есть и еще одна забота. Они не удаляются от реки, потому что по воде идут их обозы. По воде они перевозят провизию, запасных лошадей, боевые машины, орнитоптеры — именно поэтому они так стремительно продвигаются. Как заставить их расстаться с баржами?

Хоукмун минуту подумал и усмехнулся.

— На самом деле ответить на этот вопрос нетрудно. Слушайте…

На следующий день Дориан Хоукмун ехал через болото вместе с леди Иссельдой. После его выздоровления они много времени проводили вместе, и его привязанность, которую он старался не выказывать, становилась всё сильнее. Иссельда же, не зная о мечтах Хоукмуна, отчасти досадовала, что тот держится с ней столь ровно, не проявляя ни малейшего оттенка симпатии. Могла ли она хотя бы предположить, что причиной тому — не равнодушие и холодность, а ясное понимание того, что в любой миг дня или ночи он может превратиться в бессмысленное, едва ковыляющее существо, лишенное всего человеческого. Осознание, что если сила Черного Камня разрушит выстроенные графом Брассом преграды, то в следующий миг его разум будет разорван в клочья.

Потому Хоукмун не говорил Иссельде, что полюбил ее, хотя именно любовь вывела из сонного оцепенения его глубинное сознание, а граф Брасс только поэтому сохранил ему жизнь. Девушка же, со своей стороны, была слишком застенчива, чтобы самой заговаривать о любви.

Они вместе скакали через болота, проносясь по едва заметным гатям через топи и заводи и чувствуя, как ветер бьет в лицо и дергает за плащи. Они распугивали куропаток и уток, которые с возмущенными криками поднимались в небо, тревожили белых быков с их коровами, проносились по длинным пустынным пляжам, о которые разбивался с брызгами холодный прибой под тенью сторожевых башен. Они хохотали в лицо низким тучам; и конские копыта выбивали рытвины в песке, пока наконец всадники не остановили скакунов, чтобы поглядеть на море и поговорить, перекрикивая песню мистраля.

— Боженталь сказал, что ты уезжаешь завтра, — прокричала Иссельда, и ветер на мгновенье ослабел.

Вдруг наступила тишина.

— Да, завтра. — Хоукмун поднял на нее печальный взгляд и сразу же отвернулся. — Завтра. Но я скоро вернусь.

— Не позволяй себя убить, Дориан.

Он ободряюще улыбнулся ей.

— Кажется, мне не судьба погибнуть от рук гранбретанцев. Иначе я бы уже несколько раз умер.

Она начала что-то отвечать, но тут ветер снова взревел и, подхватив ее волосы, бросил в лицо. Хоукмун, наклонившись, чтобы убрать пряди, ощутил под рукой нежную кожу. Более чем когда-либо ему хотелось обхватить ладонями ее лицо и коснуться губами губ. Девушка сомкнула пальцы на его запястье, задержав руку в своей, однако он мягко высвободился и развернул лошадь, направив ее прочь от моря в сторону замка Брасс.

Тучи неслись по небу над гнувшимся камышом и подернутыми рябью озерами. Начал накрапывать дождь, но, мелкий, он даже не намочил всадникам плеч. Они медленно ехали обратно, оба погруженные в свои мысли.

Затянутый в кольчугу от горла до ступней, в стальном шлеме, защищающем голову и лицо, с длинным мечом на боку, со щитом без гербов, Дориан Хоукмун вскинул руку, приказывая своим людям остановиться. Его отряд ощетинился оружием: луки, пращи, несколько огненных копий, метательные топоры, простые копья — всё, что можно использовать на расстоянии. Оружие было у воинов за спиной, приторочено к седлам, сжато в руках и заткнуто за пояс. Спешившись, Хоукмун пошел следом за своим лазутчиком, двигаясь с осторожностью и низко пригибаясь.

Оказавшись на гребне, он лег на живот и посмотрел вниз, в долину, по которой извивалась река. Первый раз он мог окинуть взглядом всю мощь Гранбретани.

Нескончаемым легионом из самого пекла, батальон за батальоном, на юг ползли пехотинцы и топали эскадроны кавалерии — все как один в шлемах-масках, как будто само животное царство выступило против Камарга. Над этой ордой реяли знамена на длинных древках, металлические штандарты колыхались на шестах. Здесь было знамя Асровака Микошевара: ухмыляющийся мертвец со стервятником на плече. Мертвец сжимал в руках меч, а под ним была вышита надпись: «Жизни — смерть!» Возможно, крошечная фигура, которая важно гарцевала рядом со знаменем, как раз и была самим Микошеваром. Правая рука барона Мелиадуса, он считался самым безжалостным военачальником Гранбретани.

Рядом покачивался кошачий штандарт герцога Вендела, главы этого ордена. Чуть подальше виднелось знамя с мухой лорда Джерека Нанкенсина и сотни похожих флагов сотен других орденов. Хоукмун заметил даже знамя с богомолом, хотя главы ордена, разумеется, не было — его возглавлял сам король-император Хуон. Зато впереди войска ехал человек в волчьей маске — Мелиадус под собственным штандартом в виде вставшего на задние лапы оскалившегося волка, и даже доспех его лошади был исполнен так, чтобы издалека животное можно было бы перепутать с гигантским хищником.

Даже с такого далекого расстояния ощущалось, как дрожит земля под ногами армии, а воздух наполнен громыханием оружия и вонью человеческого и конского пота.

Хоукмун не стал долго разглядывать армию, его больше интересовала река. Заметив огромный караван тяжело груженных барж, составленных бортами друг к другу так, что они почти закрывали собой воду, он улыбнулся и прошептал своему разведчику:

— Видишь, всё идет по плану. Все их посудины связаны друг с другом. Пошли, надо обогнуть их армию и отъехать подальше.

Они бегом спустились с холма. Хоукмун вскочил в седло и махнул отряду следовать за ним.

Отряд ехал почти весь день, пока армия Гранбретани не превратилась всего лишь в столб пыли на южном горизонте, а река не очистилась от судов Темной Империи. Рона в этом месте сужалась и становилась мелкой, протекая по рукотворному руслу, выложенному старинными камнями, здесь же ее пересекал невысокий каменный мост. Один берег был плоский, а другой плавно понижался, образуя долину.

Пока опускался вечер, Хоукмун бродил по этому отрезку реки, внимательно осматривая каменные берега и мост, оценивая крепость самого речного ложа, а вода с шумом огибала его ноги и холодила кожу, просачиваясь между звеньями кольчужных чулок. Искусственное русло было в плохом состоянии. Камни положили еще до Трагического Тысячелетия и вряд ли с тех пор проводили ремонт. Русло было построено, чтобы по каким-то причинам слегка изменить течение реки. Теперь же Хоукмун собирался использовать его по-новому.

На берегу, дожидаясь его сигнала, сгрудились воины с огненными копьями, держа свое длинное, громоздкое оружие наготове. Хоукмун выбрался на берег и принялся указывать определенные точки на мосту и по берегам. Копейщики отсалютовали и двинулись в указанном им направлении. Хоукмун, показывая на запад, где почва понижалась, прокричал им что-то.

Когда небо уже потемнело, из узких сопл начал с ревом вырываться огонь, вгрызаясь в камень и превращая воду в клубящийся пар, пока всё вокруг не обратилось в кипящий пламенем хаос.

За ночь огненные копья сделали свою работу, послышался чудовищный стон, и мост опрокинулся в реку, подняв тучи брызг, расплескав воду во все стороны. Теперь копейщики сосредоточили свое внимание на западном берегу, откалывая каменные блоки, которые падали в перегороженную реку, а вода уже начала огибать перекрывший течение мост.

К утру вода нашла себе новый путь в долину, а по прежнему руслу струился лишь тонкий ручеек.

Усталые, но довольные, Хоукмун со своими воинами улыбались друг другу, снова садясь на коней и отправляясь в ту сторону, откуда приехали. Они нанесли по Гранбретани свой первый удар. И удар был ощутимый.

Несколько часов отряд Хоукмуна отдыхал в холмах, а затем снова отправился взглянуть на армию Темной Империи.

Хоукмун улыбался, лежа под прикрытием кустов и глядя вниз, в долину, где начиналось смятение.

Река уже успела превратиться в топкую грязь, в которой, словно выброшенные на берег киты, лежали боевые баржи Гранбретани: некоторые высоко задрав носы и увязнув кормой, некоторые завалившись набок, иные зарывшись носом или вовсе вверх дном, — боевые машины были разбросаны, скот метался в панике, провизия уничтожена. Посреди всего этого солдаты пытались перетащить на сушу перепачканный груз, распутать стреноженных лошадей, спасти овец, свиней и коров, которые неистово барахтались в грязной жиже.

Над всем этим стоял оглушительный рев животных и ор людей. Ровные ряды, которые видел Хоукмун накануне, были смяты. Бравым кавалеристам пришлось использовать боевых лошадей как простую тягловую силу, чтобы подтащить баржи поближе к твердой земле. Со всех сторон вырастали биваки: Мелиадус понял, что бессмысленно двигаться дальше, пока не спасен груз. Хотя вокруг лагеря выставили часовых, их внимание было приковано к реке, а не к холмам, где Хоукмун со своим отрядом дожидался подходящего момента.

Уже сгущались сумерки, и, поскольку орнитоптеры не могут летать в темноте, барон Мелиадус до самого утра не узнает, почему вдруг иссякла река. И тогда он скорее всего отправит инженеров вверх по течению, чтобы они попытались всё исправить, но этого Хоукмун и ожидал.

Настало время готовить солдат. Он сполз в низину среди холмов, где разбили лагерь его воины, и посовещался со своими командирами. У него был на уме один трюк, который, как он надеялся, поможет деморализовать солдат Гранбретани.

Наступила ночь, но люди в долине продолжали трудиться при свете факелов, вручную перетаскивая на сушу тяжелые боевые машины, вытягивая ящики с провиантом на крутые речные берега. Мелиадус, стремившийся как можно скорее достигнуть Камарга, не давал отдыха своим уставшим, взмыленным от пота людям, поторапливая их. У него за спиной темнели палатки, выстроенные кольцами вокруг штандартов своих орденов, но далеко не все они были заняты: большинство солдат до сих пор работало.

И никто не заметил, как с холмов беззвучно надвигаются силуэты — всадники в черных плащах.

Хоукмун остановил лошадь, потянулся правой рукой к левому бедру, где висели ножны с прекрасным мечом, который дал ему Мелиадус, и обнажил клинок. На мгновенье вскинул его над головой, а затем указал вперед. Это был сигнал к наступлению.

Без боевых кличей — единственными звуками были топот копыт и позвякивание амуниции — камаргцы рванулись вперед, возглавляемые Хоукмуном, который, припав к шее лошади, несся прямо на ошалевшего часового. В следующий миг клинок вошел часовому в горло, и тот рухнул с булькающим хрипом.

Они пронеслись через первый ряд палаток, рубя растяжки, убивая тех немногих, кто попытался их остановить, и снова гранбретанцы так и не поняли, кто же на них напал. Хоукмун добрался до середины первого палаточного кольца, его меч описал широкую дугу, и стоявший в центре штандарт ордена Гончей хрустнул древком, заскрежетал и упал в походный костер, выбросив сноп искр.

Хоукмун не стал задерживаться, направляясь в самый центр огромного лагеря. Тревоги на берегу никто не поднял: нападавших не услышали за шумом, какой производили сами гранбретанцы.

На него бежали три мечника, успевшие кое-как нацепить доспехи. Он заставил лошадь прянуть в сторону и, парируя широким клинком удары, выбил меч у одного из солдат. Оставшиеся двое наседали, но Хоукмун, рубанув одного по запястью, отсек руку, а второму, что попятился под его напором, вогнал меч в грудь.

Лошадь, испугавшись, поднялась было на дыбы, но он успокоил ее и направил к следующему ряду палаток, из которых уже выбегали воины — в одном исподнем, но с мечами и щитами. Они попытались преградить путь Хоукмуну и его отряду, но его люди по сигналу рассыпались, на полном скаку выстраиваясь полумесяцем, в мгновение ока снесли непрочные порядки противника и вылетели к следующему кольцу походных палаток. Перерезанные ими растяжки взвивались в воздух, ткань то одного, то другого шатра падала на тех, кто оказался внутри.

Наконец мечом, залитым кровью по самую рукоять, Хоукмун прорубил себе путь в самый центр круга, к гордому знамени с богомолом — знамени ордена, возглавляемого самим королем-императором. Вокруг, сомкнув щиты, сгрудились воины. Даже не обернувшись посмотреть, следует ли за ним его отряд, Хоукмун с яростным кличем помчался на них. Когда его меч с грохотом ударил в щит ближайшего солдата, руку пронизала боль, но он замахнулся снова. Его клинок расколол щит и полоснул по скрывавшемуся за ним человеку. Тот пошатнулся, истекая кровью из разорванного рта. Второго Хоукмун ударил в бок, а третьему начисто снес голову. Его клинок вздымался и падал, словно часть некоего безжалостного механизма, а его воины присоединились к нему, тесня врага всё дальше и дальше, заставляя всё плотнее и плотнее сбиваться в кольцо вокруг знамени с богомолом.

Чей-то меч прорвал Хоукмуну кольчугу, тяжелый удар выбил из руки щит, но он яростно сражался. Наконец под знаменем остался один-единственный воин, и герцог Кёльнский, оскалившись, в два взмаха клинка лишил его и шлема, и самой головы, а затем выдернул из земли древко со знаменем и высоко поднял, показывая своим ликующим воинам. Так же стремительно, как появились, они отступили обратно в холмы — конь Хоукмуна с легкостью перепрыгивал мертвые тела и скомканные палатки, — и никто не сумел их остановить. Разве что, уже покидая разоренный лагерь, Хоукмун услышал за спиной чей-то возглас: «Ты видел? У него в башке черный камень!» — и понял, что барон Мелиадус в самом скором времени узнает, кто напал на его лагерь и украл самое дорогое знамя его армии.

Бывший пленник барона развернулся в седле, с торжеством взмахнул трофеем и расхохотался.

— Хоукмун! — проревел он, уже исчезая в ночной тьме. — Хоукмун!

Это был старинный боевой клич его предков. Он сам сейчас сорвался с его губ, так велико было желание поведать Мелиадусу, заклятому врагу и истребителю его рода, кто бросил ему вызов.

У них за спиной, подгоняемые этим издевательским смехом, спешно вскакивали на коней преследователи.

Скоро небольшой отряд снова был в холмах, направляясь в заранее обустроенный, укрытый от лишних глаз лагерь, а на берегу осушенной реки воцарился настоящий хаос.

Вскоре погоня отстала: воины Хоукмуна знали эти каменистые холмы как свои пять пальцев. И сейчас они завели лошадей в присмотренную накануне пещеру, чьи просторные гроты были способны скрыть и больший отряд. В самом дальнем из них струился небольшой ручей, там же был сложен запас провизии на несколько дней. И такие потайные лагеря они устроили на всем пути до Камарга.

Кто-то зажег факелы. Хоукмун спешился, покачал на руке знамя с богомолом и, зашвырнув его в угол, улыбнулся круглолицему Пелэру, своему заместителю.

— Завтра Мелиадус отправит к нашей запруде инженеров, когда орнитоптеры разведают обстановку. Мы должны сделать так, чтобы они не испортили нашу работу.

Пелэр кивнул.

— Да. Но даже если мы уничтожим один отряд, он пришлет еще…

— А потом, несомненно, еще и еще, — пожал плечами Хоукмун, — но я полагаюсь на его нетерпение и стремление побыстрее добраться до Камарга. Он скоро поймет, что нет смысла терять время и людей, пытаясь изменить русло реки. И тогда он двинется дальше, а мы, если останемся в живых и если нам повезет, сможем направить его к нашей юго-восточной границе. Каковы наши потери?

На лице Пелэра отражалась смесь ликованья и недоверия.

— Никаких, командир. Мы не потеряли ни одного человека!

— Доброе знамение, — сказал Хоукмун, хлопнув Пелэра по спине. — Теперь всем отдыхать, утром нас ждет долгий путь.

На рассвете оставленный при входе в пещеру часовой пришел сообщить плохую новость.

— Летучая машина, — доложил он, пока герцог умывался у ручья. — Она кружит тут последние десять минут.

— Как думаешь, пилот что-то заподозрил? Может, заметил наши следы? — забеспокоился бывший здесь же Пелэр.

— Невозможно, — откликнулся Хоукмун, вытирая лицо. — На камнях следов не видно, даже если смотреть с земли. Нам просто нужно выждать, их орнитоптеры не могут подолгу находиться в воздухе, им приходится возвращаться на заправку.

Но еще через час часовой вернулся и сообщил, что прилетел другой орнитоптер и сменил первый. Хоукмун закусил губу, а потом принял решение:

— Время уходит. Мы должны добраться до запруды раньше, чем инженеры приступят к работе. Нам придется использовать более рискованный план, чем тот, которым я надеялся обойтись…

Он быстро отвел в сторонку одного из своих солдат и что-то сказал ему, затем приказал подойти двум воинам с огненными копьями и наконец велел всем остальным седлать коней и готовиться к выходу.

Чуть позже из пещеры выехал одинокий конник и принялся медленно спускаться по пологому каменистому склону.

Наблюдая из пещеры, Хоукмун видел, как солнце отразилось от бока огромной медной машины, когда она, шумно захлопав механическими крыльями, начала снижаться. Хоукмун надеялся, что пилота подведет любопытство. И вот сейчас он махнул рукой, воины с огненными копьями подняли свое длинное и неуклюжее оружие, рубиновые спирали на концах копий уже начали светиться, показывая готовность. Неудобство огненных копий заключалось в том, что их нельзя было использовать сразу, вдобавок они зачастую перегревались, отчего их трудно удержать в руках.

Птицелет уже кружил всё ниже и ниже. Скрытые камнями копейщики подняли оружие. Было видно, как пилот свесился из кабины, опустив клюв своей вороньей маски.

— Пора.

С наконечников обоих копий разом сорвались алые всполохи. Один сгусток пламени ударил в бок орнитоптера и лишь немного подогрел броню. Зато второй попал прямо в пилота, и тот загорелся почти мгновенно. Пилот захлопал руками по горящей одежде, бросив рычаги чуткой машины. Крылья беспорядочно забили по воздуху, орнитоптер развернулся, накренился набок и устремился к земле. Врезавшись в ближайший холм, машина разбилась на куски — крылья хлопнули еще пару раз, изломанное тело пилота отлетело на несколько ярдов, — а потом последовал взрыв, сопровождавшийся странным чавканьем, и обломки разбросало по окрестным холмам. Хоукмун так и не постиг всех особенностей двигателя, какими снабжались орнитоптеры, но одной из них как раз была их манера взрываться.

Уже через несколько минут Хоукмун со своим отрядом несся галопом вниз по каменистому склону, направляясь к запруде, которую они устроили накануне.

Зимний день был ярким, морозный воздух бодрил. Они ехали уверенно, окрыленные успехом прошлой ночи. Приблизившись к запруде, они замедлили ход: полюбовались на реку, текущую по новому руслу, понаблюдали с вершины холма, как отряд солдат и инженеров осматривает сломанный мост, а потом пустили коней вниз по склону. В первых рядах мчались всадники с огненными копьями и, упираясь в стремена, настраивали своенравное оружие.

Десять струй огня хлестнули по ничего не подозревавшим гранбретанцам, обращая людей в живые факелы. Солдаты в масках кротов и барсуков и отряд охраны в масках стервятников — наемники Асровака Микошевара — с истошными криками бросались в воду. Те, кто избежал огня, в следующий же миг оказались лицом к лицу с воинами Хоукмуна, и воздух наполнился яростным звоном металла. Окровавленные топоры взлетали в воздух, мечи вздымались и падали, люди кричали в предсмертной агонии, а лошади храпели и ржали.

Жеребец Хоукмуна, защищенный кольчужным доспехом, пошатнулся под ударом огромного двойного топора какого-то великана и упал, увлекая на землю всадника, не успевшего высвободить стремя. Топор в руках владельца, здоровяка в маске стервятника, снова взмыл — теперь уже над головой Хоукмуна. Тот едва успел, выдернув из-под жеребца руку с мечом, парировать тяжелый удар. В следующий миг конь уже встал, и Хоукмун, одним движением поднявшись на ноги, вновь и вновь встречал своим клинком удары тяжелого топора.

Раз, другой, третий… У Хоукмуна уже ныло правое запястье, когда ему наконец удалось, скользнув мечом по древку, задеть великана по стиснутым на рукояти пальцам. Тот отдернул раненую руку, из-под маски послышалось сдавленное проклятье. Следующим ударом Хоукмун оставил зарубку на металлической маске противника. Здоровяк застонал, пошатнулся, но под клинком Хоукмуна маска стервятника развалилась надвое, и показалось залитое кровью бородатое лицо. Невзирая на вопли о пощаде, герцог Кёльнский снес наемнику — а их он ненавидел, пожалуй, даже больше, чем гранбретанцев, — полчерепа одним взмахом, и его противник, мертвый, завалился на спину, тяжело рухнув на одного из своих людей.

Хоукмун снова вскочил в седло и повел воинов на остатки Легиона Стервятника, рубя и круша всё на своем пути. Инженеры, вооруженные короткими мечами, почти не оказали сопротивления и скоро были перебиты. Мертвые тела камаргцы перебросили через запруду, отправив вниз по реке, и двинулись в обратный путь к холмам.

Пелэр покосился на Хоукмуна.

— А ты не знаешь жалости, капитан.

— Именно, — отстраненно ответил тот, — не знаю. Мужчины, женщины, дети — если они из гранбретанцев или за гранбретанцев, они враги, которых надлежит истребить.

Они потеряли восемь человек. Всего восемь — если учитывать мощь противника, с которым пришлось столкнуться у запруды. Удача по-прежнему была на стороне камаргцев, а солдаты Гранбретани слишком привыкли к отсутствию серьезного сопротивления. Наверное, только этим и объяснялись пока еще небольшие потери среди камаргцев.

Еще четыре раза Мелиадус посылал своих людей восстановить течение реки, и каждый новый отряд был больше предыдущего. Из тех, кого отправили к запруде, не вернулся ни один: конники Камарга, пользуясь преимуществом внезапности, не оставляли в живых никого.

Из двухсот всадников, выехавших с Дорианом Хоукмуном, уцелело почти полторы сотни; этого было достаточно, чтобы осуществить вторую часть плана. Им предстояло раздразнить гранбретанцев и вынудить их постепенно изменить направление, сдвинуться со всеми сухопутными боевыми машинами и обозом к юго-востоку.

Хоукмун уже не нападал днем: в небе кружили орнитоптеры. В ночных вылазках его огненные копья спалили десятки палаток вместе с обитателями, а стрелы сразили многих и многих из тех, кто стоял в дозоре или был отправлен на поиски тайных камаргских стоянок. Мечи не успевали высохнуть от крови, топоры щербились и теряли свою остроту, а тяжелых камаргских копий в отряде уже не хватало. Хоукмун, как и все в его отряде, осунулся и вымотался, временами едва не падая из седла от усталости и недосыпа. То и дело оказываясь на волосок от того, чтобы быть обнаруженными, камаргцы сумели сделать так, чтобы дорога от реки была по обе стороны усеяна телами их мертвых врагов и чтобы эта дорога оставалась единственной, какую могли бы выбрать для себя войска Темной Империи.

Как Хоукмун и предсказывал, Мелиадус не стал тратить время на поиски летучего отряда. Его нетерпеливое желание добраться до Камарга пересиливало даже ненависть к бывшему пленнику. Впрочем, барон наверняка рассудил, что после взятия Камарга у него будет полно времени, чтобы разделаться с Хоукмуном.

Однажды, в предрассветный час, они все же столкнулись лицом к лицу. Герцог Кёльнский со своими всадниками метался между палатками и лагерными кострами, сразив к тому времени многих и уже собираясь уходить, а Мелиадус лично привел на помощь гибнущему лагерю небольшой отряд кавалеристов-Волков. Завидев Хоукмуна — тот как раз прикончил двоих солдат, запутавшихся в ткани рухнувшей палатки, — барон кинулся на него, обнажая меч. Сталь встретила сталь; приняв удар на клинок, Хоукмун надавил, не давая противнику высвободить оружие, и продолжал давить, вынуждая рычащего от напряжения и ненависти Мелиадуса заводить руку все дальше назад.

— Благодарю тебя, барон. Похоже, от твоего угощенья в Лондре я стал сильнее.

— Что ж, Хоукмун, — негромкий голос барона дрожал от ярости, — понятия не имею, как ты вышел из-под власти Черного Камня, но тебя ждет участь в тысячу раз худшая, чем та, какой ты избежал. Я возьму Камарг, и ты снова станешь моим узником.

Хоукмун поддел концом клинка медную крестовину меча Мелиадуса, развернул руку, и оружие противника отлетело в сторону. Он занес было меч для последнего удара, но понял, что к ним бежит слишком много гранбретанских солдат.

— Пора уходить, барон, хоть мне и жаль. Я припомню твое обещание, когда ты будешь моим узником!

Он развернул лошадь и со смехом умчался, выводя свой отряд из охваченного паникой лагеря. Яростно махнув рукой, Мелиадус спешился, чтобы поднять меч.

— Выскочка! Не успеет закончиться месяц, как он будет валяться у меня в ногах!

Настал день, когда Хоукмун со своими всадниками выехал не для того, чтобы атаковать войска Мелиадуса, — он галопом пронесся по болотистой местности, лежавшей ниже подножья холмов, туда, где его отряд дожидались граф Брасс, Леопольд фон Виллах и армия Камарга. Высокие темные башни, почти такие же древние, как сам Камарг, нависали над болотами. Теперь на их стенах было уже не по одному часовому и рыла диковинных орудий торчали почти из всех бойниц.

Лошадь Хоукмуна вскарабкалась на холм, приближаясь к одиноко стоявшей фигуре графа Брасса, который с большой теплотой и облегчением заулыбался, узнав молодого герцога.

— Я рад, что сохранил тебе жизнь, герцог Кёльнский. Ты сделал всё, что было запланировано, и сохранил при этом бо́льшую часть своего отряда. Думаю, я в свои молодые годы не справился бы лучше.

— Благодарю тебя, граф Брасс. Но пора готовиться. Барон Мелиадус следует за нами примерно в полудне пути.

К дальней стороне холма меж тем подтягивались силы камаргцев, в основном пехотинцы.

Их было не больше тысячи, и по сравнению с могучей волной, катившейся им навстречу, это казалось несущественной мелочью. Силы врага превосходили камаргцев по меньшей мере в двадцать раз, а может быть и дважды по двадцать.

Граф Брасс правильно прочитал выражение лица Хоукмуна.

— Не бойся, парень. Чтобы противостоять этому вторжению, у нас есть оружие получше мечей.

Хоукмун ошибся, полагая, что границ Камарга гранбретанцы достигнут за полдня пути. Те решили сделать привал, и только к полудню следующего дня камаргцы увидели приближающееся войско. Противник двигался по плоской равнине широким веером.

Каждое каре пехоты и кавалерии состояло из членов одного ордена, каждый член ордена торжественно клялся защищать других, будь они живые или мертвые. Эта система была одной из составляющих великой силы Гранбретани, поскольку означала, что ни один человек не отступит, если только не получит особый приказ от главы своего ордена.

Граф Брасс наблюдал за приближением врага. По одну руку от него был Дориан Хоукмун, по другую — Леопольд фон Виллах. Все трое восседали верхом. Отдавать приказы будет лорд-хранитель Камарга. Вот сейчас начнется настоящая битва, думал Хоукмун, и пока что трудно понять, как ее выиграть. Уж не слишком ли самонадеян граф?

Могучая орда воинов и боевых машин в итоге остановилась примерно в полумиле от них, затем от основной массы отделилось два человека. Они поскакали к холмам. Когда они приблизились, Хоукмун узнал штандарт Мелиадуса, а миг спустя понял, что это и есть барон и с ним его герольд. Тот вез бронзовый рупор, означавший, что они хотят переговоров.

— Они точно не собираются сдаваться и не ждут этого от нас, — с недовольством проговорил фон Виллах.

— Согласен, — улыбнулся Хоукмун. — Несомненно, это один из их трюков. Они славятся ими.

Верно истолковав его улыбку, граф Брасс посоветовал:

— Опасайся подобной ненависти, Дориан Хоукмун. Не позволяй ей овладеть твоим рассудком, как она овладела рассудком Мелиадуса.

Хоукмун ничего не ответил, уставившись в пространство перед собой. Герольд приложил тяжелый рупор к губам.

— Я говорю от имени барона Мелиадуса, главы ордена Волка, главнокомандующего армий благороднейшего короля-императора Хуона, правителя Гранбретани и будущего правителя всей Европы.

— Передай своему хозяину, чтобы снял маску и говорил сам, — прокричал в ответ граф Брасс.

— Мой хозяин предлагает вам почетный мир. Если вы сдадитесь сейчас, он обещает, что не тронет ни одного человека, а лишь провозгласит себя губернатором вашей провинции от имени короля Хуона, дабы справедливость и порядок пришли в эти неуправляемые земли. Мы предлагаем вам милость. Если откажетесь, весь Камарг будет лежать в руинах, всё будет предано огню и море затопит останки. Барон Мелиадус говорит, вам известно, что всё это в его силах, и ваше сопротивление принесет лишь гибель вашим родным, как и вам самим.

— Передай барону Мелиадусу, который прячется под маской, стесняясь говорить, ибо знает, что он бесчестный ублюдок, воспользовавшийся моим гостеприимством и побежденный мною в честном поединке, — так вот, передай ему, что это мы можем принести смерть ему и всей его родне. Скажи ему, что он жалкий трус и тысячи его соратников не смогут победить хотя бы одного камаргского быка. Скажи, что плевать мы хотели на его лживое обещание мира — подобный обман разглядел бы даже ребенок. Скажи, что нам не нужен губернатор, мы сами правим собой, к нашему удовольствию. Скажи еще…

Граф Брасс разразился насмешливым хохотом, потому что барон Мелиадус в гневе развернул коня и, сопровождаемый герольдом, галопом помчался обратно к своему войску.

Они подождали примерно четверть часа, а потом увидели, как в воздух поднялись орнитоптеры. Хоукмун вздохнул. Его однажды уже победили эти летучие машины. Неужели ему предстоит потерпеть поражение снова?

Граф Брасс вскинул меч, подавая сигнал, и послышалось громкое хлопанье крыльев. Обернувшись, Хоукмун увидел, как в небо взмывают алые фламинго, и их полет был несоизмеримо прекраснее, чем неуклюжие движения металлических орнитоптеров, этих пародий на птиц. Фламинго парили в небе, неся на себе всадников в высоких седлах — каждый вооружен огненным копьем — и постепенно приближаясь к сверкающим медью орнитоптерами.

Набрав высоту, фламинго оказались в более выгодной позиции, но все равно с трудом верилось, что они смогут противостоять машинам из металла, пусть и неуклюжим. Красные струи пламени, едва заметные с такого расстояния, ударили в бока орнитоптеров. Один пилот погиб почти сразу, вывалившись из машины; оставшийся без управления орнитоптер захлопал крыльями, сложил их и совсем по-птичьи, носом вниз, устремился к земле, канув в болото за холмом. Один из орнитоптеров, открыв огонь из своей пушки, сумел попасть во фламинго и его седока — алая птица взметнулась, перевернулась через голову и рухнула на землю в облаке перьев. Воздух сделался горячим, летучие машины шумели, однако внимание графа Брасса было сосредоточено на гранбретанской кавалерии, которая между тем приближалась к холму.

Поначалу граф Брасс ничего не предпринимал, он просто наблюдал, как гигантская лавина всадников подкатывает все ближе и ближе. Затем он снова подал сигнал мечом, прокричав:

— Башни, огонь!

Дула нескольких орудий развернулись к вражеским всадникам, послышался пронзительный вопль — Хоукмуну показалось, что сейчас у него расколется голова, — однако выстрелов не последовало. Зато лошади, как раз достигшие топкой почвы, вздыбились, закатывая глаза и роняя пену с губ, и не многие из всадников сумели удержаться в седле. Вскоре половина кавалеристов оказалась в трясине, предательская почва скользила под ногами.

Граф Брасс повернулся к Хоукмуну.

— Это оружие испускает невидимый луч, по которому движется звук. Ты почти ничего не услышал, а вот лошади ощутили его силу в полной мере.

— Нам атаковать их прямо сейчас?

— Нет, пока не нужно. Подожди, уйми свое нетерпение.

Лошади падали, оглушенные и оцепеневшие, и вскоре все они лежали в грязи без движения.

— К сожалению, в конце концов этот звук их убивает, — пояснил граф Брасс.

Всадники, испуская проклятья, брели обратно на твердую землю, где и остановились в недоумении. А у них над головами фламинго ныряли и кружили над орнитоптерами, беря маневренностью там, где проигрывали в силе и способности держать удар. Многие из гигантских птиц всё же падали — больше, чем было потерь у орнитоптеров с их клацающими крыльями и урчащими моторами.

Рядом с башнями начали рушиться огромные валуны.

— Боевые машины. Они установили катапульты, — проворчал фон Виллах. — Не пора ли нам…

— Терпение, — отозвался граф Брасс, явно нисколько не обескураженный.

Затем их накрыла чудовищная волна жара, и они увидели, как в ближайшую башню ударил огромный сноп огня.

Хоукмун взмахнул рукой:

— Это огненная пушка, такой огромной я еще не видел. Она всех нас испепелит!

Граф Брасс уже скакал к башне, на которую обрушилось пламя. Они увидели, как он соскочил с коня и скрылся в постройке, казавшейся им обреченной. А спустя какие-то мгновения башня начала раскручиваться, все быстрее и быстрее, и Хоукмун с изумлением понял, что она уходит под землю и потоки пламени проносятся над ней, не причиняя вреда. Пушка развернулась к соседней башне, но, пока прицеливалась, та тоже начала вращаться, исчезая в земле, зато первая башня выкрутилась обратно, остановилась и выстрелила в огненную пушку из орудия, размещенного на зубчатой стене. Это орудие переливалось зеленью и пурпуром, а его жерло имело форму колокола; несколько белых круглых снарядов, вылетевших из него, упали на землю рядом с целью. Хоукмун успел заметить, как они мячиками запрыгали между инженерами, составлявшими расчет пушки, но уже в следующий миг ему пришлось разворачивать лошадь и галопом мчаться по гребню холма, чтобы спастись от взрывной волны разбившегося неподалеку орнитоптера. Фон Виллах скакал рядом с ним.

— Что это за штуковины? — крикнул ему Хоукмун, однако фон Виллах лишь помотал головой, озадаченный не меньше.

Когда молодой герцог вновь улучил момент взглянуть в сторону огненной пушки, он обнаружил, что она больше не извергает пламя, а странные белые шары перестали двигаться. Более того, поблизости от них почти сотня человек застыла без движения — и вскоре потрясенный Хоукмун понял, что они обледенели. Из жерла, похожего на колокол, вылетела новая порция белых шаров, рассыпавшихся между катапультами и прочими боевыми машинами Гранбретани. Скоро и их расчеты замерли, замороженные, а каменные снаряды перестали падать на укрепления Камарга.

Граф Брасс, покинув башню, вернулся к Хоукмуну и фон Виллаху, не скрывая улыбки.

— У нас все еще имеется кое-что в запасе, чтобы удивить этих дураков.

— Но достаточно ли, чтобы победить такое огромное войско? — спросил Хоукмун, потому что теперь в наступление пошла пехота и ее было столько, что, казалось, даже самое могучее оружие на свете не в силах остановить эту лавину.

— Посмотрим, — ответил граф Брасс, подавая знак наблюдателю на ближайшей башне. Небо над ними, расчерченное красными полосами огня, было черно от сражающихся птиц и машин, на землю то и дело падали обломки металла и окровавленные комки перьев. Не получалось разобрать, чья сторона берет верх.

Пехота была уже на подступах, когда граф Брасс махнул мечом, и башня развернулась к армиям Гранбретани широкими дулами орудий. Стеклянные шары, сверкая на свету синим, просвистели над рядами и упали под ноги наступающим. Продвижение застопорилось. Пехотинцы, сломав ряды, принялись метаться в безумии, размахивая руками и сдирая с себя маски столь почитаемых орденов.

— Что случилось? — изумился Хоукмун.

— В этих шарах галлюциногенный газ, — пояснил граф. — От него людям мерещатся разные ужасы. — Он развернулся в седле и взмахом меча отправил в наступление отряд, дожидавшийся внизу. — Настала пора поприветствовать гранбретанцев обычным оружием.

Из уцелевших рядов пехоты вылетела плотная туча стрел, огненные копья выплеснули сгустки огня. Лучники и копейщики графа Брасса не остались в долгу. Острая оперенная сталь то и дело била в доспехи, иногда все же находя слабину. На ряды защитников изливались сгустки пламени. Но в этом хаосе из огня и летящих стрел пехотинцы Гранбретани, несмотря на поредевшие ряды, упорно продвигались вперед. Они замешкались, только когда дошли до топкой почвы, усеянной телами мертвых лошадей, но и тогда командиры, яростно выкрикивая приказы, заставили их двигаться дальше.

Граф Брасс подозвал своего знаменосца, над которым реял простой, известный всему Камаргу стяг: красная перчатка на белом поле.

Втроем они дождались, пока пехота нарушит построение, утопая в грязи и перелезая через трупы лошадей, чтобы добраться до холма, где их поджидали отряды защитников.

Хоукмун увидел за рядами пехоты Мелиадуса и узнал варварскую маску Асровака Микошевара, когда московитянин, спешившись, повел свой Легион Стервятников через болото и первым пересек его, добравшись до склона холма.

Дориан Хоукмун позаботился о том, чтобы оказаться точно на пути наемника, и услышал рык из-под блеснувшей рубиновыми глазами маски стервятника, стоило тому приблизиться.

— А! — Облаченный в доспех Микошевар вскинул двуручный боевой топор. — Тот пес, что так долго нас донимал! Посмотрим, каков ты в честном бою, предатель!

— Не смей звать меня предателем, — зло отозвался герцог Кёльнский. — Ты, пожиратель трупов!

Наемник снова рыкнул и ринулся на Хоукмуна, который уже спрыгнул с лошади и изготовился к битве.

Топор с окованной металлом рукоятью с грохотом опустился на щит Хоукмуна, заставив молодого герцога пошатнуться и отступить на шаг, а следующим ударом снес верхушку щита. Герцог Кёльнский, выгадав момент для ответного удара, обрушил меч на плечо Микошевара, вышибая искры; раздался оглушительный звон металла о металл, но наплечник выдержал. Оба противника стояли крепко, гремела сталь, вокруг разгоралось побоище, и ни один не мог одолеть другого. Хоукмун бросил взгляд на фон Виллаха: тот вступил в бой с Майгелем Хольстом, эрцгерцогом Лондры, примерно равным ему и по силе, и по возрасту. А граф Брасс прокладывал себе путь через смешанные ряды чужих солдат, высматривая Мелиадуса, который не спешил принять участие в бою, предпочитая наблюдать за происходящим издалека. И пока что, пользуясь своей выигрышной позицией, камаргцы уверенно выдерживали натиск воинов Темной Империи.

Щит Хоукмуна превратился в металлические лохмотья и сделался бесполезен. Отбросив его, молодой герцог взялся за меч обеими руками и успел парировать удар Микошевара, нацеленный ему в голову. Оба противника кряхтели от напряжения, удерживая баланс на скользкой, глинистой вершине холма: теперь каждый, нанося удары то сверху, то сбоку, пытался сбить другого с ног.

Хоукмун нещадно потел под своим доспехом и рычал от напряжения. Внезапно поскользнувшись, он упал на одно колено и, когда Микошевар неуклюже рванулся вперед, чтобы обезглавить врага, распластался по земле, кинувшись наемнику под ноги. Обхватив его под колени, Хоукмун дернул противника к земле, и они, сцепившись, покатились вниз, к болотной жиже и мертвым лошадям. Там их падение завершилось, и оба, кое-как поднявшись на ноги, были готовы продолжать бой.

Хоукмун оперся спиной о тело мертвой боевой лошади и провел удар, который сломал бы Микошевару шею, если бы тот не успел пригнуться. Лишившись не жизни, но только своего шлема в виде головы стервятника, московитянин со сверкающими безумием глазами, выставив вперед седую косматую бороду, вскинул топор. И снова сталь встретилась со сталью, не причинив какого-либо вреда. Выпустив рукоять меча, Хоукмун обеими руками толкнул Микошевара в грудь — тот с размаха повалился на спину. Пока наемник барахтался, пытаясь подняться, Хоукмун подхватил свой меч и ударил московитянина в лицо. Тот взвыл, но клинок поднялся и вновь опустился, и вой перешел в визг. Этот стенающий, копошащийся в грязи человек уже не мог быть Хоукмуну противником, и, потеряв всякий к нему интерес, молодой герцог обернулся посмотреть, как продвигается битва.

Было трудно разобраться в том, что творится. Повсюду падали люди, в основном — гранбретанцы. Воздушный бой почти завершился, лишь несколько орнитоптеров еще кружили в небе, кажется, оставшемся за фламинго и их всадниками.

Неужели Камарг сможет победить?

Хоукмун заметил, что на него бегут два солдата из Легиона Стервятника, и, не задумываясь, подхватил из болотной грязи окровавленную маску Микошевара. Засмеялся наемникам в лицо.

— Смотрите! Ваш командир убит. Ваш военачальник — труп!

Наемники замешкались, затем попятились от Хоукмуна и наконец ударились в бегство. В Легионе Стервятника не было той железной дисциплины, какой отличались прочие ордена.

Хоукмун устало вскарабкался наверх по тушам мертвых лошадей и грудам мертвых тел. Битва на этом клочке земли почти завершилась. На холме фон Виллах с радостным ревом пинал израненное тело Майгеля Хольста; в следующий миг старик развернулся навстречу нескольким солдатам Хольста, бежавшим на него с копьями наперевес. Судя по всему, помощи фон Виллаху не требовалось.

Хоукмун стряхнул усталость и поторопился подняться на холм. Он трижды обагрял широкий меч кровью, прежде чем достиг своей цели и оглядел поле битвы. Гигантская армия, какую привел сюда Мелиадус, теперь насчитывала едва ли шестую часть от прежнего размера, тогда как ряды камаргских воинов стояли все так же крепко.

Половина знамен военачальников Гранбретани валялась на земле, остальные были жестоко потрепаны. Происходило невиданное: плотные ряды гранбретанской пехоты были сломаны, и ордена смешивались друг с другом, что приводило солдат в смятение, ведь они привыкли сражаться бок о бок со своими братьями по ордену.

Хоукмун нашел взглядом графа Брасса — тот так и не покинул седла и сейчас отбивался от нескольких мечников, поднявшихся по склону холма. Чуть дальше люди из ордена Волка охраняли штандарт Мелиадуса. Теперь Хоукмун разглядел и нескольких командиров — среди них были и Адаз Промп с Джереком Нанкенсином, — через поле боя скакавших к знамени Волка. Они определенно хотели отступить, но для этого им было нужно дозволение барона. И Хоукмун догадывался, что командиры скажут Мелиадусу: цвет их воинства гибнет, подобные потери слишком велики, и какая-то мелкая провинция вовсе их не стоит.

Однако герольды, стоявшие тут же в ожидании, не трубили сигнала к отступлению. Мелиадус явно был глух к доводам своих командиров.

Подъехал фон Виллах на чужой лошади. Он откинул забрало и улыбнулся Хоукмуну.

— Похоже, мы их побьем, — сказал он. — Где граф Брасс?

Хоукмун махнул рукой в направлении лорда-хранителя Камарга и тоже улыбнулся.

— Граф ведет в счете. Нам стоять на позициях или перейти в наступление? Мы бы смогли. Мне кажется, командиры гранбретанцев растеряли уверенность и хотели бы отступить. Если их немного подтолкнуть, они быстрее примут решение.

Фон Виллах кивнул.

— Я отправлю к графу гонца. Пусть он сам решает.

Хоукмун видел, как гонец, выбранный из сопровождения, горячит коня. Вот он подъехал к графу, вот граф Брасс переводит взгляд на холм, успокаивающе машет им рукой и, развернув лошадь, едет вверх.

— Я убил пятерых командиров, — с удовлетворением сообщил граф, поднявшийся на холм минут через десять. — Но вот Мелиадус ускользнул.

Хоукмун повторил то, что говорил фон Виллаху, и граф Брасс признал, что это разумный план. Вскоре пехота Камарга перешла в ровное наступление, оттесняя гранбретанцев вниз по склону.

Хоукмун нашел себе свежую лошадь и повел войско, с бешеным улюлюканьем рубя направо и налево, снимая головы с плеч и отсекая конечности. Он с ног до головы был залит чужой кровью. Кольчужный доспех зиял дырами, угрожая в любой момент свалиться. На груди не осталось живого места от синяков и мелких ран, одна рука кровоточила, ужасно болела нога, но всё это не стоило внимания: его охватила жажда крови, и он убивал и убивал.

Скакавший рядом с ним фон Виллах в миг относительного затишья успел заметить:

— Похоже, ты решил перебить больше псов, чем вся наша армия вместе взятая.

— Я не остановлюсь, даже если кровь гранбретанцев до краев наполнит эту долину, — мрачно отозвался Хоукмун. — Я не остановлюсь, пока всё живое в Гранбретани не будет уничтожено.

— Да ты кровожаден не меньше их, — с иронией отозвался фон Виллах.

— Еще кровожаднее, — выкрикнул Хоукмун, пришпоривая лошадь и уносясь вперед, — потому что они убивают для развлечения.

В конце концов командиры, по-видимому, уговорили Мелиадуса: горны протрубили отступление, и все выжившие развернулись и побежали прочь от камаргцев.

Хоукмун убил нескольких солдат, бросивших оружие в знак того, что они сдаются.

— Живые гранбретанцы мне не нужны! — крикнул он, пронзая мечом юнца, скинувшего маску и молившего о пощаде.

Но наконец даже злоба Хоукмуна немного поутихла, он подъехал к графу Брассу и фон Виллаху, которые наблюдали с возвышенности, как гранбретанцы выстраивают ряды и маршем уходят прочь.

Над отступающей армией разнесся оглушительный яростный крик, и Хоукмуну показалось, что он узнал голос мстительного барона.

— Мы еще увидим Мелиадуса, — улыбнулся он.

Граф Брасс кивнул.

— Он понял, что Камарг неуязвим для прямой атаки его армий, и он знает, что мы слишком умны, чтобы поддаться на его предательские уловки, но он будет искать другой способ. Скоро все земли вокруг Камарга будут принадлежать Темной Империи, и нам придется быть начеку и днем, и ночью.

Когда вечером все вернулись в замок Брасс, Боженталь обратился к графу:

— Теперь-то ты понимаешь, что Гранбретань безумна? Это раковая опухоль, которая пожирает историю, направляя ее на путь, ведущий не только к полному уничтожению всего человечества, но даже к истреблению каждого разумного или хотя бы потенциально разумного существа во вселенной?

Граф Брасс улыбнулся.

— Ты преувеличиваешь, Боженталь. Откуда тебе всё это известно?

— Просто мое призвание в том, чтобы понимать силы, которые, приходя в движение, созидают то, что мы называем судьбой. И я скажу тебе снова, граф Брасс: Темная Империя заразит вселенную, если не приструнить ее на нашей планете — предпочтительнее на этом континенте.

— Я не понимаю философских принципов, на которых основана твоя уверенность, сэр Боженталь, — Хоукмун сидел, вытянув перед собой ноги и стараясь прогнать боль из мышц, — но интуитивно я знаю, что ты прав. Нам кажется, что мы видим всего лишь неумолимого врага, задумавшего править миром, — подобные народы уже появлялись в прошлом, — но с Темной Империей дело обстоит немного иначе. Ты же помнишь, граф Брасс, что я немного пожил в Лондре и видел множество других проявлений их ненормальности. Вы видели только их армии, которые, как и большинство армий, яростно сражаются, чтобы победить, и используют традиционную тактику, потому что она лучшая. Но в самом короле-императоре мало традиционного, в этом бессмертном трупе из Тронной Сферы. Также маловато чего-то обыденного в таинственных способах воздействия на других людей и в общем ощущении ненормальности, которое пронизывает всю атмосферу большого города…

— Так ты считаешь, что мы пока еще не видели худшего, на что они способны? — серьезно поинтересовался граф Брасс.

— Именно так я считаю, — подтвердил Хоукмун. — И когда я так нещадно уничтожал их, я делал это не только из мести: какая-то глубинная часть меня видит в них угрозу для самой Жизни.

Граф Брасс вздохнул.

— Может быть, ты и прав, я не знаю. Только Рунный посох помог бы узнать, прав ты или ошибаешься.

Хоукмун неловко поднялся.

— С момента нашего возвращения я не видел Иссельду.

— Кажется, она рано легла, — припомнил Боженталь.

Хоукмун ощутил легкий укол разочарования. Он очень надеялся, что девушка встретит их по возвращении в замок, хотел сам рассказать ей о своих победах. Странно, что она не вышла поприветствовать его.

Он пожал плечами.

— Что ж, наверное, мне тоже пора. — Хоукмун пожал плечами, стараясь вытряхнуть из головы сожаления. — Доброй ночи, господа.

С момента возвращения они почти не говорили о своем триумфе. И сейчас наступила реакция — всё казалось каким-то нереальным, хотя завтра, несомненно, они как следует отпразднуют.

Когда Хоукмун дошел до своей комнаты, было уже темно, но он почувствовал что-то странное и обнажил меч, прежде чем подойти к столу и зажечь стоявшую там лампу.

Кто-то лежал на его постели и улыбался ему.

Это была Иссельда.

— Я уже слышала о твоих подвигах, — сказала она, — и мне захотелось поприветствовать тебя лично. Ты великий герой, Дориан.

Хоукмун ощутил, как участилось его дыхание, как сердце тяжело забилось в груди.

— Иссельда…

Медленно, шаг за шагом, он приблизился к лежавшей на кровати девушке, и совесть его боролась с желанием.

— Ты же любишь меня, Дориан, я знаю, — сказала она нежно. — Или ты станешь отрицать?

Он не мог отрицать. И проговорил осипшим голосом, силясь улыбнуться:

— А ты… смелая…

— Да, но только потому, что ты чрезмерно застенчив.

— Я… я не застенчив, Иссельда. Просто из всего этого не выйдет ничего доброго. Я обречен, этот Черный Камень…

— Что это за камень?

Поколебавшись, он рассказал ей всё: о колдовских оковах графа Брасса, сдерживающих жизненную силу Черного Камня, о неизвестности. Рассказал, что не знает, сколько еще месяцев ему отведено на здравость рассудка.

— Так что, сама понимаешь, тебе нельзя привязываться ко мне… А то потом будет только хуже.

— Ну а как же этот Малагиги, почему бы тебе не попросить его о помощи?

— Путь до него займет месяцы. Возможно, я впустую потрачу оставшееся мне время.

— Если ты любишь меня, — сказала она, когда он присел рядом с ней на кровать и взял ее за руку, — ты должен рискнуть.

— Верно, — задумчиво отозвался он. — Должен рискнуть. Наверное, ты права…

Она притянула его к себе, поцеловала в губы. Безыскусный, полный прелести жест.

Больше он не мог сдерживаться. Он обнял девушку и ответил на поцелуй со всей страстью.

— Я поеду в Персию. Путь будет нелегок, как только я покину безопасные стены Камарга, все шпионы Мелиадуса кинутся меня искать…

— Ты вернешься, — убежденно сказала она. — Я знаю, что ты вернешься. Моя любовь приведет тебя ко мне.

— А моя — к тебе? — Он нежно погладил ее по лицу. — Да, это возможно.

— Завтра, — улыбнулась Иссельда. — Это всё подождет до завтра. А сегодня…

Она снова поцеловала его, и он отвечал ей с не меньшим пылом.

Часть третья

И рассказывают истории, как Хоукмун, оставив Камарг, отправился на Восток верхом на гигантской алой птице, которая пронесла его тысячу миль или более, прежде чем он достиг гор, обозначавших границу земель греков и булгар…

Полная история Рунного посоха

Глава первая

Оладан

Как и обещал граф Брасс, управлять фламинго оказалось на удивление легко. Птица подчинялась командам не хуже лошади. Специальная упряжь, надетая на изогнутый клюв, помогала взаимопониманию, а летел фламинго так плавно, что Хоукмун даже не задумывался о возможном падении. Хотя птица наотрез отказывалась подниматься в небо, если накрапывал дождь, она несла его в десять раз быстрее лошади, останавливаясь лишь на короткий отдых в середине дня и на ночной (как и у самого Хоукмуна) сон.

Высокое мягкое седло с изогнутой лукой было удобным, к нему крепились седельные сумки с припасами. Специальные ремни надежно удерживали Хоукмуна в седле. Алая птица, вытянув длинную шею и медленно взмахивая огромными крыльями, несла его над горами, долинами, равнинами и лесами. Хоукмун всегда позволял фламинго спускаться к рекам и озерам, где птица могла найти свою любимую пищу.

Иногда у Хоукмуна начинала гудеть голова, напоминая о срочности его дела, но по мере того, как крылатый скакун уносил его всё дальше и дальше на восток и становилось всё теплее и теплее, молодой герцог всё больше приободрялся, и скорое возвращение к любимой женщине казалось уже вполне возможным.

Прошла примерно неделя с тех пор, как он покинул Камарг. Он пролетал над скалистой горной грядой, высматривая место для посадки: был уже глубокий вечер, птица устала и спускалась всё ниже, пока вокруг них не поднялись сплошные угрюмые пики без малейших признаков воды. И тут Хоукмун неожиданно увидел на скалистом склоне внизу человека, и почти в ту же секунду фламинго вскрикнул, бешено захлопал крыльями и взметнулся ввысь. Из птичьего бока торчала длинная стрела. Следом за тем вторая стрела вонзилась фламинго в шею, тот сипло

вскрикнул и начал стремительно падать. Хоукмун вцепился в луку седла, чувствуя, как ветер дергает за волосы. Он увидел, как перед ним вздымается скала, ощутил сильный толчок и сильный удар по голове и как будто скатился в черный бездонный колодец.

Хоукмун очнулся от ужаса. Ему показалось, что Черный Камень ожил и прямо сейчас прогрызает ему мозг, как крыса — мешок с зерном. Он обхватил голову руками, почувствовал под пальцами ссадины и шишки и с облегчением осознал, что это лишь обычная боль после падения на землю. Кажется, он лежал в какой-то пещере: было темно, но, присмотревшись, Хоукмун увидел мерцающий при входе в пещеру костер.

Кое-как поднявшись, он побрел на свет.

Рядом с выходом из пещеры он споткнулся о кучу собственного снаряжения. Всё было аккуратно разложено: седло, седельные сумки, меч и кинжал. Он протянул руку к мечу, бесшумно вынул его из ножен и вышел из пещеры.

В лицо ударил жар огромного костра, разведенного неподалеку. Над огнем был пристроен немалых размеров вертел, а на вертел нанизана огромная туша фламинго, ощипанная, лишенная головы и лап, с подвязанными крылышками и ножками. Все это при помощи сложной системы ремней вращал коренастый человек ростом Хоукмуну примерно по пояс.

Когда Хоукмун подошел, коротышка обернулся, увидел клинок, закричал и отскочил от огня. Взглянув на лицо человека, герцог Кёльнский был ошеломлен — оно сплошь поросло тонкими рыжеватыми волосками, а пух такого же цвета, только погуще, покрывал тело. Одет охотник был в кожаную куртку и кожаный же килт, подпоясанный широким ремнем. Мягкие сапожки из оленьей кожи и шапка, которую сейчас украшало несколько особенно красивых алых перьев, дополняли его облик.

Он пятился от Хоукмуна, умоляюще воздев руки.

— Прости меня, господин. Уверяю тебя, я глубоко раскаиваюсь. Если б я знал, что птица летит с седоком, я, конечно же, не стал бы стрелять. Но я видел только обед, который нельзя упустить…

Хоукмун опустил меч.

— Ты кто такой? Или нет… что ты такое?

Он поднес руку ко лбу. От жара костра и от усталости у него закружилась голова.

— Я Оладан, из рода горных великанов, — начал коротышка. — Очень известный в этих краях…

— Великанов? Ты великан? — Хоукмун хрипло захохотал, пошатнулся и упал, снова лишившись сознания.

Когда он очнулся в следующий раз, то ощутил вкусный запах жареного мяса. Он наслаждался ароматом, пока до него не дошло, что это значит. На этот раз Хоукмун лежал у самого входа в пещеру, меч его куда-то пропал, но, заметив, что он очнулся, к нему суетливо подскочил волосатый коротышка, протягивая жареную ножку впечатляющих размеров.

— Поешь, господин, тебе станет лучше.

Хоукмун принял огромный кусок мяса.

— Поем, все равно делать нечего, ты почти наверняка лишил меня того, о чем я мечтал.

— Ты так любил эту птицу, господин?

— Нет, просто я в смертельной опасности, и этот фламинго был моей единственной надеждой на спасение. — Хоукмун принялся жевать жесткое мясо.

— Кто-то преследует тебя?

— Что-то преследует меня — весьма необычная и страшная судьба… — И Хоукмун неожиданно для себя рассказал этому созданию, своим поступком приблизившему его судьбу, всю свою историю.

Он говорил, не понимая, с чего вдруг так доверился Оладану. Было в этом не вполне человеческом лице что-то искреннее, располагающее; коротышка так наклонял голову набок и широко распахивал глаза при каждом новом повороте сюжета, что Хоукмун позабыл свою обычную сдержанность.

— И вот теперь я здесь, — завершил он, — ем птицу, обещавшую мне спасение.

— Какая ирония судьбы, мой господин, — вздохнул Оладан, утирая жир с волосатой физиономии. — И мне тяжело сознавать, что это моя ненасытная утроба навлекла на тебя последнее несчастье. Завтра я сделаю всё, что в моих силах, чтобы загладить свою вину, я найду тебе какой-нибудь транспорт, который увезет тебя на восток.

— И он будет летать?

— Как ни грустно, нет. Я имел в виду козла.

И прежде чем Хоукмун успел возразить, Оладан продолжал:

— Я обладаю определенным влиянием в здешних горах, меня тут берегут как диковинку. Я, сказать по правде, полукровка, плод союза между бесшабашным юнцом с необычными вкусами — в некотором роде мага — и горной великанши. Сейчас я, увы, сирота, потому что мамочка съела папочку одной суровой зимой, а мамочку в свою очередь съел дядя Баркиос — наводящий ужас на округу, самый большой и неистовый из горных великанов. И с тех пор я живу один, в компании только лишь книг моего бедного родителя. Я изгой — слишком странный, чтобы меня приняли родичи с любой стороны, — и живу сам по себе. Если бы я не был так мал, меня, без сомнения, уже давно сожрал бы дядюшка Баркиос…

Физиономия Оладана была настолько комично грустна, что Хоукмун больше не мог на него сердиться. Кроме того, его совсем развезло от жара костра и огромного куска мяса.

— Хватит, друг Оладан. Давай забудем о том, что нельзя исправить, и немного поспим. Утром надо будет найти нового скакуна, чтобы я мог отправиться в Персию.

И они уснули, а проснувшись на рассвете, увидели, что костер всё еще мерцает под скелетом птицы, и на остатках фламинго радостно пирует группка людей в шкурах и с оружием.

— Разбойники! — воскликнул Оладан, испуганно вскакивая. — Нельзя было оставлять костер!

— Ты куда задевал мой меч? — спросил Хоукмун, но два человека, от которых основательно разило прогоркшим салом, уже направлялись к ним, доставая на ходу грубые мечи.

Хоукмун медленно поднялся на ноги, готовый драться насмерть, но Оладан уже заговорил с незваными гостями.

— Я тебя знаю, Рекнер, — сказал он, указывая на самого крупного разбойника. — Да и тебе должно быть известно, что я Оладан из горных великанов. Если вы насытились, то убирайтесь, а то придут мои родичи и перебьют вас.

Рекнер ухмыльнулся, нисколько не впечатленный, поковырял в зубах грязным ногтем.

— Я слышал о тебе, маленький великан, только не вижу, чего мне бояться. Да, я слышал, что деревенские тебя опасаются. Но деревенские совсем не то, что храбрые разбойники, верно? Так что заткнись, а не то мы убьем тебя не быстро, а медленно.

Оладан, кажется, смутился, но продолжал сверлить главаря жестким взглядом. Рекнер засмеялся.

— Ладно, что за сокровища у тебя в пещере?

Оладан покачивался из стороны в сторону, как будто в испуге, что-то напевая себе под нос. Хоукмун переводил взгляд с него на разбойника и обратно, прикидывая свои шансы заскочить в пещеру и отыскать меч. Пенье Оладана сделалось громче, Рекнер замер, улыбка застыла у него на губах, а глаза стеклянно заблестели. Вдруг коротышка взмахнул рукой, нацелил на него указательный палец и холодно проговорил:

— Спи, Рекнер!

Рекнер осел на землю. Его люди, загалдев, рванулись было к Оладану, но остановились: тот так и стоял с поднятой рукой.

— Остерегайтесь меня, стервятники, ибо Оладан — сын мага!

Разбойники топтались на месте, поглядывая на своего лежащего навзничь главаря. Хоукмун в изумлении смотрел, как волосатый человечек сдерживает воинственных бандитов, а потом нырнул в пещеру и нашел свой меч, снова убранный в ножны. Он затянул на поясе перевязь с мечом и кинжалом, застегнул пряжку, вынул клинок и вернулся к Оладану. Коротышка проговорил углом рта:

— Забирай свою провизию. Их скакуны стоят стреноженные у подножья горы. Мы уедем на них, потому что Рекнер очнется в любую минуту и после этого я не смогу их удержать.

Хоукмун принес седельные сумки, и они с Оладаном начали отступать вниз по склону, шурша по камням и кустам. Рекнер зашевелился, потом застонал и сел. Его подельники наклонились над ним, помогая подняться на ноги.

— Пора, — сказал Оладан и, развернувшись, бросился бежать. Хоукмун последовал за ним туда, где, к его изумлению, паслось полдюжины козлов размером с пони, каждый под седлом. Оладан вскочил на ближайшего и взял соседнего за уздечку для Хоукмуна. Герцог Кёльнский секунду помешкал, а потом криво усмехнулся и забрался в седло, затем отвесил несколько ударов по крупам оставшихся козлов, и те разбежались. Рекнер со своими разбойничками уже спешил к ним по склону горы.

— За мной! — прокричал Оладан, погоняя своего скакуна вниз, к узкой тропинке.

Самые проворные из людей Рекнера уже нагнали Хоукмуна и набросились на него, яростью восполняя недостаток умения. Он скрестил свой блестящий меч с их тусклыми клинками. Одному пронзил сердце, второго ткнул в бок, успев мимоходом полоснуть Рекнера по макушке, а в следующий миг уже мчался на подскакивающем козле за странным коротышкой, пока разбойники орали им вслед, неуклюже пытаясь догнать.

Козел двигался скачками, сотрясая все кости Хоукмуна, но скоро всадники добрались до тропинки и пустились в опасный путь вокруг горы. Крики разбойников становились все тише и тише, и Оладан обернулся, победно улыбаясь.

— Вот у нас и есть скакуны, лорд Хоукмун! Все оказалось проще, чем я думал. Доброе знамение! Вперед, за мной. Я выведу тебя на дорогу.

Тот невольно улыбнулся. Он был очарован Оладаном, этот коротышка вызывал у него интерес, смешанный с уважением и благодарностью за то, как он спас их жизни, и всё это заставило Хоукмуна окончательно позабыть, что именно этот волосатый родич горных великанов и стал первопричиной его нынешних несчастий.

Оладан настоял на том, чтобы проводить Хоукмуна, и они несколько дней ехали горными тропами, пока не добрались до широкой желтой равнины.

— Вот дорога, по которой тебе нужно ехать, — сказал его проводник, указывая вперед.

— Благодарю тебя, — кивнул Хоукмун, глядя в сторону Азии. — Жаль, что пора расставаться.

— Ага! — заулыбался Оладан, потирая рыжий пух на лице. — И мне тоже жаль. Слушай, я проеду с тобой через равнину, чтобы у тебя была компания.

С этими словами он снова погнал козла вперед.

Хоукмун засмеялся, пожал плечами и последовал за ним.

Глава вторая

Караван Агоносвоса

Дождь начался почти сразу, стоило им достичь равнины, и козлы, так ловко пронесшие их по горам, но непривычные к ровной местности, пошли медленнее. Целый месяц ехали они, кутаясь в плащи, дрожа от сырости, пробиравшей до костей, и голова у Хоукмуна часто гудела. Когда начинался приступ, он не отвечал на заботливые причитания Оладана, а лишь закрывал руками голову, стискивал зубы и смотрел страдальческим взглядом в пустоту. Он знал, что в замке Брасс Черный Камень понемногу начинает ломать оковы, наложенные графом, и ему отчаянно хотелось вновь увидеть Иссельду.

Капли дождя лупили по земле, ревел холодный ветер, и сквозь завесу воды Хоукмун видел обширные пространства, заросшие папоротником, кое-где расцвеченные пятнами утесника и черными штрихами усохших деревьев. Он понятия не имел, где они находятся, поскольку почти всё время небо было затянуто тучами. Ориентироваться получалось лишь по кустарнику: в этой части света он неизбежно тянулся ветками к югу. Хоукмун не ожидал так далеко на востоке увидеть подобные пустоши и, подумав, счел, что всё это — результаты какого-то катаклизма, случившегося во время Трагического Тысячелетия.

Он отбросил с глаз намокшие волосы, ощутив под пальцами твердость Черного Камня во лбу, и вздрогнул, заметив страдальческое выражение на лице Оладана. Впереди вырисовывался какой-то темный контур, возможно, лес, где они хотя бы смогут найти защиту от дождя. Заостренные копыта козлов разъезжались на скользкой траве. В голове у Хоукмуна вновь зазвенело, возникло знакомое ощущение, будто что-то гложет мозг, подкатила тошнота. Он охнул, прижав руку к голове.

Наконец они достигли леса с низко нависшими деревьями. Теперь им приходилось двигаться еще медленнее: нужно было огибать лужи с темной водой, стоявшие повсюду. Стволы и ветви деревьев, покрытые черной и темно-коричневой корой, казались какими-то неправильными и росли так, словно стремились к земле, а не от нее. Листвы в это время года не было. Но несмотря на это лес оказался густым и почти не пропускал дождь. По кромке леса поблескивала вода — неглубокая канава защищала деревья.

Копыта скакунов хлюпали по грязной воде, а самим путешественникам приходилось низко пригибаться, спасаясь от изогнутых ветвей. Даже здесь почва была болотистая, у основания стволов стояли лужи, но под этим древесным пологом странники были хоть немного защищены от всепроникающего дождя.

Вечером они разбили лагерь на сравнительно сухой земле. Хоукмун пытался помочь Оладану хотя бы развести костер, но почти сразу ему пришлось сесть, прислонившись спиной к стволу дерева, тяжело дыша и хватаясь за голову, пока коротышка трудился в одиночку.

На следующее утро они двинулись дальше, но герцог Кёльнский еле держался в седле, привалившись к шее животного, и Оладан повел его козла за повод. Затем до них донеслись человеческие голоса.

Это был какой-то караван, который с трудом тащился по грязи и воде между деревьями. Примерно пятнадцать фургонов, накрытых промокшей тканью малинового, желтого, синего и зеленого цветов. Их волокли мулы и волы, скользя копытами по грязи, мышцы животных бугрились от напряжения, погонщики шли рядом, подгоняя их хлыстами и заостренными палками, Другие люди, обливаясь потом, помогали поворачивать колеса или изо всех сил налегали на повозки сзади. И несмотря на эти огромные усилия фургоны едва двигались. Однако двух путников заинтересовало не зрелище, а сами люди из каравана. Хоукмун смотрел на них затуманенными болью глазами и изумлялся.

Все они, без исключения, были гротескны. Карлики и лилипуты, великаны и необъятные толстяки, люди, сплошь поросшие волосами (примерно как Оладан, только шерсть на них выглядела неприятно), люди бледные и безволосые; был здесь человек с тремя руками, был человек с одной; двое с утиными лапами (мужчина и женщина); дети с бородами; гермафродиты с признаками обоих полов; люди с пятнистой, как у змей, кожей и люди с хвостами, с искривленными конечностями и телами; были лица со смазанными чертами и с ненормально крупными; были горбуны, некоторые вовсе без шей, другие с короткими руками и ногами; был один с пурпурными волосами и рогом, торчавшим изо лба. И только в глазах у всех в этой нелепой компании, трудившейся, чтобы продвинуть фургоны на несколько футов по болотистому лесу, было кое-что общее — выражение тусклого отчаяния.

Казалось, что Хоукмун с Оладаном попали в ад и видят перед собой проклятых,

Лесной запах отсыревшей коры и плесени теперь смешивался с другими, которые было трудно определить. Здесь была вонь людей и животных, тяжелый аромат духов и насыщенных специй, но над всем этим угадывался еще один запах, от которого Оладан содрогнулся, Хоукмун оторвался от шеи своего козла и принялся нюхать воздух, словно насторожившийся волк. Он, нахмурившись, поглядел на Оладана. Уродцы как будто не замечали посторонних, продолжая молча трудиться, а единственным звуком в лесу был скрип колес и сопенье животных, хлюпавших по воде.

Оладан тронул поводья, собираясь обогнуть фургоны, однако Хоукмун не спешил следовать за ним, продолжая задумчиво изучать странную процессию.

Поехали, — сказал маленький великан. — Здесь опасно, лорд Хоукмун.

— Нам нужно понять, где мы, узнать, куда мы заехали и сколько еще тянется эта равнина, — ответил Хоукмун сиплым шепотом. — Кроме того, у нас почти кончились припасы…

— В лесу нам, возможно, попадется какая-нибудь дичь.

Хоукмун покачал головой.

— Нет. К тому же я, кажется, знаю, кому принадлежит караван.

— Кому?

— Человеку, о котором я слышал, но ни разу не видел. Одному моему земляку, даже сородичу, который уехал из Кёльна примерно девять столетий назад.

— Девять столетий? Невозможно!

— Возможно. Лорд Агоносвос бессмертен. Или почти бессмертен. И если я прав, он нам поможет, потому что я все еще законный правитель Кёльна и все еще его господин.

— Неужели он все девять веков хранит верность Кёльну?

— А вот и узнаем.

Хоукмун направил своего козла к голове каравана, где покачивался высокий фургон, затянутый золотистым шелком, украшенный замысловатой резьбой и раскрашенный в яркие чистые цвета.

Оладан, не скрывая откровенных сомнений, все-таки последовал за ним. На передке фургона, отодвинувшись подальше от капель дождя и кутаясь в тяжелый, подбитый медвежьим мехом плащ, сидел человек. Его голову, кроме глаз, скрывал простой черный шлем. Он повернулся, заметив, что Дориан Хоукмун смотрит на него, и из-под шлема донесся тонкий, приглушенный возглас.

— Лорд Агоносвос, — со всей возможной учтивостью произнес тот. — Я герцог Кёльнский, последний из рода, который насчитывает тысячу лет.

— Один из Хоукмунов. — У лорда оказался негромкий голос и сдержанная манера речи. — Да, вижу. Остался без земель? Кажется, Гранбретань захватила Кёльн?

— Да, так…

— Значит, мы оба изгнаны, я — твоим предком, ты — завоевателями.

— Как бы то ни было, я все равно последний из рода, а значит, твой господин. — Хоукмун пристально всматривался в человека измученным взглядом.

— Да неужели? Всякая власть надо мной кончилась, когда герцог Дитрих отправил меня в пустыню.

— Ты знаешь, что это не совсем так. Никто из жителей Кёльна не может отказать в просьбе своему герцогу.

— Неужели не может? — негромко засмеялся Агоносвос. — Неужели?

Хоукмун уже собирался развернуться и ехать дальше, но глава каравана вскинул тонкую, мертвенно-бледную руку с изящными пальцами.

— Стой. Я оскорбил тебя и должен загладить неловкость. Чем я могу тебе услужить?

— Значит, ты признаешь мою власть?

— Я признаю свою невежливость. Ты выглядишь усталым. Я остановлю караван и развлеку тебя. Кто твой слуга?

— Он не слуга мне, а друг. Оладан из Булгарских гор.

— Друг? И не твоей расы? Ладно, пусть присоединяется.

Агоносвос свесился с козел и слабым голосом приказал своим людям остановиться. В тот же миг они бросили работу, оставшись стоять, где стояли, тела их обмякли, а в глазах читалось всё то же тупое отчаяние.

— Что скажешь о моей коллекции? — спросил Агоносвос, когда они спешились и забрались в темный фургон. — Когда-то подобные диковинки забавляли меня, но теперь кажутся скучными, и они должны работать, чтобы оправдать свое существование. У меня имеется по крайней мере по одному экземпляру каждого вида. — Он бросил взгляд на Оладана. — В том числе и твоего. Некоторых я вывел сам.

Оладан неловко поерзал на месте. Внутри фургона было неестественно жарко, хотя здесь не было и намека на печку или иной источник тепла. Агоносвос налил им вина из синей бутылочной тыквы. Само вино тоже оказалось глубокого синего цвета. Древний изгнанник из Кёльна так и не снял черный шлем, лишающий лицо всяких черт, и в его черных насмешливых глазах явно читался какой-то расчет.

Хоукмун прилагал немало усилий, чтобы казаться здоровым, но было ясно, что Агоносвос угадал правду.

— Вот это тебе поможет, милорд. — Он протянул герцогу золоченый кубок с вином.

И оно действительно придало ему сил, а боль вскоре покинула его. Агоносовос спросил, как их занесло в эти края, и Хоукмун рассказал ему почти всю свою историю.

— Значит, — сказал хозяин каравана, — ты хочешь, чтобы я помог? Ради нашего старинного родства, да? Что ж, я подумаю. А пока что я найду для тебя фургон, где ты сможешь отдохнуть. О делах поговорим утром.

Хоукмун с Оладаном заснули не сразу. Они сидели среди шелков и мехов, выданных им Агоносвосом, и говорили о странном колдуне.

— Он во многом похож на Темных Лордов, о которых ты рассказывал, — заметил Оладан. — Мне кажется, он желает нам зла. Может, он хочет отомстить тебе за, как он считает, несправедливость со стороны твоего предка. Или хочет включить меня в свою коллекцию.

Он вздрогнул.

— Всё может быть, — задумчиво отозвался Хоукмун. — Но было бы неразумно злить его без причин. Он может оказаться нам полезен. Давай спать.

— Спи, да только вполглаза, — посоветовал Оладан.

Но Хоукмун заснул глубоко, а проснувшись, понял, что весь он с головы до ног обмотан тугими кожаными ремнями, и задергался, пытаясь освободиться. Он боролся, с яростью глядя снизу вверх на непроницаемый шлем, скрывающий лицо его бессмертного родственника. Агоносвос негромко захихикал.

— Ты знаешь обо мне, последний из Хоукмунов, но ты знаешь недостаточно. Неужели ты не слышал, что я много лет провел в Лондре, обучая лордов Гранбретани тайным знаниям? Мы давным-давно заключили союз, Темная Империя и я. Барон Мелиадус говорил о тебе в нашу последнюю встречу. За тебя, живого, он заплатит мне всем, что я пожелаю.

— Где мой товарищ?

— Этот волосатик? Сгинул куда-то ночью, как только услышал наши шаги. Все они одинаковы, эти полузвери — робкие и малодушные друзья.

— Значит, ты хочешь доставить меня к Мелиадусу?

— Ты правильно меня понял. Да, именно так я и сделаю. Я оставлю на время этот неспешный караван, пусть бредут сами, пока я не вернусь. А мы помчимся куда быстрее — на особых скакунах, которых я держу как раз для таких случаев. Я уже отправил вперед гонца, чтобы он рассказал барону о моей добыче. Эй вы, выносите его!

По приказу Агоносвоса два карлика спешно подбежали, чтобы подхватить Хоукмуна непропорционально длинными, мускулистыми руками и вытащить его из фургона на серый свет раннего утра.

Все еще моросило, и сквозь морось Хоукмун увидел двух великолепных лошадей с блестящей синей шкурой, умными глазами и мускулистыми ногами. Никогда раньше он не видел таких прекрасных животных.

— Я сам их вывел, — похвастался Агоносвос, — но не ради диковинной внешности, а ради быстрых ног. Мы с тобой уже скоро окажемся в Лондре.

Он снова захихикал, а Хоукмуна тем временем поднимали в седло и привязывали к стременам.

Сам колдун сел на второго коня, взял скакуна Хоукмуна за уздечку, и они понеслись. Синий жеребец двигался легко, бежал почти с той же скоростью, с какой летел погибший фламинго. Но если птица несла его к спасению, то этот конь приближал к роковой кончине. Хоукмун, связанный по рукам и ногам, размышлял о безнадежности своей участи.

Они долго неслись галопом по слякотному лесу. Лицо Хоукмуна было заляпано грязью, и, чтобы что-то увидеть, приходилось усиленно моргать и вытягивать шею.

Потом, гораздо позже, он услышал, как Агоносвос кричит и сыплет проклятиями:

— Прочь! Прочь с дороги!

Хоукмун попытался разглядеть, что происходит, но видел лишь круп коня Агоносвоса и часть плаща. Зато издалека донесся чей-то голос; к сожалению, слов было не разобрать.

— А-а-а… Чтоб Кальдерин сожрал твои глаза! — Агоносвос как будто завертелся в седле.

Оба коня замедлили ход, а затем и вовсе остановились. Агоносвос перегнулся вперед, а потом упал в грязь и тяжело забарахтался в ней, пытаясь подняться. В боку у него торчала стрела. Хоукмун беспомощно гадал, что это за новая напасть. Неужели его убьют прямо здесь, а не при дворе короля Хуона?

В поле зрения возник небольшой человек, обогнул барахтавшегося в грязи Агоносвоса и перерезал путы Хоукмуна. Хоукмун вывалился из седла, держась за луку, и принялся растирать затекшие руки и ноги. Ему улыбался Оладан.

— Твой меч в поклаже чародея, — сказал он.

Хоукмун облегченно улыбался.

— А я думал, что ты рванул обратно в горы.

Оладан начал что-то отвечать, но Хоукмун предостерегающе воскликнул:

— Агоносвос!

Маг поднялся на ноги, вцепившись в стрелу, торчавшую из бока, и заковылял к маленькому горцу. Хоукмун, позабыв о собственной боли, подбежал к лошади мага и принялся обшаривать его сумки, пока не нашел свой меч. Оладан уже катался по грязи, сцепившись с Агоносвосом.

Герцог Кёльнский подскочил к ним, но не рискнул пустить в ход меч, опасаясь задеть друга. Он наклонился и схватил Агоносвоса за плечо, оттаскивая разъяренного мага. Из-под шлема послышалось рычанье. Родич-ренегат выхватил из ножен свой клинок, и тот со свистом рассек воздух, устремляясь к Хоукмуну. Хоукмун, который едва стоял на ногах, сумел принять удар и отбить его.

Следующую атаку Хоукмун тоже отразил. Он развернул меч, с трудом целясь в голову Агоносвоса, промахнулся, но успел парировать очередной удар. А потом он заметил уязвимое место и ткнул Агоносвоса в живот острием меча. Тот закричал и отпрянул на странно негнущихся ногах, а затем схватился прямо за клинок Хоукмуна и вырвал его у герцога Кёльнского. В следующий миг он широко раскинул руки, начал было что-то говорить и плашмя рухнул в темную воду неглубокого озерца.

Хоукмун, тяжело дыша, привалился к стволу дерева, боль в конечностях усиливалась вместе с восстанавливающимся кровообращением.

Оладана, поднявшегося из грязи, было не узнать. Его колчан со стрелами был сорван с пояса, он подобрал его и принялся внимательно рассматривать оперенье.

— Несколько штук испорчено, но я быстро их починю.

— Где ты их взял?

— Вчера ночью я решил сам осмотреть лагерь Агоносвоса. В одном из фургонов нашел лук и стрелы и подумал, вдруг пригодятся. Вернувшись, я увидел, как колдун входит в наш фургон, и догадался зачем, поэтому решил исчезнуть и проследить за вами.

— Но как же ты обогнал таких быстрых лошадей?

— Я нашел себе союзника, который еще быстрее, — улыбнулся Оладан, указывая в заросли деревьев. Оттуда вышло нелепое существо с невероятно длинными ногами, хотя остальное тело было обычного размера. — Это Влеспин. Он ненавидит Агоносвоса и охотно согласился мне помочь.

Влеспин смотрел на них сверху вниз.

— Ты убил его, — сказал он. — Отлично.

Оладан осмотрел багаж Агоносвоса и вынул рулон пергамента.

— Карта. И провизии столько, что хватит на всех до самого побережья. — Он развернул карту. — Это уже недалеко. Смотрите.

Они склонились над картой, и Хоукмун увидел, что до Мермианского моря осталось не больше сотни миль. Влеспин отошел к тому месту, где упал Агоносвос, вероятно, желая обыскать тело. А миг спустя они услышали его крик и увидели, как тело чародея, держа меч, убивший его, на негнущихся ногах наступает на длинноногого человека. Меч вошел в живот Влеспина снизу вверх, длинные ноги подогнулись, он дернулся как марионетка, а потом затих. Хоукмун был в ужасе. Из-под шлема послышалось сухое хихиканье.

— Дураки! Я живу девятьсот лет. За это время я научился обманывать все виды смерти.

Не успев даже подумать, Хоукмун прыгнул на него, понимая, что в этом его единственный шанс на спасение. Хотя маг выжил после удара, который должен был стать смертельным, он явно ослабел. Они оба забарахтались на краю озерца, а Оладан пританцовывал вокруг них, пока не улучил момент прыгнуть на спину Агоносвоса и сдернуть с его головы тугой шлем. Агоносвос завыл, а Хоукмун ощутил, как к горлу подкатывает тошнота: перед ним предстала белая костяная голова. То было лицо древнего трупа — трупа, чью плоть дочиста обглодали черви. Колдун закрыл лицо руками и отпрянул, а Хоукмун подхватил меч и, взлетев в седло великолепного синего скакуна, направил коня на юг, туда, где на карте было обозначено Мермианское море. Оладан следовал за ним.

— Я не забуду этого, Дориан Хоукмун! — донеслось до них из глубины леса. — Ты еще станешь забавой для барона Мелиадуса, и я буду там и буду смотреть!

Через два дня небо посветлело, яркое солнце засияло в синеве, а впереди на берегу сверкающего моря показался портовый город, где они смогут найти корабль, идущий в Туркию.

Глава третья

Воин из гагата-и-золота

Тяжело груженный торговый корабль из Туркии рассекал спокойные воды океана, взбивая носом пену, и его единственный треугольный парус распустился, словно птичье крыло, поймав сильный ветер. Капитан корабля, щеголяющий в камзоле с галуном, в длинных шароварах, подвязанных на лодыжках золотыми лентами, и в шляпе с золотыми кистями, стоял с Хоукмуном и Оладаном на корме.

— Превосходные кони, господа. — Он указал большим пальцем на могучих синих лошадей, стоявших в загоне на нижней палубе. — Никогда не видел таких в наших краях. — Он поскреб заостренную бородку. — Не хотите продать? Я совладелец этого корабля и могу дать хорошую цену.

Хоукмун покачал головой.

— Эти лошади стоят для меня дороже любых богатств.

— Понимаю, — сказал капитан, хотя ничего не понял.

Дозорный на мачте закричал и замахал рукой, указывая на запад: над линией горизонта поднимались три маленьких паруса. Капитан достал подзорную трубу.

— Ракар помилуй! Корабли Темной Империи!

Он передал трубу Хоукмуну, и тот смог ясно рассмотреть черные паруса кораблей. На каждом красовалась эмблема имперского военного флота — акула.

— Им что-то нужно от нас? — спросил он.

— Им что-нибудь да нужно от всех, кто не их племени, — угрюмо ответил капитан. — Остается только молиться, чтобы они нас не заметили. Море кишит их посудинами. Еще год назад…

Он не договорил и принялся отдавать приказы своей команде. Корабль рванулся вперед, когда поставили стаксели.

— Еще год назад их было не так много, и торговля шла более-менее мирно. А теперь они правят на море. Вы увидите их войска в Туркии, Сирии, Персии — везде они устраивают мятежи, поддерживают местных бунтарей. Мне кажется, они подомнут под себя Восток, как уже подмяли Запад, — дайте им еще пару лет.

Скоро имперские корабли снова скрылись за горизонтом, и капитан облегченно выдохнул.

— Не успокоюсь, пока не увижу порт, — сказал он.

Порт Туркии они увидели на закате, и им пришлось стоять на рейде до утра, прежде чем войти в порт с приливом и встать в док.

Чуть позже в гавань вошли три военных корабля Темной Империи, и Хоукмун с Оладаном сочли за лучшее поскорее закупить провизии и, сверившись с картой, двинуться в сторону Персии.

Спустя неделю великолепные кони благополучно пронесли их мимо Анкары на другой берег реки Кызылырмак. Отсюда начиналась холмистая местность, выкрашенная палящим солнцем сплошь в желтый и коричневый. Несколько раз путешественники видели проходившие мимо армии, но удавалось благополучно разминуться. Армии состояли из местных, но зачастую их сопровождали воины в масках Гранбретани. Хоукмуна это встревожило, он не ожидал, что влияние Темной Империи распространяется настолько далеко. Один раз они издали наблюдали за битвой и видели, как вышколенные войска Гранбретани с легкостью разбили армию противника. Теперь Хоукмун отчаянно рвался в Персию.

Прошел месяц, кони Хоукмуна и Оладана шли по берегу широкого озера, когда путь им внезапно преградили человек двадцать солдат, которые появились из-за гребня холма и двинулись в атаку. Свирепости им добавляли сверкавшие на солнце маски — маски ордена Волка.

— Ха! Это те двое, которых ищет наш командир! — прокричал один из передних всадников. — За высокого награда огромная, если доставим живым.

Оладан проговорил спокойно:

— Боюсь, лорд Дориан, мы обречены.

— Сделай так, чтобы они тебя не убили, — мрачно посоветовал Хоукмун, выхватывая меч.

Если бы их лошади не устали так, можно было бы попробовать ускакать, но сейчас, он знал, ничего не получится.

Уже скоро воины-Волки окружили их. У Хоукмуна было незначительное преимущество: он хотел убить врагов, тогда как им требовалось взять его живьем. Он ударил одного в лицо рукоятью меча, снес второму полруки, третьего ткнул в пах, а четвертого выбил из седла. Их кони топтались теперь на мелководье, хлюпая копытами по воде. Хоукмун еще отметил, что Оладан неплохо защищается, но потом коротышка вскрикнул и выпал из седла. Дориан Хоукмун рявкнул проклятье и принялся с удвоенной яростью прорываться к товарищу.

Его обступили так тесно, что он едва мог взмахнуть мечом. Он боролся, он рубил направо и налево, в ушах стоял звон металла, в носу — запах крови, но было очевидно, что от нового плена его отделяют какие-то мгновения.

Но внезапно, вертясь в тесном кольце врагов, он почувствовал, как напор противника ослабел, и увидел сквозь лес мечей нового союзника. Хоукмун уже видел этого человека — сначала во Франции, а потом и в Камарге, — но лишь во снах или же в видениях, очень похожих на сон: всадник, облаченный в полный доспех из гагата и золота. Вытянутый шлем полностью скрывал лицо. Неведомый воин с легкостью размахивал шестифутовым клеймором, сидя на белом боевом коне, таком же огромном, как у Хоукмуна. Ни один из его ударов не пропал втуне, и уже скоро в седлах осталось всего несколько солдат-Волков, да и те галопом уносились прочь по кромке воды, бросив своих раненых и мертвецов.

Один из выбитых из седла солдат еще с кем-то сражался; присмотревшись, Хоукмун понял, что противник гранбретанца — Оладан. Коротышка при падении сохранил меч и сейчас яростно и отчаянно отбивался.

Широко размахнувшись, молодой герцог ударил Волка в спину, разрезав кольчугу, кожаный доспех и глубоко пронзив плоть. Противник со стоном упал, его кровь смешалась с водами озера, уже и без того красными.

Хоукмун развернулся к всаднику из гагата и золота, молчаливо наблюдавшему за ним.

— Благодарю тебя, господин. — Он убрал меч в ножны. — Ты долго следовал за мной.

— Дольше, чем ты думаешь, Дориан Хоукмун. — Голос воина оказался зычным, раскатистым. — Ты направляешься в Хамадан?

— Да, ищу мага по имени Малагиги.

— Прекрасно. Я немного провожу тебя. Это недалеко.

— Но кто ты такой? Кого мне благодарить?

— Я Воин из гагата-и-золота. Не благодари меня за спасение твоей жизни. Ты пока не понимаешь, чего ради я тебя спас. В путь!

И воин повел их прочь от озера.

Немного погодя, когда они отдохнули и перекусили, воин уселся в сторонке от них, подогнув под себя одну ногу. Хоукмун окликнул его:

— А ты знаешь что-нибудь об этом Малагиги? Он захочет мне помочь?

— Я знаком с ним, — ответил Воин из гагата-и-золота. — Возможно, он поможет тебе. Но тебе стоит знать вот что: в Хамадане идет гражданская война. Брат королевы Фробры, Нахак, замыслил свергнуть ее, и ему помогают воины в таких же масках, какие мы оставили в водах озера.

Глава четвертая

Малагиги

Еще через неделю они смотрели с холма на белокаменный город Хамадан, сверкавший на солнце, на его шпили, купола и минареты, пока крытые золотом, серебром и перламутром.

— Здесь я вас оставлю, — сказал таинственный всадник, разворачивая коня. — Прощай, Дориан Хоукмун. Мы обязательно встретимся снова.

Хоукмун смотрел ему вслед, пока тот удалялся в холмы, а потом они с Оладаном двинулись к городу.

Приблизившись к воротам, они услышали из-за городских стен оглушительный шум. Грохотала битва, кричали солдаты, ржали лошади. Вдруг из ворот хлынул целый поток воинов — все они были порядочно измотаны, и большинство серьезно ранены. Путники сразу остановили коней, однако уже скоро оказались посреди бегущей армии. Мимо них промчалась небольшая кавалькада, и Хоукмун услышал, как один из всадников прокричал:

— Всё погибло! Нахак победил!

Вслед за всадниками появилась громадная медная колесница, которую везли четыре черные лошади. Колесницей правила женщина в отливавшем синевой пластинчатом доспехе. Она кричала на своих солдат, требуя развернуться и продолжить бой, — молодая, очень красивая. Огромные черные глаза миндалевидной формы сверкали от гнева и неистовства, иссиня-черные волосы вились по ветру. В руке она сжимала кривую восточную саблю.

Заметив ошеломленных Хоукмуна с Оладаном, она придержала лошадей.

— А вы еще кто такие? Очередные наемники Темной Империи?

— Нет! Я враг Темной Империи, — выпалил Хоукмун. — Что здесь творится?

— Восстание. Мой брат Нахак со своими союзниками прокрался по тайному ходу, который начинается в пустыне, и застал нас врасплох. Если вы враги Гранбретани, тогда вам лучше бежать! Они привели с собой боевых зверей…

И она понеслась дальше, ругая своих солдат.

— Нам лучше вернуться в холмы, — пробормотал Оладан, однако Хоукмун помотал головой.

— Я должен отыскать Малагиги. Он где-то в городе. Времени почти не осталось.

Они пробились через бегущую армию и вошли в город. Где-то впереди на улицах еще сражались, и заостренные шлемы местных воинов смешивались с волчьими масками солдат Темной Империи. Повсюду была кровь. Хоукмун с Оладаном выбрали боковую улицу, где в этот момент почти никого не было, и выехали по ней на открытую площадь. На другой стороне площади они увидели громадных крылатых тварей, похожих на чудовищных летучих мышей, только с длинными руками и загнутыми когтями. Монстры рвали отступающее войско, а некоторые уже начали кормиться на трупах. То тут, то там люди Нахака пытались гнать крылатых чудовищ на битву, но было ясно, что гигантские летучие мыши уже выполнили свою задачу.

Одна тварь повернула голову и увидела путников. Хоукмун крикнул Оладану следовать за ним и свернул в узкий проулок, но летучая мышь уже кинулась в погоню. Она то бежала, то чуть вспархивала над землей, издавая омерзительный свист, и от ее тела шла невыносимая вонь. Чудовище даже втиснулось вслед за путешественниками в узкий переулок между домами, продолжая преследовать их. А на другом конце переулка появилось с полдюжины всадников в волчьих масках. Хоукмун выхватил меч и изготовился драться до последнего. Всё равно выбора не было.

Первого всадника он поприветствовал таким ударом, что тот вывалился из седла. Взамен чей-то меч полоснул по плечу, но, несмотря на боль, Хоукмун продолжал бой. Внезапно завизжало чудовище, и солдаты в масках волков в панике развернули лошадей.

Хоукмун с Оладаном протиснулись между ними и оказались на площади больше первой, где не было ни единой живой души. Только мертвые тела повсюду лежали на булыжниках. Какой-то человек в желтом балахоне, выскочив из дверного проема, наклонился над одним из мертвецов и срезал с пояса кошель и кинжал, украшенный драгоценными камнями. Заметив герцога Кёльнского, он в панике дернулся, попытался скрыться в доме, но путь ему преградил Оладан. Хоукмун приставил острие меча к щеке мародера:

— Где дом Малагиги?

Человек указал направление трясущейся рукой и прохрипел:

— Там, господа. Он с серебряным куполом, а на куполе знаки зодиака. Вон там, дальше по улице. Не убивайте меня…

Он облегченно выдохнул, когда Хоукмун развернул своего огромного синего коня и поскакал в указанном направлении.

Вскоре показался дом с куполом вместо крыши и со знаками зодиака. Хоукмун остановился у ворот и постучал рукоятью меча. Голова снова загудела, и он как-то интуитивно понял, что заклинаниям графа Брасса уже недолго сдерживать силы Черного Камня. Он понимал, что в дом мага следовало бы являться с положенными церемониями, но времени почти не осталось, а на улицах города всюду бродили гранбретанские солдаты. Две гигантские летучие мыши хлопали крыльями у него над головой, высматривая добычу.

Наконец ворота распахнулись, но путь во двор ему преградили пиками четыре чернокожих великана, облаченные в пурпурные плащи. Он попытался было проехать, и пики тотчас же угрожающе нацелились на него.

— Что у тебя за дело к нашему хозяину Малагиги? — спросил один из чернокожих.

— Я ищу его помощи. Дело очень важное. Я в смертельной опасности.

На лестнице, ведущей в дом, появился человек, одетый в простую белую тогу. У него были длинные седые волосы и чисто выбритое лицо, морщинистое и старое, но кожа играла юношеским румянцем.

— А с чего бы Малагиги помогать тебе? — спросил человек. — Я вижу, ты с Запада. Люди Запада принесли Хамадану войну и бедствия. Ступай прочь! Я не приму тебя!

— Так это ты господин Малагиги? Я жертва этих же людей. Помоги мне, а я помогу прогнать их. Прошу тебя, умоляю…

— Ступай. Я не участвую в ваших усобицах!

Негры оттеснили двух путников назад, и ворота захлопнулись.

Хоукмун снова заколотил в ворота, но Оладан перехватил его руку и показал куда-то в сторону. В дальнем конце улицы появились шесть всадников-Волков, их возглавлял человек, чью украшенную каменьями маску Хоукмун узнал в тот же миг. Это был Мелиадус.

— Ха! Твой час пробил, Хоукмун! — торжествующе прокричал тот, выхватывая меч и устремляясь вперед.

Хоукмун развернул лошадь и послал в галоп. Какую бы жгучую ненависть он ни питал к барону, было ясно, что сейчас он гранбретанцу не противник. Их с Оладаном могучие кони с легкостью оставили позади отряд Мелиадуса.

Видимо, Агоносвос или его посланец рассказал Мелиадусу, куда направляется молодой герцог, и барон потрудился приехать лично, чтобы помочь войскам взять Хамадан, а заодно и отомстить врагу.

Хоукмун проносился по одной узкой улочке за другой, пока наконец не оторвался от преследователя.

— Нам придется уехать из города, — прокричал он Оладану. — Это наш единственный шанс на спасение. Может быть, позже мы вернемся и попробуем уговорить Малагиги помочь…

Он осекся, потому что одна из гигантских летучих мышей вдруг снизилась, села на землю перед ними и заковыляла вперед, распустив крылья. За спиной у твари были открытые ворота и свобода.

После отказа Малагиги Хоукмун был настолько переполнен отчаянием, что не раздумывая кинулся на чудовище. Летучая мышь свистнула, страшные когти взметнулись, вцепляясь в уже раненное плечо. Молодой герцог вскинул меч над головой и колол и рубил тварь, пока под его клинком не лопнуло сухожилие и не хлынула черная кровь. Летучая мышь яростно вскрикнула, метя в человека острым клювом, но конь встал на дыбы, а Хоукмун выбросил руку с мечом вверх, с размаху пронзив громадный выпученный глаз. Тварь завизжала. Из раны хлынула желтая жижа.

После второго удара чудовище завертелось на месте и начало заваливаться — Хоукмун едва успел заставить коня принять в сторону, прежде чем оно рухнуло. Теперь путь к городским воротам и холмам за ними был открыт, и он вновь пустил жеребца в галоп. Оладан скакал следом, вопя во весь голос:

— Ты убил ее, господин Дориан! Эту дрянь с крыльями! — и коротышка заливался радостным хохотом.

Скоро они оказались в холмах. Здесь нашло приют множество израненных воинов, выживших в битве за город, и Хоукмун с Оладаном теперь ехали медленно, шагом. Наконец им открылась небольшая долина, на жесткой траве которой отдыхали сотни усталых солдат. Королева-воительница ходила меж ними, а рядом с ее медной колесницей, стоящей поодаль, высилась знакомая уже фигура Воина из гагата-и-золота. Он как будто поджидал Хоукмуна.

Молодой герцог спешился и подошел к нему. Королева, завидев новоприбывших, тоже приблизилась и остановилась, опираясь о колесницу; в ее глазах по-прежнему горел гнев.

— Значит, Малагиги не помог тебе? — Воин из гагата-и-золота был лаконичен.

Хоукмун покачал головой, без особенного интереса рассматривая королеву. Его переполняло разочарование, но оно уже начало сменяться злой обреченностью, которая спасла ему жизнь в стычке с гигантской летучей мышью.

— Я уже покойник. Но я хотя бы могу вернуться и как-нибудь прикончить Мелиадуса.

— У нас с тобой общие мечты, — отметила воительница. — Я королева Фробра. Мой вероломный братец жаждет трона и пытается сесть на него с помощью этого Мелиадуса и его солдат. По сути, ему уже это удалось. Не могу сказать наверняка, но, похоже, мы сильно проигрываем в численности, и шансов вернуть город почти нет.

Хоукмун задумчиво посмотрел на нее.

— Если бы у тебя оставался хоть самый призрачный шанс, ты бы ухватилась за него?

— Я не оставила бы попыток, даже если бы шансов не было вообще. Только я сомневаюсь, что мои воины последуют за мной!

В этот момент в лагерь прибыли еще три всадника.

— Вы только что из города? — окликнула их королева Фробра.

— Да, — ответил один. — Они уже мародерствуют. Ни разу не видел таких сумасшедших захватчиков. Их командир — такой, здоровенный — ворвался в дом Малагиги и взял мага в плен!

— Как? — воскликнул Хоукмун. — Мелиадус пленил чародея? Тогда все мои надежды потеряны.

— Глупости. — Голос Воина из гагата-и-золота разносился из-под шлема зычно и отчетливо. — Надежда всегда остается. До тех пор пока Мелиадус сохраняет Малагиги жизнь — а он ее будет беречь, потому что маг владеет множеством заманчивых секретов, — сохраняется и надежда. Ты должен вернуться в Хамадан с армией королевы Фробры, отбить город и спасти Малагиги.

Хоукмун пожал плечами.

— Но разве у меня есть время? Камень уже понемногу теплеет. Это значит, что к нему возвращается жизнь. Уже скоро я превращусь в лишенное разума существо…

— В таком случае тебе нечего терять, лорд Дориан, — вставил Оладан. Он положил волосатую руку на плечо Хоукмуна и дружески пожал. — Совсем нечего.

Хоукмун горько рассмеялся, стряхивая с плеча руку друга.

— Да уж, ты прав. Нечего. Что скажет на это королева Фробра?

Женщина в доспехах ответила:

— Давайте переговорим с теми, кто остался в моей армии.

Чуть позже Хоукмун стоял на колеснице, обращаясь к потрепанным битвой солдатам:

— Жители Хамадана! Я много миль ехал с Запада, где повсеместно правит Гранбретань. Мой отец был до смерти замучен бароном Мелиадусом, который сегодня помогает врагам вашей королевы. Я видел, как страны превращались в пепел, а их жители умирали или становились рабами. Я видел детей, распятых на крестах и вздернутых на виселицы. Я видел храбрых воинов, обратившихся в скулящих псов.

Я знаю — вам кажется, что сопротивление солдатам в масках бесполезно, что Темную Империю невозможно победить. Но я сам еще недавно был в числе командиров армии, обратившей в бегство войско Гранбретани, хотя полки Мелиадуса в двадцать раз превосходили нас по численности. Наша воля к жизни помогла нам; наше понимание того, что, если мы побежим, нас будут преследовать и мы все равно умрем, но бесславной смертью. Сейчас вы хотя бы можете умереть достойно, как подобает мужчинам, и зная, что есть еще шанс разбить армию, взявшую ваш город сегодня…

Он продолжал в том же духе, и понемногу усталые солдаты подтягивались к нему. Некоторые одобрительно гудели. А потом королева Фробра встала рядом с ним на колеснице и призвала своих воинов следовать за Хоукмуном обратно в Хамадан, чтобы ударить, когда враг не будет к этому готов — сейчас гранбретанцы и их подручные празднуют победу, а чуть погодя напьются и начнут ссориться из-за награбленного.

Слова Хоукмуна подбодрили сторонников королевы, а теперь они оценили разумность ее плана. Солдаты принялись приводить в порядок доспехи, точить оружие, готовить лошадей.

— Атакуем в полночь, — постановила Фробра, — пока им не стало известно о нашем плане.

— Наверное, отправлюсь с вами, — проворчал Воин из гагата-и-золота.

И в ту ночь они въехали в Хамадан, где пировали солдаты-захватчики, где ворота стояли открытыми нараспашку и почти без охраны, а боевые летучие мыши крепко спали, до отвала набив животы.

Глава пятая

Оживление Черного Камня

Они ворвались в город в грохоте копыт и вступили в бой раньше, чем враги успели понять, что происходит. Вел их Хоукмун. У него отчаянно болела голова, Черный Камень всё отчетливее пульсировал во лбу. В лице герцога, напряженном и побелевшем, угадывалось нечто такое, отчего солдаты разбегались, когда его лошадь поднималась на дыбы, а сам он, воздев меч и выкрикивая: «Хоукмун! Хоукмун!» — исступленно разил врага.

Бок о бок с ним сражался Воин из гагата-и-золота, нанося удары размеренно, легко и несколько отстраненно, В руке королевы Фробры, что правила колесницей, блестела кровью изогнутая сабля, приводя в смятение солдат противника, а Оладан-горец, поднявшись на стременах, выпускал стрелу за стрелой.

Улица за улицей они теснили войска Нахака и наемников в волчьих масках, выдавливая их из города. Завидев купол дома Малагиги, Хоукмун перемахнул на своем коне через головы тех, кто загораживал ему путь, и добрался до окружавшей дом стены. Спрыгнув во двор, он едва не приземлился на распростертое тело одного из негров Малагиги. Дверь во внутренние помещения была выломана, за нею — всё вверх дном.

Спотыкаясь о поломанную мебель, Хоукмун нашел узкую лестницу, ведущую в лаборатории мага. Он поднялся до середины, когда дверь наверху распахнулась и навстречу ему выскочили два стражника в волчьих масках. Хоукмун, усмехаясь, выхватил меч из ножен, глаза блеснули безумием, яростью и отчаянием. Схватка вышла недолгой: два удара мечом — и два мертвых тела скатились по ступенькам. В следующий миг молодой герцог уже распахивал дверь в лабораторию. Войдя, он увидел Малагиги, притянутого ремнями к стене — на руках и ногах мага были явные следы пыток.

Перерезав ремни, Хоукмун мягко опустил чародея на диван в углу комнаты и огляделся. Повсюду здесь были скамьи с алхимическими приборами и небольшими механизмами,

— Ты должен помочь мне, господин, — хрипло проговорил Хоукмун, когда Малагиги пошевелился и открыл глаза. Я пришел, чтобы спасти твою жизнь. Так ты хотя бы попытайся спасти мою.

Малагиги сел на диване, морщась от боли.

— Я же сказал, я не поддерживаю ни одну из сторон. Истязай меня, если хочешь, как это делали твои земляки, но я не…

— Чтоб тебя! — выругался Хоукмун. — У меня голова в огне. Я вряд ли дотяну до рассвета. Ты не имеешь права мне отказать. Я проехал две тысячи миль в надежде на твою помощь. Я сам жертва Гранбретани, как и ты. Даже больше, чем ты. Я…

— Докажи, и тогда я, возможно, тебе помогу, — перебил Малагиги, — Прогони из города завоевателей, а потом возвращайся.

— Но тогда будет уже поздно. Камень пробуждается. В любой момент…

— Докажи, — сказал Малагиги и упал обратно на диван.

В приступе гнева и отчаяния Хоукмун дернул клинок из ножен, готовый уничтожить упрямого старика. Но потом развернулся и сбежал вниз по лестнице. Выскочив во двор, он отпер ворота и снова вскочил в седло.

Вскоре он нашел Оладана.

— Как продвигается битва? — прокричал он над головами сражавшихся мечников.

— Боюсь, не очень. Мелиадус с Нахаком перестроились и удерживают половину города. Их главные войска сосредоточены на центральной площади, где стоит дворец. Королева Фробра и твой приятель в латах уже возглавили наступление, по, мне кажется, оно безнадежно.

— Пока что подумаем о себе, — сказал Хоукмун, прокладывая себе дорогу между сражающимися.

Оладан держался за ним, и в конце концов они добрались до большой центральной площади, где сошлись лицом к лицу две армии. Перед рядами гранбретанцев верхом на коне восседал. Мелиадус, а возле него ждал указаний Нахак, чье глупое лицо не оставляло сомнений: принц не более чем орудие барона. Напротив них на своей помятой боевой колеснице стояла королева Фробра. Воин из гагата-и-золота держался рядом с ней.

Выезжая на площадь, Хоукмун с Оладаном услышали, как барон Мелиадус, перекрывая треск факелов, освещавших площадь, выкрикивает:

— Где этот трусливый предатель Хоукмун? Отсиживается в кустах?

Герцог Кёльнский раздвинул ряды солдат, отметив, что они очень неплотные, и выехал на свободное пространство.

— Я здесь, Мелиадус. Пришел стереть тебя с лица земли!

Тот засмеялся.

— Меня? Неужели ты не понял, что жив до сих пор, потому что такова моя воля? Разве не чувствуешь, что Черный Камень готов пожрать твой разум?

Хоукмун невольно поднес руку к пульсировавшему лбу, ощущая зловещее тепло Черного Камня и понимая, что Мелиадус говорит правду.

— Так чего же ты ждешь? — спросил он мрачно.

— Да вот, хочу предложить тебе сделку. Скажи этим дурням, что их дело безнадежно. Прикажи им бросить оружие, и избегнешь худшего.

Теперь Хоукмун понял, что барон на самом деле сохранил ему разум лишь для собственной пользы. Мелиадус сдержался и не стал мстить сразу в расчете на то, что упрямый враг все же поможет ему уменьшить потери Гранбретани.

Хоукмун замешкался, не в силах ответить и пытаясь оценить последствия. В рядах защитников царило молчание: все напряженно дожидались его решения, от которого, вероятно, зависела сейчас судьба всего Хамадана. Пока он мешкал в смятении, Оладан толкнул его локтем и буркнул:

— Лорд Дориан, возьми.

Хоукмун скосил глаза на то, что предлагал ему горец, и не сразу узнал тот самый шлем, который был сорван с головы Агоносвоса. Следом за узнаванием пришло воспоминание об омерзительном черепе, что скрывался под этим шлемом, и герцог Кёльнский невольно содрогнулся.

— Зачем? Эту гадость…

— Мой отец был чародей, — напомнил ему Оладан. — Он открывал мне разные тайны. Этот шлем непростой. В него вделаны особые кольца, которые на время защитят тебя от полной силы Черного Камня. Надень его, мой господин, я тебя прошу.

— Но откуда мне знать…

— Надень — и узнаешь.

Он с опаской снял собственный шлем и натянул шлем мага. Тот был тесный и, казалось, сильно сжимал голову, но в следующий миг Хоукмун понял, что Камень пульсирует уже не так сильно. Безумное ликованье охватило его.

— Вот мой ответ, барон Мелиадус! — прокричал он и, выхватив меч, ринулся на опешившего лорда Гранбретани.

Тот рявкнул проклятье, рванул клинок из ножен, но Хоукмун оказался быстрее: одним ударом молодой герцог сбил с барона волчью маску, являя миру хмурое, озадаченное лицо. Вслед за Хоукмуном неслись приободрившиеся солдаты Хамадана во главе с Оладаном, королевой Фробой и Воином из гагата-и-золота. Две армии столкнулись, смешались и под лязг мечей начали сдвигаться к воротам дворца.

Краем глаза Хоукмун видел, как королева Фробра, перегнувшись через край колесницы, согнутым локтем обхватила за шею своего брата, выдергивая его из седла. Ее рука дважды взметнулась и упала, затем королева выдернула из груди Нахака окровавленный кинжал, а тело ее недалекого брата упало на землю под копыта королевской конницы.

Подгоняемый бешеным отчаянием Хоукмун понимал, что шлем Агоносвоса не защитит его надолго. Он наносил Мелиадусу удар за ударом, которые тот успешно парировал. Лицо барона исказилось в оскале, похожем на волчью ухмылку его потерянного шлема, а в глазах горела ненависть.

Их мечи ритмично звенели в боевом унисоне, никто не допускал ни единого промаха, и казалось, так будет продолжаться, пока кто-нибудь из них не упадет от усталости. Но потом несколько увлеченных битвой солдат врезались в коня Хоукмуна, тот взвился на дыбы, и молодой герцог запрокинулся назад, потеряв стремя; Мелиадус ухмыльнулся, сумев достать противника выпадом в незащищенную грудь. Удар был почти лишен силы, но его хватило, чтобы выбросить Хоукмуна из седла.

Упав под копыта вражеской лошади, Хоукмун перекатился, не давая возможности себя затоптать, поднялся на ноги и принялся из последних сил защищаться от града ударов, которыми осыпал его торжествующий гранбретанец.

Дважды меч Мелиадуса попадал по магическому шлему, оставляя зазубрины. Хоукмун почувствовал, как Камень снова начал пульсировать, и, прорычав что-то нечленораздельное, бросился на барона.

Не ожидавший такого стремительного движения Мелиадус оказался захвачен врасплох, его попытка отбить этот удар увенчалась успехом лишь частично: меч Хоукмуна, даже пройдя вскользь, оставил глубокий порез, лицо барона словно бы лопнуло, обагрившись кровью, рот искривился от боли и потрясения. Он попытался утереть кровь с глаз, а Хоукмун перехватил его за руку и сдернул на землю. Вывернувшись из хватки герцога, Мелиадус отпрянул, а потом бросился в атаку, и его меч превратился в сверкающий металлом вихрь. Удар стали о сталь был такой силы, что оба клинка треснули.

На какой-то миг противники застыли, тяжело дыша и испепеляя друг друга взглядами, а потом каждый выдернул из-за пояса кинжал, и они вновь принялись кружить, выжидая момент для удара. Красивое лицо Мелиадуса больше не было красивым — если он останется в живых, то будет до конца своих дней носить эту отметину. Кровь обильно текла из раны, капая на нагрудник.

Хоукмун же быстро терял силы. Рана, полученная накануне, начала все сильнее заявлять о себе, голова горела от боли, которую причинял Черный Камень, и зрение подводило. Дважды его вело в сторону, но когда Мелиадус сделал ложный выпад, Хоукмун сумел собраться.

Наконец они сцепились, отчаянно стараясь нанести единственный смертельный удар, который положит конец поединку.

Мелиадус ударил, целясь в глаз противнику, но промахнулся, и кинжал лишь скользнул по накладкам шлема. Кинжал Хоукмуна в это же время рванулся к горлу барона, но тот вскинул руку, перехватил запястье и вывернул его.

Танец смерти продолжался, они боролись, упираясь грудью в грудь, стремясь нанести финальный удар. Дыханье с клекотом вырывалось из их ртов, тела болели от напряжения, но испепеляющая ненависть по-прежнему пылала в глазах обоих — она потухнет только в тот час, когда глаза одного или обоих подернутся смертной пеленой.

Вокруг них продолжала бушевать битва, войска королевы Фробры всё сильнее теснили врага. Теперь вокруг двух бойцов не осталось никого, лишь мертвые тела лежали вокруг.

Свет зари окрасил небосвод.

Рука Мелиадуса дрожала — Хоукмун давил, пытаясь заставить барона разжать хватку у него на запястье. Но другая, раненая его рука слабела под напором Мелиадуса. В отчаянии Хоукмун уперся закованным в металл коленом в защищенный броней пах Мелиадуса. Барон отшатнулся. Споткнувшись о доспех павшего солдата, он упал и, силясь подняться, запутался еще сильнее. Глаза его наполнились страхом: Хоукмун понемногу наступал.

Хоукмун, преодолевая мучительное головокружение, поднял кинжал и замахнулся, но в следующий миг его охватила страшная слабость, и оружие выпало у него из руки.

Он слепо зашарил вокруг, пытаясь его отыскать, но сознание уже покидало его. И даже ярость быстро схлынула, уступив место мимолетной мрачной мысли, что Мелиадус убьет его в миг его торжества.

Глава шестая

Слуга Рунного Посоха

Хоукмун пытался увидеть хоть что-нибудь в прорези шлема, моргая от яркого солнца. Голова все еще горела, однако гнев и отчаяние, кажется, покинули его. Он повернул голову и увидел Оладана и Воина из гагата-и-золота, которые смотрели на него сверху вниз. Во взгляде Оладана читалась озабоченность, а вот лицо воина было по-прежнему скрыто загадочным шлемом.

— Я не… не умер? — слабо проговорил Хоукмун.

— Похоже на то, — лаконично подтвердил воин. — Хотя, может быть, и умер.

— Просто обессилел, — спешно вставил Оладан, неодобрительно на него покосившись. — Рана у тебя на руке перевязана и, похоже, быстро заживает.

— А где я? — спросил теперь Хоукмун. — Комната…

— Это комната во дворце королевы Фробры. Город снова принадлежит ей, враг разбит, захвачен в плен или бежал. Мы нашли тебя лежащим поверх этого барона Мелиадуса. Сначала мы решили, что вы оба мертвые.

— Значит, Мелиадус погиб?

— Скорее всего. Когда мы вернулись взглянуть на его труп, его уже не было. Его наверняка унес кто-то из бегущего войска.

— Что ж, наконец-то мертв, — задумчиво протянул Хоукмун.

Оттого, что Мелиадус заплатил за свои преступления, он вдруг почувствовал умиротворение, несмотря на боль, до сих пор пульсировавшую в голове.

— Малагиги. Найдите его. Скажите ему…

— Малагиги уже едет. Услышав о твоих подвигах, он решил прибыть во дворец.

— Он мне поможет?

— Не знаю, — ответил Оладан, снова бросив взгляд на Воина из гагата-и-золота.

Чуть позже пришла королева Фробра, за ней морщинистый маг нес какой-то предмет, завернутый в ткань. Размерами и формой этот предмет напоминал человеческую голову.

— Господин Малагиги, — проговорил Хоукмун, силясь подняться с постели.

— Это ты — тот юноша, который преследовал меня в последние дни? Я не вижу под этим шлемом твоего лица. — Голос мага звучал колко, и Хоукмун снова впал в отчаяние.

— Я Дориан Хоукмун. Я доказал Хамадану свою дружбу. Мелиадус с Нахаком убиты, их войска бежали.

— Гм… — Малагиги нахмурился. — Мне рассказали, что у тебя во лбу драгоценный камень. Я знаю о подобных изобретениях и их свойствах. Но я не могу сказать, возможно ли лишить его жизни…

— Мне говорили, что ты единственный человек в мире, который мог бы это сделать.

— Мог бы — да. Но смогу ли? Не знаю. Я старею. Я не уверен, что мне хватит сил…

Воин из гагата-и-золота вышел вперед и тронул Малагиги за плечо.

— Знаешь меня, чародей?

Малагиги кивнул.

— Да, знаю.

— И ты знаешь, какой Силе я служу?

— Знаю. — Малагиги хмурился, переводя взгляд с одного воина на другого. — Но какое отношение это имеет к нашему молодому человеку?

— Он тоже служит этой Силе, хотя и не знает об этом.

На лице Малагиги мгновенно отразилась решимость.

— В таком случае я ему помогу, — заявил он твердо, — пусть даже мне придется рискнуть своей жизнью.

Хоукмун снова попытался подняться с постели.

— Что всё это значит? Кому это я служу? Я ничего не знаю…

Малагиги снял ткань с предмета, который принес с собой. Это оказалась сфера, испещренная крошечными неровностями, каждая из которых испускала свой цвет. Цвета непрерывно двигались, отчего Хоукмун часто заморгал.

— Прежде всего ты должен сосредоточиться, — велел ему Малагиги, поднося странный шар к самому его лицу. — Смотри на него. Смотри внимательно. Смотри долго. Следи за цветами, Дориан Хоукмун…

Тот отметил про себя, что больше не моргает, и понял, что не в силах отвести взгляд от стремительно меняющего цвета шара. Его захватило непривычное ощущение невесомости. Чувство нескончаемого благоденствия. Он заулыбался, а в следующий миг все вокруг подернулось туманом, и сам он как будто повис в этом мягком и теплом тумане вне времени и вне пространства. Он был в полном сознании и в то же время совершенно не ощущал окружающего мира, и это состояние длилось и длилось, и даже существование собственного тела, которое как будто больше не было его составляющей, казалось каким-то несущественным обстоятельством.

Его переносило с одного места на другое. Нежные краски тумана время от времени меняли тона — от розовых и алых до небесно-голубых и пронзительно-желтых, — но больше он ничего не видел и ничего не чувствовал. Зато пребывал в покое, какого никогда не знал прежде, может быть, только в раннем детстве, на руках у матери.

Затем пастельные тона покрылись сеточками более темных, тревожных цветов; умиротворение постепенно покинуло его, а перед глазами заметались зигзаги черных и кроваво-красных молний. На него навалилась какая-то тяжесть, вспыхнула ужасная боль, и он громко закричал.

В следующий миг он открыл глаза и в ужасе уставился на машину перед собой. Она в точности повторяла ту, которую он давным-давно видел в лабораториях короля Хуона.

Неужели он вернулся в Лондру?

Черные, золотые и серебряные нити нашептывали ему что-то, но уже не ласкали, как раньше, — наоборот, они съеживались, стараясь отпрянуть от него, становились всё короче и короче, пока не превратились лишь в точки в пространстве. Хоукмун огляделся и увидел Малагиги, а у него за спиной — лабораторию, где немногим раньше он спас мага от солдат Темной Империи.

Малагиги казался усталым, но на его старческом лице читалось огромное удовлетворение. Взяв машину Черного Камня, он опустил ее в металлическую коробку, крепко захлопнул крышку и запер на замок.

— Эта машина, — сипло проговорил Хоукмун. — Как она попала к тебе?

— Я ее сделал, — улыбнулся Малагиги. — Да-да, герцог Хоукмун, сделал! Потребовалась неделя упорного труда, пока ты лежал здесь, частично защищенный от другой машины, из Лондры, моими заклинаниями. В какой-то миг мне показалось, что я проиграл битву, но сегодня утром машина была завершена, не хватало лишь одного элемента…

— Какого же?

— Ее жизненной силы. То был критический момент — требовалось вовремя наложить заклинание. Понимаешь, мне пришлось оживить Черный Камень, позволить ему войти в твое сознание и заполнить его, чтобы моя машина поглотила его силу раньше, чем он начал пожирать твой разум.

Хоукмун облегченно улыбнулся.

— И всё получилось!

— Получилось. Теперь ты совершенно свободен от всяких страхов.

— Опасность, исходящую от людей, я готов встретить и с радостью дам отпор, — сказал Хоукмун, поднимаясь с кушетки. — Я твой должник, господин Малагиги. Если я чем-нибудь могу тебе услужить…

— Нет, не стоит, — ответил Малагиги, улыбаясь едва ли не до ушей. — Я счастлив, что заполучил эту машину. — Он похлопал по коробке. — Возможно, однажды она мне пригодится. Кроме того…

Он нахмурился, задумчиво глядя на Хоукмуна.

— Что такое?

— Нет, ничего, — Малагиги пожал плечами.

Хоукмун потрогал лоб. Черный Камень был на прежнем месте, но теперь он стал холодным.

— Так ты не вынул Черный Камень?

— Нет, хотя, если захочешь, это возможно. Он больше тебе не опасен. Вытащить его из головы сможет обычный хирург.

Хоукмун уже хотел было спросить Малагиги, как устроить операцию, но потом передумал.

— Не стоит, — сказал он наконец. — Нет, не нужно, пусть остается — символ моей ненависти к Темной Империи. Надеюсь, уже скоро они начнут бояться этого символа.

— Так, значит, ты всерьез намерен с ними воевать?

— Да, и теперь, когда ты освободил меня, я буду делать это с удвоенной силой!

— Их влиянию пора положить конец, — сказал Малагиги. Он тяжко вздохнул. — Мне нужно поспать. Я ужасно устал. Твои друзья дожидаются тебя во дворе.

Хоукмун спустился по лестнице и вышел в яркий, теплый день, где его ждал Оладан, чья волосатая физиономия тут же расплылась в улыбке до ушей. Рядом с ним стоял высокий Воин из гагата-и-золота.

— Ты уже совсем здоров? — спросил воин.

— Совсем.

— Прекрасно. В таком случае я оставляю тебя. Прощай, Дориан Хоукмун.

— Благодарю тебя за помощь, — произнес он, когда воин двинулся к своему огромному белому жеребцу. Но когда тот уже садился в седло, у Хоукмуна промелькнуло воспоминание, — — Погоди.

— Чего тебе? — Голова в шлеме развернулась к нему.

— Это ведь ты уговорил Малагиги спасти меня из-под власти Черного Камня. Ты сказал ему, что я служу той же Силе, какой служишь и ты. Только я не знаю никакой Силы, повелевающей мною.

— Узнаешь в один прекрасный день.

— Какой Силе ты служишь?

— Я служу Рунному посоху, — ответил Воин из гагата-и-золота, тронул уздечку белого коня, разворачивая его к воротам, и умчал прочь раньше, чем Хоукмун успел задать очередной вопрос.

— Рунный посох, вот как… — пробормотал Оладан. — Я думал, это легенда…

— Ну да, легенда. Думаю, воинов забавляют разные тайны. Он наверняка подшутил над нами. — Хоукмун засмеялся, хлопнув Оладана по плечу. — Если встретим его когда-нибудь еще, то вытрясем из него правду. Я есть хочу. Хороший обед…

— …ждет тебя во дворце королевы Фробры, — подмигнул Оладан. — Лучшего я не видел ни разу. И, как мне кажется, чувства королевы к тебе не ограничиваются одной лишь благодарностью.

— Да будет тебе. Мне бы очень не хотелось ее огорчать, дружище, но я связан уговором с девушкой прекраснее королевы.

— Такое возможно?

— Еще как. Пойдем, друг, отведаем королевского угощения и подготовимся к походу обратно на Запад.

— Но отпустят ли нас так быстро? Мы ведь здесь герои, к тому же мы заслужили отдых — скажешь, не так?

Хоукмун улыбнулся.

— Если хочешь, оставайся. Но мне надо поспеть к свадьбе — моей собственной.

— Эх, — вздохнул Оладан в притворной печали. — Такое событие я не могу пропустить. Наверное, придется сократить пребывание в Хамадане.

На следующее утро сама королева Фробра проводила их до ворот Хамадана.

— Ты не передумаешь, Дориан Хоукмун? Ведь я предлагаю тебе престол, тот самый, ради которого умер мой брат.

Хоукмун посмотрел на западный горизонт. В двух тысячах миль и нескольких месяцах пути ждет его Иссельда, гадая, добился ли он победы или же стал жертвой Черного Камня. Граф Брасс тоже ждет и, должно быть, уже знает о новом поражении Гранбретани. А Боженталь наверняка стоит прямо сейчас на зубчатой башне замка Брасс рядом с Иссельдой, глядя на дикие болотистые просторы Камарга, старясь утешить девушку, которая не знает, вернется ли когда-нибудь человек, обручившийся с нею.

Он наклонился с седла и поцеловал руку королевы.

— Благодарю, ваше величество. Я польщен тем, что меня сочли достойным править, однако я связан иными обязательствами, ради которых пожертвовал бы и двадцатью престолами, — я должен ехать. Мой меч нужен в борьбе с Темной Империей.

— Тогда поезжай, — печально сказала она, — но не забывай Хамадан и его королеву.

— Не забуду.

Он тронул поводья, роскошный синий жеребец пустился вскачь по каменистой равнине. Вслед за другом тронулся с места и Оладан, на прощанье подмигнув королеве и послав воздушный поцелуй.

Дориан Хоукмун, герцог Кёльнский, возвращался на запад, чтобы обрести свою любовь и совершить месть.

Конец первой книги

Вторая книга Хоукмуна

Амулет Безумного Бога

Под редакцией Джона Дэйви

Посвящается Джиму Которну в благодарность за его вдохновение и рисунки

Часть первая

Мы узнали, как Дориан Хоукмун, последний герцог Кёльнский, одно из воплощений Вечного Воителя, избавился от власти Черного Камня и спас город Хамадан от завоевания Темной Империей Гранбретань. Его заклятый враг, барон Мелиадус, был побежден, и Хоукмун отправился обратно на запад, в окруженный врагами Камарг, где его ждала невеста, дочь графа Брасса Иссельда. Со своим верным спутником Оладаном, человеком-зверем из Булгарских гор, Хоукмун выехал из Персии, направляясь к Кипрскому морю и порту Тарабулус — там они надеялись найти корабль, капитан которого согласится отвезти их обратно в Камарг.

Они едва не умерли от жажды, заблудившись в Сирийской пустыне, но наконец увидели руины Сориандума — города, затерявшегося у подножия зеленых холмов, на которых мирно паслись дикие овцы…

Тем временем в Европе продолжала опухолью расти Темная Империя, а где-то все еще пульсировал Рунный посох — сила его распространялась на тысячи миль вокруг, оказывая влияние на жизни смертных с совершенно разными судьбами и устремлениями.

Полная история Рунного посоха

Глава первая

Сориандум

Старый город почернел от времени. Развалины домов, покосившиеся башни, обвалившиеся стены, камни, исхлестанные ветром… Дикие овцы щипали траву, проросшую меж камнями мостовой, а пестрые птицы вили гнезда среди колонн, украшенных выцветшей мозаикой. Некогда этот грозный город пугал величием — теперь он был прекрасен безмолвием. Это и был оставленный жителями Сориандум.

Два путника въехали в него в нежной утренней дымке, пока легкий ветерок тоскливо прогуливался по тихим пустынным улицам. Среди позеленевших от времени башен и заросших оранжевыми и пурпурными цветами стен раздавался приглушенный стук копыт.

Всадники, густо припорошенные бурой дорожной пылью, походили на ожившие статуи. Ехали они неторопливо, с восхищением глядя на мертвый город.

Первый из них был высок, худощав и, несмотря на явную усталость, держался в седле с выправкой опытного военного. Его длинные светлые волосы выгорели на солнце и стали почти белыми, а в светло-голубых глазах можно было различить легкое безумие. При взгляде на него внимание сразу привлекал тусклый камень, чернеющий на лбу между бровей, — клеймо, оставленное в память о магии ученых чародеев Гранбретани. Этим всадником был Дориан Хоукмун, герцог Кёльнский, изгнанный с земли предков завоевателями Темной Империи, вознамерившейся царствовать над всем миром. Хоукмун поклялся отомстить самой могущественной державе на истерзанной войной планете.

Соратник его был вооружен большим костяным луком, за спиной у него висел колчан со стрелами. Из одежды на нем были только штаны и сапоги из мягкой кожи, зато все его тело, включая лицо, покрывала

рыжая шерсть. Ростом он не доставал Хоукмуну даже до плеч. Это был Оладан, полукровка, сын мага и горной великанши с Булгарских гор.

Оладан стряхнул с себя песок, с недоумением озираясь по сторонам.

— Ни разу не видел столь прекрасного города. Отчего он опустел? Разве кто-то захотел бы покинуть подобное место?

Хоукмун потер черный камень во лбу — он всегда так делал, когда был чем-то озадачен.

— Может, какая-то болезнь? Кто знает. Если так, то будем надеяться, что зараза уже исчезла. Но об этом я подумаю чуть позже. Я слышу, где-то журчит вода, и сейчас это главное. Потом — еда, сон, и лишь только после этого, мой друг Оладан, размышления…

На какой-то из городских площадей они обнаружили резную стелу из синевато-серого камня с изображениями дев. У одной из них текла из глаз чистейшая родниковая вода, собиравшаяся в чаше у ее ног. Хоукмун, присев, напился и смыл с лица бурую пыль, а потом уступил место Оладану.

Утолив жажду и напоив лошадей, он достал из седельной сумки рассохшуюся карту, которую получил в Хамадане. Провел по ней пальцем и, остановившись на слове «Сориандум», с облегчением улыбнулся.

— Мы не так уж сильно отклонились от нашего пути, — сказал он. — За этими холмами течет Евфрат, за ним еще неделя пути — и Тарабулус. Переночуем сегодня здесь и двинемся дальше. С новыми силами мы поедем быстрее.

Оладан улыбнулся.

— А ты, как я понимаю, до нашего отъезда исследуешь город. — Он плеснул воды на свой рыжий мех, затем наклонился, чтобы поднять лук со стрелами. — Давай займемся следующей после воды необходимостью. Я заметил в холмах дикого барана, так что сегодня обедаем жареной бараниной. Я обернусь быстро.

Он снова сел в седло и помчался к разрушенным городским вратам. Хоукмун тем временем сбросил одежду, погрузил руки в прохладную родниковую воду и, застонав от блаженства, окатил тело водой. Затем достал из седельной сумки чистую одежду: шелковую рубаху, подаренную королевой Фроброй из Хамадана, и синие хлопковые штаны с раструбами. Он с облегчением избавился от тяжести железа и дубленой кожи, надетых на случай, если подданные Темной Империи сумеют их выследить, и довершил свой наряд парой сандалий. И хотя прежние справедливые опасения все же заставили его опоясаться мечом, он сам с трудом верил в то, что кто-то способен настигнуть его здесь, — настолько мирным казался этот город.

Хоукмун расседлал коня и прилег в тени от разрушенной башни, где и решил дождаться Оладана с обещанным барашком.

Когда миновал полдень, Хоукмун начал гадать, что же могло задержать его друга. Подремав еще час, он окончательно обеспокоился и взялся снова седлать коня.

Хоукмун был уверен, что умелый лучник не потратил бы столько времени на дикого барана. Однако в то, что столь пустынное место может таить в себе опасность, верилось с трудом. Быть может, Оладан просто устал и решил сначала отдохнуть, а только потом везти добычу обратно. Но — решил Хоукмун — если причина задержки именно такова, другу стоит помочь.

Он миновал обвалившуюся внешнюю стену и поскакал дальше, к холмам. Конь, стоило ему ступить на траву, словно бы обрел второе дыхание, его даже пришлось придерживать, и все равно к холмам Хоукмун подъехал легким галопом. Неподалеку паслось стадо диких овец под предводительством крупного барана — возможно, того самого, о котором говорил Оладан, — однако самого человека-зверя нигде видно не было.

— Оладан! — прокричал Хоукмун, озираясь по сторонам. — Оладан! — В ответ доносилось лишь приглушенное эхо.

Хоукмун нахмурился и пустил коня галопом, решив взобраться на самый высокий холм — быть может, оттуда он сумеет заметить друга. Дикие овцы испуганно разбегались перед конем, несущимся по густой траве. Хоукмун достиг вершины холма и, прикрыв глаза ладонью от яркого солнца, оглядел все окрестности — Оладана видно не было.

Еще немного поозиравшись в надежде увидеть друга, он перевел взгляд на город и заметил какое-то движение на площади с фонтаном. Это был обман зрения или он и в самом деле увидел человека, скрывшегося в тени улицы к востоку от площади? Вдруг Оладан вернулся другой дорогой? Если так, то почему он не откликнулся на зов?

В глубине души зарождалась тревога, но Хоукмун все еще отказывался верить в то, что город может быть опасен.

Он пришпорил коня и, спускаясь с холма, перескочил через кусок разрушенной стены.

Приглушенный слоем пыли, стук конских копыт гулко разносился по улицам — Хоукмун мчался к площади, продолжая звать Оладана. Ответом ему вновь стало лишь эхо. На площади не было и следа малорослого горца.

Хоукмун нахмурился, утвердившись в подозрении, что они с Оладаном в городе не одни. Правда, никаких следов обитатели не оставили.

Он выехал было обратно на улицу, когда до его ушей откуда-то сверху донесся глухой, хорошо знакомый ему звук, заставивший Хоукмуна обшарить взглядом небо. Наконец он заметил вдали темные очертания, затем на металлической поверхности сверкнуло солнце, а звук сделался более отчетливым — это стучали и хлопали огромные бронзовые крылья. Сердце Хоукмуна упало.

С неба, и в этом не было никаких сомнений, спускался богато украшенный синими, красными и зелеными самоцветами орнитоптер в виде громадного кондора. Это была машина Темной Империи: только одна держава в Европе обладала подобными изобретениями.

Загадка исчезновения Оладана разрешилась. В Сориандуме были солдаты Гранбретани, и, что весьма вероятно, они узнали Оладана и поняли, что Хоукмун где-то неподалеку.

Дориан Хоукмун. Заклятый враг Темной Империи.

Глава вторая

Гюйам Д’Аверк

Хоукмун метнулся к укрытой тенью улице в надежде, что с орнитоптера его не заметили.

Могли ли гранбретанцы все это время в пустыне преследовать его? Маловероятно. Но как еще объяснить их присутствие в подобной глуши?

Хоукмун вынул из ножен свой огромный, закаленный в боях меч, спешился и бросился искать укрытие. В тонкой одежде из шелка и хлопка он ощущал себя крайне уязвимым.

Орнитоптер летел уже всего лишь в нескольких футах над башнями Сориандума — почти наверняка высматривал человека, которому король-император Хуон поклялся отомстить за «измену» Темной Империи. И хотя барон Мелиадус, по всей видимости, погиб в битве за Хамадан, король Хуон, без сомнения, поручил охоту на ненавистного Хоукмуна новому посланцу.

Молодой герцог Кёльнский не надеялся на мирное путешествие, но и не думал, что его выследят так скоро.

Темное, наполовину разрушенное здание, из дверного проема которого веяло прохладой, обещало укрытие, и Хоукмун, войдя, оказался в зале со стенами из блеклого резного камня, кое-где поросшими мхом и лишайником. Лестница возле одной из стен вела на второй этаж, и Хоукмун, сжимая в руке меч, поднялся по крутым мшистым ступеням. Наверху обнаружилась небольшая комната, солнечный свет в которую проникал сквозь зияющие в полуразрушенных стенах дыры. Вжавшись в стену и осторожно выглянув в один из проломов, Хоукмун сумел окинуть взглядом немалую часть города и увидел, как раскачивается в потоках воздуха и ныряет вниз орнитоптер. Разглядел он и пилота в маске стервятника, занятого осмотром улиц.

Неподалеку, ближе к центру города, высилась башня из выцветшего зеленого гранита. Орнитоптер какое-то время кружил над ней, и Хоукмун решил было, что ищут его именно там, однако вскоре машина опустилась на плоскую, обнесенную зубчатой стеной вершину. Откуда-то снизу показались еще люди и присоединились к пилоту — они тоже явно были гранбретанцами.

Каждый из них — всего шестеро — носил тяжелую броню, и огромные металлические шлемы-маски скрывали их головы, несмотря на жару. То была зловещая манера солдат Темной Империи — они настолько зависели от своих масок, что не могли с ними расстаться ни при каких обстоятельствах.

У этих солдат личины шлемов были красными, цвета ржавчины, и темно-желтыми. Изображали они морды диких кабанов с драгоценными, сверкающими в свете солнца камнями вместо глаз и огромными бивнями из слоновой кости, торчащими из разинутых в ярости пастей.

Очевидно было, что это воины из ордена Кабана, снискавшего в Европе дурную славу своей жестокостью. Они стояли вокруг командира, высокого и стройного мужчины, маска которого, выполненная из золота и меди, своим чрезмерным изяществом едва ли не высмеивала символ ордена. Командир опирался на двух своих товарищей, приземистого крепыша и великана, чьи обнаженные руки и ноги поражали нечеловечески густым волосяным покровом.

Быть может, командир болен или ранен, подумал Хоукмун. Однако в том, как он опирался на своих подчиненных, чувствовалась некая наигранность. Хоукмун догадывался, кем может быть командир Кабанов — почти наверняка это предавший Францию Гюйам Д’Аверк, некогда блистательный художник и архитектор, присоединившийся к Темной Империи задолго до завоевания Франции. Д’Аверк был загадкой, и пусть и прикидывался больным, менее опасным от этого не становился.

Командир Кабанов о чем-то спросил пилота-Стервятника, тот в ответ покачал головой и махнул рукой туда, где Хоукмун оставил коня. Д’Аверк, если это и правда был он, лениво кивнул одному из солдат, тот скрылся внизу и почти сразу же вернулся, волоча за собой яростно сопротивляющегося, рычащего Оладана.

Хоукмун вздохнул с облегчением — по крайней мере, его друг жив.

Двое солдат подтащили Оладана к краю стены. Затем командир снова подал знак, пилот-Стервятник склонился над кабиной своей летучей машины, вынул изогнутый колоколообразный рупор и передал его великану, на которого по-прежнему опирался вожак. Великан поднес рупор к маске своего предводителя.

Тишину города заполнил скучающий, утомленный голос вожака Кабанов:

— Герцог фон Кёльн, мы знаем, что ты здесь, — твой слуга у нас в плену Солнце сядет через час. Если к тому времени ты не явишься, мы начнем убивать коротышку…

Теперь Хоукмун точно знал, что это Д’Аверк. Никто другой во всем мире не мог бы так говорить и так выглядеть. Хоукмун увидел, как великан отдал рупор обратно пилоту, потом с помощью своего коренастого товарища подвел господина к частично обвалившейся стене — Д’Аверк прислонился к ней, вглядываясь в городские улицы внизу.

Хоукмун сдержал нахлынувший гнев и прикинул расстояние между своим укрытием и башней. Если спрыгнуть через отверстие в стене, то по череде плоских крыш он сможет добраться до горы обвалившейся кладки, примкнувшей к башне. Оттуда, решил он, можно легко залезть на крышу. Вот только стоит ему покинуть свое укрытие, его сразу же заметят, и, значит, осуществить план можно лишь после заката — а с наступлением ночи они начнут пытать Оладана.

Хоукмун, задумавшись, дотронулся до Черного Камня, своей рабской метки. Он сознавал, что стоит ему себя выдать, его убьют сразу или же потащат обратно в Гранбретань, где его будет ждать медленная смерть на потеху развращенным лордам Темной Империи. Он подумал об Иссельде, которой обещал вернуться, о графе Брассе, которому обещал помочь в борьбе с Гранбретанью, об Оладане, которому поклялся в дружбе после того, как тот спас ему жизнь.

Сможет ли он пожертвовать другом? Возможно ли как-то оправдать подобное, пусть логика и подсказывает, что его жизнь куда ценнее для борьбы с Темной Империей? Хоукмун знал, что логика здесь бессильна. Вдобавок даже такая жертва могла оказаться напрасной, ведь не было никакой уверенности в том, что командир Кабанов, заполучив Хоукмуна, отпустит Оладана.

Хоукмун кусал губы, крепче сжимая меч; наконец он принял решение, высунулся в дыру в стене и, держась за каменную кладку, отсалютовал людям на башне сверкающим клинком. Д’Аверк медленно поднял голову.

— До того как я приду, вы должны отпустить Оладана, — прокричал Хоукмун. — Все гранбретанцы — лжецы. Я же даю слово, что сдамся, если вы его отпустите.

— Может, мы и лжецы, — едва слышно донесся до него безжизненный голос, — но не глупцы. Разве я могу полагаться на твое слово?

— Я герцог Кёльнский, — ответил Хоукмун просто. — Мы в Кёльне не лжем.

Из-под маски кабана вырвался ироничный смешок.

— Сэр Гюйам Д’Аверк, в отличие от герцога Кёльнского, не столь наивен. Впрочем, я готов предложить компромисс.

— Какой же? — недоверчиво спросил Хоукмун.

— Подойди ближе — так, чтобы тебя могло достичь пламя огненной пушки с орнитоптера, и тогда я отпущу твоего слугу. — Д’Аверк картинно закашлялся и тяжело привалился к стене. — Что скажешь?

— Не очень похоже на компромисс, — прокричал Хоукмун. — Ведь тогда вы сможете убить нас обоих, не подвергнув себя опасности.

— Мой дорогой герцог, ты же понимаешь, что король-император хотел бы заполучить тебя живьем. К тому же на кону мои интересы. Убью тебя сейчас — и получу в лучшем случае титул баронета. А вот если доставлю тебя живым, к удовольствию короля-императора, то почти наверняка он пожалует мне целое княжество. Разве ты не слышал обо мне, герцог Дориан? Гюйам Д’Аверк — человек амбициозный.

Доводы Д’Аверка звучали убедительно, но Хоукмун помнил о знаменитой лживости француза. Живой он действительно более ценен, но ведь изменник может решить не рисковать и отдать приказ стрелять, стоит их цели оказаться на линии огня.

Хоукмун немного поразмыслил, потом вздохнул.

— Я согласен на твое предложение, сэр Гюйам. — Он приготовился к прыжку через узкую улицу, отделявшую его от крыш внизу.

— Нет, герцог Дориан! — закричал Оладан. — Пусть они убьют меня! Моя жизнь ничего не стоит!

Хоукмун сделал вид, что не слышал друга: он спрыгнул со стены, приземлился на крышу. Старое строение содрогнулось, и в какой-то миг он подумал, что крыша под ним может просто проломиться. Но она все-таки выдержала, и молодой герцог начал осторожно пробираться в сторону башни.

Полукровка с Булгарских гор снова закричал, пытаясь вырваться из рук врагов.

Не обращая на него никакого внимания, Хоукмун упорно продвигался вперед; он по-прежнему держал меч в руке, но хватка была слабой — об оружии он словно забыл.

Внезапно Оладан вырвался и метнулся к другой стороне башни, за ним с проклятиями бросились двое солдат. Хоукмун видел, как тот подбежал к дальней стене, замер на мгновение — и перепрыгнул через парапет.

Герцог Кёльнский оцепенел от ужаса, с трудом осознавая жертву друга, а потом, сжав рукоять меча, окинул испепеляющим взглядом и Д’Аверка, и его людей. Пригнувшись, он добрался до края крыши — огненная пушка как раз начала поворачиваться в его сторону — и, перепрыгнув через бортик, повис на руках, пропустив над головой поток огненного жара и торопливо оглядывая улицу внизу.

По левую сторону от него, довольно близко, из стены выступали резные орнаменты, спускаясь почти до самой мостовой. Двигаясь очень осторожно, он ощупал ближайший из них. Камень, казалось, готов был рассыпаться в труху. Выдержат ли они его вес?

Медлить было нельзя, и Хоукмун взялся за первый выступ. Тот зашатался и начал крошиться под пальцами, словно гнилой зуб. Молодой герцог торопливо ухватился за следующий элемент орнамента, тут же снова сменил опору — мелкие каменные обломки сыпались на улицу далеко внизу.

Наконец он спрыгнул на покрытую пылью мостовую и бросился бежать — но не прочь от башни, а прямиком к ней. В голове царило одно лишь желание отомстить Д’Аверку.

Он нашел вход в башню и, вбежав внутрь, услышал, как стучат по ступеням подбитые железом сапоги гранбретанцев. На лестнице нашлось удачное место, не позволявшее противникам Хоукмуна подступиться к нему иначе, чем поодиночке, и герцог Кёльнский изготовился к бою.

Первым появился Д’Аверк, замер, увидев разъяренного Хоукмуна, и потянулся рукой в латной перчатке к длинному мечу.

— Глупо было не воспользоваться шансом на побег, который предоставил твой друг своим нелепым самоубийством, — презрительно проговорил наемник в кабаньей маске. — Что ж, теперь придется тебя просто убить… — Он закашлялся, сгибаясь пополам от кажущейся боли, бессильно привалился к стене и вяло махнул рукой крепышу, стоявшему за ним, — это его видел Хоукмун на башне, именно он подводил Д’Аверка к стене. — Дорогой герцог Дориан, мои извинения… болезнь настигает меня в самое неподходящее время. Экардо, будь добр…

Крепко сбитый Экардо с гневным сопением рванулся вперед, на ходу вынимая короткий боевой топор. В другую руку он взял меч и, предвкушая грядущее кровопролитие, издал смешок.

— Спасибо, господин. Поглядим, как скачет тот, что без маски. — Он двигался плавно, по-кошачьи, готовясь к атаке, и в следующий момент прыгнул, испустив оглушительный звериный вопль.

Боевой топор мелькнул в воздухе, звонко скрестившись с клинком Хоукмуна. В следующее мгновение взметнулся короткий меч Экардо, и Хоукмун, ослабевший от усталости и голода, едва успел отпрянуть, ощутив кожей касание холодного металла: меч прорезал тонкий хлопок штанов.

Клинок самого Хоукмуна выскользнул из-под лезвия топора и полоснул сверху вниз по ухмыляющейся кабаньей маске, выбив один из бивней и оставив на рыле страшный рубец. Экардо выругался, вновь замахнулся мечом, но Хоукмун не дал довершить удар, прижав его руку с оружием к стене. Выпустив свой меч, повисший на темляке, он попытался вырвать у противника топор.

Закованное в доспех колено Экардо врезалось Хоукмуну в пах, но, несмотря на боль, молодой герцог не ослабил хватки, следующим движением сильно толкнув своего противника.

Экардо рухнул вниз на каменные плиты с грохотом, от которого содрогнулась вся башня, и остался лежать.

Хоукмун посмотрел вверх на Д’Аверка.

— Ну как, сэр, вам уже лучше?

Д’Аверк сдвинул на затылок изящную маску, открыв бледное лицо с тусклым взглядом больного человека. Рот его скривился в усмешке.

— Приложу все усилия.

Он шагнул вперед; в стремительности его движений чувствовалась необычайная сила.

На этот раз Хоукмун нанес удар первым и, казалось, застал противника врасплох, но тот с невероятным проворством отразил атаку. Вялая речь его никак не вязалась с боевой сноровкой.

Д’Аверк оказался не менее опасен, нежели могучий Экардо. Который, как себе напомнил Хоукмун, был всего лишь оглушен, что обещало в скором времени сражение сразу с двумя врагами.

Противники не уступали друг другу — удары наносились с такой скоростью, что мечи, казалось, слились в один металлический вихрь. Д’Аверк улыбался — его великолепная маска была сдвинута на затылок, а в глазах читалось явное удовольствие. Казалось, будто он наслаждается музыкальным представлением или другим столь же мирным занятием.

Измотанный после скитания по пустыне, мучимый голодом, Хоукмун понимал, что долго такой темп он не удержит, и отчаянно высматривал уязвимое место в блистательной обороне Д’Аверка. Один раз тот чуть оступился на выщербленной лестнице, Хоукмун стремительно атаковал, однако его удар был отражен в последний момент, а сам герцог Кёльнский заработал порез на предплечье.

За спиной Д’Аверка его подчиненные с нетерпением ждали, когда им представится возможность добить Хоукмуна.

Молодой герцог стремительно терял силы. Он уже в основном защищался, едва успевая прикрывать горло, сердце, лицо и живот от острой стали. Вскоре ему пришлось отступить на шаг, потом еще — и в это же мгновение он услышал за спиной стон, означавший, что Экардо приходит в себя. Еще немного, и Кабаны изрубят его на куски.

Впрочем, после смерти Оладана его это уже не волновало. Собрав последние силы, Хоукмун вновь принялся атаковать, и Д’Аверк широко улыбнулся, чувствуя близость победы.

Чтобы Экардо не смог атаковать его с тыла, Хоукмун, не оборачиваясь, молниеносно перепрыгнул вниз через несколько ступеней и, столкнувшись с кем-то, развернулся, изготовившись к бою.

А в следующий миг от изумления едва не выпустил из руки меч.

— Оладан!

Маленький горец как раз заносил меч — клинок самого Экардо — над головой зашевелившегося гранбретанца.

— Ага, живой. Не спрашивай как. Сам не знаю. — Он со звоном ударил по шлему Экардо плоскостью клинка. Воин вновь потерял сознание.

У них не было времени на беседы. Хоукмун едва успел отбить следующий удар Д’Аверка, не менее изумленного видом живого Оладана.

Молодому герцогу удалось пробиться сквозь защиту француза и задеть его плечо, тот отбил удар и перешел в наступление. Спустившись на несколько ступеней, Хоукмун тем самым лишился выгодной позиции: солдаты бросились вниз по лестнице, кабаньи маски торжествующе ухмылялись.

Хоукмун с Оладаном попятились к двери, надеясь вновь завладеть преимуществом, но шансов на это почти не оставалось. Еще около десяти минут они держались, сумев убить двоих гранбретанцев и ранить еще троих. Но молодой герцог уже едва удерживал меч, и он и Оладан стремительно теряли силы.

Он кое-как сосредоточил взгляд на врагах, одержимых жаждой крови. Услышал торжествующий крик Д’Аверка:

— Брать живьем!

А в следующий миг его уже поглотил стальной вихрь.

Глава третья

Призрачный народ

Хоукмуна с Оладаном заковали в цепи так, что пленники едва могли

дышать. Их потащили вниз по бесконечной башенной лестнице, которая, казалось, уходит под землю на столько же пролетов, на сколько над ней возвышается.

Наконец солдаты приволокли их в комнату, которая когда-то явно служила складом, а сейчас оказалась превосходной темницей, и бросили лицом вниз на шершавый камень пола. Так они и лежали, пока их не перевернули пинком — они заморгали от беспокойного света факела, который держал крепыш Экардо. Его пострадавшая в бою маска, казалось, расплывалась в довольной ухмылке. Д’Аверк, чья маска была по-прежнему сдвинута на затылок, стоял между Экардо и громадным волосатым воином, которого Хоукмун уже видел раньше. Сам Д’Аверк прижимал к губам кружевной платок, тяжело опираясь на руку великана.

Француз деликатно кашлянул и улыбнулся своим пленникам.

— Боюсь, мне скоро придется оставить вас, господа. Воздух подземелий мне вреден. Но двум столь крепким молодым людям он повредить не должен. Впрочем, уверяю вас, вам не придется провести здесь больше суток. Я уже послал за большим орнитоптером, который унесет вас обоих на Сицилию, где расквартированы мои войска.

— Вы взяли Сицилию? — сухо поинтересовался Хоукмун. — Остров уже захвачен?

— Да. Темная Империя времени даром не теряет. По правде говоря… — Д’Аверк снова с притворной скромностью кашлянул в платок, — это я герой Сицилии. Благодаря моему командованию остров покорился так быстро. Впрочем, эта победа — лишь одна из многих, у Темной Империи хватает умелых полководцев. В последние месяцы мы захватили немало земель в Европе, да и на Востоке тоже.

— Но Камарг все еще держится, — отозвался Хоукмун. — Это не может не раздражать короля-императора.

— О, Камарг не сможет долго выдержать осаду, — беззаботно отмахнулся Д’Аверк. — Эта маленькая провинция заслужила особое внимание с нашей стороны. Быть может, она уже пала…

— Пока жив граф Брасс, этого не случится, — улыбнулся Хоукмун.

— Это правда, — согласился Д’Аверк. — Я слышал, он был серьезно ранен в последнем сражении, а второй командир, фон Виллах, пал.

Хоукмун не знал, говорит ли Д’Аверк правду. Он постарался встретить новость с подобающим безразличием, но в душе был потрясен. Неужели Камарг вот-вот падет? И если он все же падет, что будет с Иссельдой?

— Очевидно, что эти новости тебя тревожат, — пробормотал Д’Аверк. — Но ты не волнуйся, герцог, — если все пойдет по плану, Камарг после завоевания перейдет ко мне. В награду за твою поимку я собираюсь попросить себе эту провинцию. А вот этим благородным воителям, — он указал на своих жестоких приспешников, — я доверю править Камаргом в свое отсутствие. Они делят со мной все тяготы — им я доверяю все тайны, все радости. Будет справедливо, если они разделят и мой успех. Экардо будет моим наместником, а Питера я подумываю сделать графом.

Из-под маски великана раздался животный рык. Д’Аверк улыбнулся.

— Ума у Питера не так много, но вот его преданность и мощь сомнений не вызывают. Быть может, он заменит графа Брасса.

Хоукмун гневно дернулся в цепях.

— Ты хитрец, Д’Аверк, но тебе не вывести меня из себя, если именно этого ты добиваешься. Я подожду. Может, мне еще удастся сбежать. И в этом случае ты будешь жить, в страхе ожидая того дня, когда мы поменяемся ролями и это ты будешь в моей власти.

— Боюсь, герцог, что ты большой оптимист. Отдохни пока, насладись покоем — в Гранбретани о нем можно будет забыть.

Насмешливо поклонившись, Д’Аверк ушел вместе со своими людьми. Свет факела померк, и Хоукмун с Оладаном оказались в кромешной тьме.

— Ох, — произнес полукровка через какое-то время, — после всех сегодняшних событий мне тяжело в полной мере осознать свою участь. Я до сих пор не могу понять, сон ли это, смерть или все происходит на самом деле.

— Что с тобой случилось, Оладан? Как ты пережил тот прыжок? Я думал, ты расшибся насмерть.

— Так и должно было случиться, — согласился тот. — Но во время падения меня перехватили призраки.

— Призраки? Ты шутишь?

— Нет. Эти создания, похожие на призраков, показались из окон башни и осторожно спустили меня на землю. Они похожи на людей ростом, и силуэты у них человеческие, вот только они неосязаемы…

— Да ты упал и ударился головой, вот тебе и померещилось!

— Может, ты и прав. — Оладан вдруг замолк. — Но если так, то морок все еще здесь. Взгляни налево.

Хоукмун обернулся и охнул от изумления. Он отчетливо увидел очертания человека. Вот только сквозь его тело, словно через молочную пленку, можно было рассмотреть противоположную стену.

— Действительно, — признал молодой герцог. — Призрак. Как странно делить с тобой один и тот же сон…

Негромкий мелодичный смех раздался со стороны стоявшего неподалеку создания.

— Это не сон, чужестранцы. Мы люди, как и вы. У нас несколько изменилась масса тела, вот и всё. Мы существуем в другом измерении, но мы вполне реальны. Мы — жители Сориандума.

— Так вы, значит, не покидали город, — отозвался Оладан. — Но как же у вас получилось достичь столь… странной формы существования?

Призрачный человек снова засмеялся.

— С помощью контроля над мыслями, научных опытов, понимания природы времени и пространства. Сожалею, но невозможно описать, как мы достигли этого состояния, так как мы пришли к нему, в числе прочего, через работу с совершенно новыми терминами и вам они окажутся непонятны. Но в одном будьте уверены — мы по-прежнему неплохо разбираемся в людях и видим в вас возможных друзей, тогда как те, другие, для нас враги.

— Ваши враги? Отчего же? — спросил Хоукмун.

— Объясню позже.

Призрак заскользил вперед и склонился над Хоукмуном. Герцог Кёльнский ощутил загадочное давление, и в следующий миг его подняли. Пусть этот человек и казался неосязаемым, силы в нем, похоже, было куда больше, чем в обычном смертном. Из темноты выплыли еще два призрака. Один из них подхватил Оладана, а второй поднял руку, и подземелье вдруг залил мягкий свет, позволивший осмотреться. Хоукмун отметил, что призрачные люди стройны и высоки, а на их красивых узких лицах застыли бледные, словно бы незрячие глаза.

Хоукмун поначалу решил, что жители Сориандума способны проходить сквозь стены, но теперь он понял, что они спустились сверху — высоко в стене виднелся широкий тоннель. Возможно, в отдаленном прошлом к этому тоннелю был пристроен пандус, по которому спускали мешки с припасами.

Люди-призраки поднялись в тоннель и поплыли по нему вверх, пока вдалеке не показался свет луны и звезд.

— Куда вы нас несете? — шепотом спросил Хоукмун.

— В безопасное место, где мы сможем освободить вас от цепей, — отозвался тот, кто его нес.

На выходе из тоннеля их встретила ночная прохлада. Пришлось подождать, пока призрак, лишенный ноши, не убедится в отсутствии поблизости гранбретанских солдат. Наконец он подал знак остальным, и все спустились на полуразрушенные улицы безмолвного города. Добравшись до простого трехэтажного строения, сохранившегося лучше прочих, но почему-то лишенного дверей и окон на первом этаже, призрачные люди вновь подняли Хоукмуна и Оладана и через широкое окно второго этажа внесли в дом.

— Что это за место? — спросил молодой герцог, все еще с трудом веря собственным органам чувств.

— Здесь мы живем, — пояснил призрак. — Нас не особенно много. Пусть мы живем по нескольку столетий, производить себе подобных мы не можем. Этой способности мы лишились.

В дверь уже входили другие призрачные люди, мужчины и женщины. Все они были одинаково красивы и грациозны, с молочно-белыми полупрозрачными телами. Одежды призраки не носили. Они лишь отдаленно напоминали людей, их лица и тела были лишены следов возраста, но от них веяло такой безмятежностью и спокойствием, что Хоукмун ощутил себя в безопасности.

Один из вновь прибывших принес с собой маленький инструмент, размером чуть больше указательного пальца, и начал по очереди вскрывать замки на цепях. Наконец Хоукмун с Оладаном были освобождены.

Молодой герцог сел, растирая затекшие мышцы.

— Благодарю вас. Вы спасли меня от незавидной участи.

— Мы рады помочь, — отозвался один из призраков ростом чуть ниже остальных. — Я Райнал, некогда глава городского совета Сориандума. — Он шагнул вперед, улыбаясь. — И мы желали бы узнать, не сможете ли вы помочь нам.

— Я буду счастлив оказать любую услугу в благодарность за то, что вы для меня сделали, — искренне отозвался Хоукмун. — Чего вы хотите?

— Эти странные воины в нелепых звериных масках угрожают и нам. Они хотят сровнять Сориандум с землей.

— Разрушить город? Но зачем? Он находится слишком далеко, чтобы тратить силы на его присоединение, и не представляет никакой опасности.

— Не совсем так, — возразил Райнал. — Мы слышали их разговоры и знаем, что Сориандум важен для них. Они хотят построить здесь огромное сооружение, которое будет принимать десятки и сотни этих их летучих машин. Отсюда они смогут посылать их во все сопредельные земли, угрожать и вести войны.

— Понимаю, — пробормотал Хоукмун. — Разумно. Вот почему для этой миссии выбрали именно Д’Аверка, он архитектор. Материалы для строительства здесь уже есть, город можно превратить в базу для орнитоптеров. При всем этом место это настолько удаленное, что лишь немногие заметят — если вовсе заметят! — что здесь что-то происходит. Темная Империя сможет неожиданно нанести удар в любой момент. Их необходимо остановить!

— Необходимо. Хотя бы ради нас. Понимаете ли, мы с городом связаны в большей степени, чем может показаться. Мы с ним одно целое. Если он будет разрушен, мы погибнем вместе с ним.

— Но как их можно остановить? И чем я могу быть полезен? Должно быть, у вас есть какие-то замысловатые научные методы. А у меня только меч, да и тот остался у Д’Аверка!

— Я же сказал, что мы привязаны к городу, — терпеливо пояснил Райнал. — И в этом вся суть. Мы не можем его покинуть. От тяжеловесных машин мы избавились много лет назад. Они погребены в холмах во многих милях от Сориандума. Сейчас нам нужна одна особенная машина, но сами мы добраться до нее не в силах. Но вы с присущей людям свободой передвижения можете добыть ее для нас.

— Охотно, — отозвался Хоукмун. — Если ты укажешь нам точное место, где хранится машина, мы ее доставим. И лучше нам выйти как можно скорее, пока Д’Аверк не узнал о нашем побеге.

— Я согласен, что машину необходимо вернуть как можно быстрее, но я еще не всё вам рассказал. Машины были спрятаны нами в те времена, когда мы еще могли удаляться от города. Чтобы обезопасить их, для охраны мы оставили механического зверя — смертоносное орудие, созданное, чтобы отпугивать незваных гостей. Однако металлический зверь может убить — и убьет — любого чужака другой расы, стоит тому войти в пещеру.

— Как же нам миновать зверя? — спросил Оладан.

— Существует только один способ, — со вздохом признался Райнал. — Вам придется сразиться с ним и уничтожить.

— Понятно, — улыбнулся Хоукмун. — Значит, я спасся из одной переделки, чтобы угодить в новую, не менее опасную.

Райнал поднял руку.

— Нет-нет. Мы ничего не требуем, и если вы считаете, что будете нужнее где-то еще, забудьте о нас и ступайте своей дорогой.

— Я обязан вам жизнью. Я не смогу покинуть Сориандум с чистой совестью, зная, что город и вы вместе с ним обречены, а Темная Империя продолжит сеять хаос на Востоке с еще большим успехом. Я сделаю все, что в моих силах, хотя без оружия это и будет непросто.

Райнал подал знак одному из своих соплеменников — тот выплыл из комнаты, а затем вернулся, протягивая Хоукмуну его закаленный в боях клинок, а Оладану — лук, стрелы и меч.

— Вернуть их оказалось нетрудно, — улыбнулся Райнал. — Помимо этого у нас есть кое-что еще. — Он вручил герцогу небольшое приспособление, которым ранее вскрывали замки на их оковах. — Мы оставили это, когда прятали все прочие машины. Отмычка откроет любой замок, всё, что требуется, — приставить острие. Она поможет вам пробраться в главное хранилище, где механический зверь стережет древние машины Сориандума.

— А какую именно машину вы хотите вернуть? — спросил Оладан.

— Это небольшое устройство размером примерно с человеческую голову. Ярко переливается всеми цветами радуги. Похоже на кристалл, но на ощупь скорее металл. Основание из оникса, на нем виден светящийся восьмигранник. В хранилище таких приборов должно быть два. Если получится, принесите оба.

— На что способно это устройство? — заинтересовался Хоукмун.

— Увидите, когда вернетесь.

— Если вернемся, — по-философски уныло заключил Оладан.

Глава четвертая

Механический зверь

Подкрепившись едой и вином, украденными призраками у солдат Д’Аверка, Хоукмун с Оладаном взяли оружие и с помощью двух жителей Сориандума благополучно опустились на землю.

— Да защитит тебя Рунный посох, — прошептал один из провожатых, когда они добрались до городских ворот, — мы слышали, что ты служишь ему.

Хоукмун повернулся к нему, собираясь расспросить подробнее: уже второй раз ему говорят, что он служит Рунному посоху, а он об этом не имеет ни малейшего понятия. Но не успел он и рта раскрыть, как призрачный человек исчез.

Нахмурившись, молодой герцог двинулся к выходу из города.

В нескольких милях от Сориандума они остановились, чтобы осмотреть окрестные холмы. Райнал велел им искать пирамиду из резаного гранита, возведенную сотни лет назад. Наконец Хоукмун заметил древнее строение, светлый камень в мерцании луны казался серебром.

— Отсюда движемся на север. Ищем холм, из которого добыт этот гранит.

Еще полчаса они провели в пути, и холм был найден. Выглядел он так, словно его поверхность изрубил мечом великан. Впрочем, долгие годы скрыли эту рану травой, и потому казалось, что рельеф создан самой природой. Один из склонов зарос густым кустарником, и Хоукмун с Оладаном, миновав заросли, наконец обнаружили узкую щель — это и был тайный вход в хранилище машин, принадлежавших народу Сориандума.

Протиснувшись в щель, путники оказались в просторной пещере. Оладан зажег принесенный с собой факел, и в дрожащем свете они разглядели большую квадратную пещеру явно искусственного происхождения.

Помня об указаниях Райнала, Хоукмун подошел к дальней стене пещеры и принялся искать небольшую отметку на уровне плеч. Наконец он увидел знак, состоящий из незнакомых символов, а под ним — маленькую замочную скважину. Молодой герцог вынул из-под рубахи выданное ему устройство и поднес к отверстию.

Он немного нажал на отмычку и ощутил легкое покалывание в пальцах. Скала перед ним задрожала. Мощный порыв ветра качнул пламя факела, едва не задув его. Стена засветилась, стала прозрачной, а потом и вовсе исчезла. «Она останется на прежнем месте, — объяснил им Райнал, — просто на время переместится в другое измерение».

Сжимая в руках мечи и настороженно озираясь, они вошли в огромный тоннель, стены которого испускали прохладный зеленоватый свет и, казалось, были созданы из расплавленного стекла.

Впереди показалась еще одна стена. На ней выделялась одинокая красная точка, к которой Хоукмун и приставил свою отмычку. Они снова ощутили сильный порыв ветра, который на этот раз едва не сбил их с ног, а стена засветилась и, моргнув молочной голубизной, исчезла окончательно.

Следующий отрезок тоннеля светился таким же молочно-голубым цветом, а вот преграда впереди оказалась черной. Когда и она, в свою очередь, растворилась, они вошли в тоннель из желтого камня и поняли, что перед ними главное хранилище и его страж.

Хоукмун помедлил, прежде чем приставить отмычку к высившейся перед ними белой стене.

— Нам придется действовать быстро и с умом, — сказал он, — потому что существо, которое находится за стеной, оживет, как только почует нас…

Не успел он договорить, как они услышали приглушенный шум, похожий на клацанье, а затем — невероятный грохот. Белая стена содрогнулась, словно с другой стороны в нее врезалось нечто очень тяжелое.

Оладан с сомнением посмотрел на преграду.

— Может, еще не поздно передумать. В конце концов, если мы даром сложим здесь головы, нам…

Но Хоукмун уже взялся за отмычку — стена начала менять цвет, и в лицо ударил поток холодного ветра. А изнутри донесся жуткий вой, в котором звучали боль и недоумение. Стена порозовела, растаяла — и перед собой они увидели механического зверя.

Кажется, неожиданное исчезновение стены на миг отвлекло его: он даже не шагнул в их сторону. Он изрядно возвышался над ними на своих металлических ногах, и от блеска его разноцветной чешуи можно было ослепнуть. Весь он, кроме разве что шеи, был покрыт острыми, похожими на ножи шипами. В целом тело зверя походило на обезьянье — с короткими задними конечностями и длинными передними, которые оканчивались металлическими когтями. Фасеточные, как у мухи, глаза мерцали, радужно переливаясь, а в пасти виднелись острые, словно бритвы, металлические зубы.

За спиной механического зверя располагались многочисленные машины, аккуратными рядами расставленные вдоль стен просторного помещения. У центра левой стены Хоукмун заметил два кристаллических прибора, о которых им говорил Райнал, и, молча указав на них, попытался проскочить мимо монстра в хранилище.

Когда они с Оладаном побежали, зверь словно бы вышел из ступора — издав громкий крик, он погнался за ними, источая неприятный металлический запах.

Краем глаза Хоукмун заметил, как к нему потянулась гигантская когтистая лапа, и метнулся в сторону, сбив на пол изящную машину, от которой во все стороны разлетелись обломки металла и осколки стекла. Лапа мелькнула в каком-то дюйме от его лица; зверь замахнулся снова, но Хоукмун успел отскочить в сторону.

Звякнув металлом о металл, по морде зверя скользнула стрела, не оставив даже царапины на желто-черных чешуйках. Тот, взревев, развернулся ко второму врагу. Оладан отпрянул, но недостаточно быстро — монстр, схватив его, потянул к разинутой пасти. С громким кличем Хоукмун ударил зверя мечом в пах, тот зашипел и отшвырнул добычу. Оладан, то ли оглушенный, то ли вовсе мертвый, камнем упал в угол у двери.

Хоукмун пятился, а зверь наступал. Затем человек неожиданно сменил тактику, пригнулся и нырнул между ногами опешившего монстра. Когда тот начал разворачиваться, Хоукмун перебежал в обратную сторону.

Металлический страж зафыркал от возмущения, заклацал когтями. Он взметнулся в воздух и, опустившись с оглушительным грохотом, помчался по галерее к Хоукмуну, который втиснулся между двумя машинами, используя их как прикрытие.

С безумной яростью монстр принялся раскидывать приборы по сторонам в поисках врага, в то время как тот полз по направлению к кристаллам, за которыми они пришли. У механизма с раструбом в форме колокола Хоукмун задержался. На другом конце у прибора была рукоять, и в целом он походил на какое-то оружие. Не успев подумать, Хоукмун нажал на рукоять — механизм издал какой-то слабый звук, но больше ничего не случилось — и приготовился снова отражать удар, потому что зверь был уже совсем рядом. Райнал предупреждал, что убить стража, как убивают кого-то из плоти и крови, невозможно, но можно попытаться ослепить, и Хоукмун намеревался повредить монстру глаз: фасеточные глаза представлялись наиболее уязвимым местом на теле чудовища.

Теперь механический зверь стоял прямо напротив машины с раструбом, пошатывался и ворчал. Вероятно, какие-то невидимые лучи попали в него и, возможно, как-то повредили сложный механизм. Страж даже покачнулся, и Хоукмун на мгновение ощутил торжество, решив, что противник побежден. Однако чудовище встряхнулось всем телом и снова перешло в наступление, двигаясь медленно и тяжело.

Зверь быстро восстанавливал силы, и Хоукмун, осознав, что другого шанса может и не представиться, подбежал к механическому стражу. Тот медленно повернул голову, но Хоукмун запрыгнул на толстую шею и уселся, держась за чешуйки, ему на плечи. Механическая тварь, рыча, подняла переднюю лапу, чтобы сбросить человека; он, уже на грани отчаяния, нагнулся вперед и ударил рукоятью меча сначала по одному глазу, а потом по другому.

С пронзительным звоном оба глаза разлетелись на осколки.

Зверь завизжал и потянулся лапами, но не к Хоукмуну, а к своим разбитым глазам, дав герцогу время соскочить с его спины и, вытаскивая из-за пояса припасенный мешок, подбежать к двум коробкам, за которыми они сюда пришли.

Механический монстр метался из стороны в сторону, металлический грохот раздавался при каждом прыжке. Пусть зверь ослеп, но ни капли силы он не лишился.

Старательно огибая визжащего зверя, Хоукмун подбежал к Оладану, перебросил его через плечо, словно сверток, и рванул к выходу.

У него за спиной зверь уловил звук шагов и бросился в погоню. Хоукмун прибавил ходу; казалось, сердце от напряжения вот-вот вырвется из грудной клетки. Он мчался по коридорам, пока не оказался в квадратной пещере с узкой щелью, за которой лежал внешний мир. Металлический монстр ведь не сможет пролезть вслед за ним через такое узкое отверстие?

Выбравшись и полной грудью вдохнув ночной воздух, он позволил себе немного расслабиться. Положив Оладана на землю, он внимательно всмотрелся в его лицо. Маленький горец дышал нормально, никаких серьезных повреждений заметно не было. Только яркий синяк на лбу вызывал некоторые опасения и заодно объяснял, почему тот до сих пор без сознания. Пока Хоукмун осматривал товарища на предмет ранений, веки коротышки затрепетали, а с губ сорвался негромкий стон.

— Оладан, как ты? — с тревогой спросил Хоукмун.

— Ох… голова прямо горит, — простонал Оладан. — Где мы?

— В безопасности. Постарайся подняться. Скоро рассвет, мы должны вернуться в Сориандум до наступления утра, иначе люди Д’Аверка нас заметят.

Оладан, кряхтя от боли, встал на ноги. Из пещеры донеслись яростное завывание и грохот — механический зверь пытался добраться до них.

— В безопасности? — переспросил Оладан, указывая на холм за спиной Хоукмуна. — Пока что да, вопрос — надолго ли?

Молодой герцог обернулся. На поверхности утеса появилась трещина: тварь силилась выбраться наружу, чтобы и дальше преследовать врагов.

— Надо поторапливаться, — сказал Хоукмун, подхватывая мешок и направляясь в сторону Сориандума.

Они не успели пройти и полмили, когда у них за спиной раздался оглушительный грохот. Обернувшись, они увидели, что поверхность утеса треснула и металлический зверь вырвался, его вой эхом разносился над холмами, едва не достигая Сориандума.

— Зверь ослеп, — пояснил Хоукмун, — поэтому не сразу найдет нас. Может быть, если успеем добраться до города, он будет нам уже не опасен.

Они прибавили шагу и скоро достигли окраины Сориандума.

Чуть позже, когда занялся рассвет, они уже пробирались по улицам, отыскивая дом, где обитал призрачный народ.

Глава пятая

Машина

Райнал с двумя соплеменниками встретил их возле дома. Хоукмуна и Оладана спешно подняли на второй этаж. Солнце уже встало, в окна лился свет, отчего призрачный народ сделался еще эфемернее, чем прежде; Райнал торопливо вынул механизмы из мешка.

— В точности такие, как я помню, — приговаривал он, поднимаясь в воздух, чтобы получше рассмотреть добычу. Его призрачные руки гладили восьмигранник на ониксовом постаменте. — Теперь мы можем не бояться чужестранцев в масках. Мы можем сбежать от них, куда пожелаем…

— Но я так понял, что вы не можете покинуть город, — заметил Одадан.

— Это верно, зато с помощью этих машин мы заберем весь город с собой, если повезет.

Хоукмун хотел было спросить Райнала, как такое возможно, но услышал на улице какой-то шум и боком, не позволяя себя заметить снаружи, подошел к окну. Внизу он увидел Д’Аверка, двух его звероподобных заместителей и пару десятков солдат. Один из них как раз указывал на окно.

— Нас заметили. — Хоукмун повернулся к Райналу. — Нам всем пора уходить. Сражаться с такой толпой мы не можем.

Тот нахмурился.

— Уйти мы не можем тоже. Если мы запустим машину, вы останетесь в руках Д’Аверка. Трудный выбор.

— Запускай свою машину. А с Д’Аверком мы разберемся сами.

— Мы не можем бросить вас на верную гибель! Тем более, вы столько для нас сделали.

— Запускай машину!

Но Райнал все еще сомневался.

С улицы донеслись какие-то новые звуки, и Хоукмун осторожно выглянул в окно.

— Они притащили лестницы. Хотят штурмовать. Включай свою машину, Райнал.

Одна из женщин призрачного народа подхватила негромко:

— Запускай машину, Райнал. Если то, что мы слышали, правда, то наш друг вряд ли пострадает от рук Д’Аверка. Во всяком случае, сегодня.

— О чем это ты? — удивился Хоукмун. — Откуда ты знаешь?

— У нас есть один друг не из нашего народа, — пояснила она, — иногда он нас навещает, рассказывает о том, что происходит во внешнем мире. Он тоже служит Рунному посоху…

— Это воин в доспехах из гагата и золота? — перебил Хоукмун.

— Да, и он рассказал нам, что ты…

— Герцог Дориан! — прокричал Оладан, указывая на оконный проем, в котором появилась первая кабанья маска.

Хоукмун одним прыжком оказался у окна и вонзил клинок солдату в горло прямо под латный воротник. Враг завалился назад и упал с булькающим стоном, а молодой герцог схватил лестницу и попытался оттолкнуть, но ее держали крепко. В окне показался еще один солдат — Оладан ударил его по голове, безуспешно пытаясь сбить вниз, а Хоукмун, выпустив лестницу, рубанул мечом по пальцам в латной перчатке. Солдат, взвыв, отпустил перекладину и с грохотом рухнул наземь.

— Машина, — в отчаянии выкрикнул Хоукмун, занося меч для нового удара: гранбретанцы и не думали отступать. — Запускай, Райнал. Мы не сможем сдерживать их вечно.

У него за спиной раздалось мелодичное треньканье, и у Хоукмуна слегка закружилась голова. Потом все вокруг подернулось мелкой рябью, стены дома окрасились в ярко-красный. Солдаты в кабаньих масках завопили внизу — не от удивления, а от страха, хотя было неясно, что их так напугало.

Весь город залило пульсирующим красным светом, и, казалось, каждое здание задрожало в одном ритме с тренькающей машиной, словно собираясь рассыпаться в пыль. А потом и треньканье, и город просто исчезли, а Хоукмун плавно опустился на землю.

— У тебя осталась вторая машина, — донесся до него слабый, тающий голос Райнала. — Это наш подарок, который поможет тебе справиться с врагами. Машина способна сдвигать целые области Земли в иное измерение времени и пространства. Теперь нашим врагам не взять Сориандум…

Обретя под ногами землю, Хоукмун и Оладан огляделись: от города не осталось и следа. Лишь взрытая почва, как будто только что поднятая плугом. Гранбретанцы тоже оказались неподалеку, и теперь Хоукмун понял, почему солдаты вопят от ужаса.

Механический зверь наконец-то добрался до города. Повсюду валялись покалеченные, истекающие кровью тела гранбретанцев. Понукаемый Д’Аверком, который сам выхватил меч и вел солдат в бой, поредевший отряд пытался разрушить монстра.

Металлические шипы стража пещеры щетинились от ярости, металлические зубы клацали, металлические когти рвали и доспехи, и плоть.

— Этот зверь позаботится о них, — сказал своему спутнику молодой герцог. — Смотри-ка — наши кони.

В трех сотнях ярдов от них стояли два испуганных, но признавших седоков жеребца, и вскоре Хоукмун с Оладаном уже скакали прочь от пустынного места, где еще совсем недавно высился древний Сориандум, и от кровавой бойни, устроенной Кабанам Д’Аверка механическим монстром.

Два искателя приключений, старательно упаковав удивительный подарок призрачного народа в седельную сумку Хоукмуна, продолжали свой путь к побережью.

Лошади легко бежали по грубому дерну, довольно быстро миновав холмы и спустившись в просторную долину Евфрата. У самой реки Хоукмун с Оладаном разбили лагерь. Завтра им предстояло как-то попасть на другой берег, но течение здесь было сильное, а ближайший брод, судя по карте, находился в нескольких милях к югу.

Глядя на воду, по которой заходящее солнце рассыпало алые маки, Хоукмун задумался и невольно испустил долгий, почти неслышный вздох. Оладан, лежавший у костра, с удивлением взглянул на своего друга.

— Что тебя тревожит, герцог Дориан? Казалось бы, надо радоваться, мы ведь сбежали.

— Меня тревожит будущее, Оладан. Если Д’Аверк говорил правду и граф Брасс лежит раненый, фон Виллах убит, а Камарг со всех сторон осажден, боюсь, к нашему возвращению там останется только пепелище, как когда-то и обещал барон Мелиадус.

— Давай сначала доберемся до места, — предложил тот с деланой бодростью, — ведь Д’Аверк просто хотел, чтобы ты пал духом. Твой Камарг наверняка до сих пор стоит. После всего, что ты рассказывал о надежной защите и великой доблести провинции, я не сомневаюсь, что она выстоит даже против Темной Империи. Ты увидишь…

— Увижу ли? — Хоукмун перевел взгляд на темнеющую землю. — Увижу ли, Оладан? Д’Аверк наверняка говорил правду о других завоеваниях Гранбретани. Если Сицилия в их руках, значит, они взяли части Италии и Эспании. Неужели ты не понимаешь, что это значит?

— Я слабо знаю географию за пределами Булгарских гор, — смущенно признался полукровка.

— Это значит, что все пути в Камарг — и сухопутные, и морские — перекрыты ордами Темной Империи. Даже если мы доберемся до моря и найдем подходящий корабль, каковы наши шансы, что мы целыми и невредимыми пересечем Сицилийский канал? Воды там наверняка кишат судами Темной Империи.

— А нам обязательно добираться этим путем? Может, вернуться той же дорогой, какой ты попал на Восток?

Хоукмун нахмурился.

— Почти весь путь я проделал по воздуху, на дорогу по земле уйдет в два раза больше времени. К тому же гранбретанцы и там успели что-то завоевать.

— Так ведь захваченные ими земли можно обойти. Во всяком случае, на суше у нас есть хоть какой-то шанс, тогда как на море, судя по твоим же словам, шансов нет вообще.

— Верно, — задумчиво протянул Хоукмун. — Правда, придется пересекать Туркию, это путь в несколько недель. Хотя, с другой стороны, там Черное море, которое до сих пор почти свободно от кораблей Темной Империи. — Он сверился с картой. — Ага, Черным морем мы доберемся до берегов Романии, но чем ближе к Франции, тем опаснее. Но ты все равно прав, на этом пути у нас есть хоть какие-то шансы. Может, мы даже прикончим пару гранбретанцев и скроемся под их масками. У масок есть один большой недостаток — непонятно, кто под ними, друг или враг. Если бы не тайные языки всех этих орденов, мы могли бы путешествовать без всякого риска.

— В таком случае меняем маршрут.

— Меняем. Утром поедем на север.

Несколько долгих дней они двигались на север вдоль Евфрата, пересекли границу между Сирией и Турцией и наконец добрались до тихого белокаменного городка Бирачека, где Евфрат именовался рекой Фират.

В Бирачеке усталый хозяин постоялого двора, заподозрив в них слуг Темной Империи, сначала заявил, что мест нет, но тогда Хоукмун указал на Черный Камень у себя во лбу и представился:

— Меня зовут Дориан, бывший герцог Кёльнский, заклятый враг Гранбретани.

Даже в этом отдаленном городке хозяин гостинцы слышал о нем и беспрепятственно пустил их на постой.

Тем же вечером они сидели в общей комнате постоялого двора, попивая сладкое вино и беседуя с торговцами, чей караван прибыл в Бирачек незадолго до них.

Купцы были смуглыми, с иссиня-черными волосами и такими же бородами, блестевшими от масла. Все в кожаных колетах и ярких коротких килтах из шерстяной ткани. Также у каждого из них был теплый плащ в бордовых, красных и желтых цветах с вытканными геометрическими орнаментами — знак принадлежности к торговому дому Йенахана, торговца из Анкары, как было объяснено путникам. Даже в общей зале трактира караванщики не расставались с оружием — их сабли поражали богато украшенными рукоятями и тонкостью узоров на клинке. Было видно, что эти купцы сражаться привыкли не меньше, чем торговать.

Их старший, Салим, человек с орлиным носом и пронзительными голубыми глазами, подался через стол к герцогу Кёльнскому и его спутнику.

— Вы слышали, что посланники Темной Империи оказывают всяческие знаки внимания калифу Стамбула, — неспешно проговорил он, — они подкупили этого транжиру и он позволил разбить лагерь огромному войску солдат в бычьих масках прямо в городских стенах?

Хоукмун покачал головой.

— До меня почти не доходили последние вести. Но я тебе верю. Гранбретанцы берут то, что им нужно, не только силой, но и с помощью золота. Только если золото не помогает, они выставляют вооруженные армии.

Салим кивнул.

— Я так и подумал. Так вы считаете, значит, что эти западные волки угрожают Туркии?

— Их амбиции угрожают всем, даже Амареху. Они мечтают о захвате земель, которых, может быть, не существует вовсе, разве что в легендах. Они намерены захватить Коммуназию, хотя ее сначала нужно найти. Восток и Аравия просто плацдармы для их войск.

— Но неужели у них хватит сил? — изумился Салим.

— Сил у них хватит. И еще ими движет безумие, которое делает их неистовыми, хитрыми и изобретательными. Я был в Лондре, столице Гранбретани. Ее чудовищную архитектуру мог породить лишь ночной кошмар. Я видел и самого короля-императора, этого сморщенного бессмертного в его Тронной Сфере, заполненной молочной жидкостью. Я слышал его юношеский голос. Я помню лаборатории ученых чародеев — бесчисленные ряды диковинных машин, свойства которых не всегда до конца известны и самим гранбретанцам. И я разговаривал с их знатью, понял, в чем их намерения, знаю, что они еще безумнее, чем может вообразить нормальный человек, такой как ты. В них нет ничего человеческого. Они не испытывают почти никаких чувств друг к другу и никаких вовсе — к тем, кого считают низшими видами, а это все, кто не принадлежит Гранбретани. Они распинают мужчин, женщин, детей и даже домашних животных, обозначая этими распятиями дороги к завоеванным землям…

Салим отодвинулся, махнув рукой.

— Да ну, брось, герцог Дориан, ты преувеличиваешь…

Хоукмун с нажимом проговорил, глядя Салиму в глаза:

— Вот что я тебе скажу, торговец из Туркии: зло Гранбретани преувеличить невозможно!

Тот помрачнел и вздрогнул.

— Я… я тебе верю. Но хотел бы не верить. Ведь как маленький народ Туркии сможет противостоять такой мощи и такой жестокости?

Хоукмун вздохнул.

— Этого я не знаю. Я мог бы сказать, что вам нужно держаться вместе, не давать ослабить себя с помощью золота, не позволять понемногу вторгаться в ваши земли, но я знаю, что мои слова пропадут втуне — люди алчны и не видят правды, когда глазам им слепит блеск монет. Сопротивляйтесь, сказал бы я, с честью и храбростью, мудро и помня об идеалах. Но те, кто сопротивляется, проигрывают и гибнут под пытками, их жен насилуют и разрывают на куски у них на глазах, их дети становятся забавой для солдатни и сгорают на кострах, способных осветить целые города. Но если вы не станете сопротивляться, если избегнете смерти в бою, все это случится и с вами. Или же вы и ваши дети ради собственного спасения будете раболепствовать перед нелюдями, способными на любую низость, любое злодейство. Я говорю искренне, и искренность не позволяет мне толкать тебя на благородную битву и смерть в бою. Я ищу способ их уничтожить, я их заклятый враг, у меня имеются великие союзники, и удача на моей стороне, но даже я понимаю, что не смогу ускользать от них вечно, пусть мне и удавалось это несколько раз. Тем, кто готов противиться приспешникам короля Хуона, я могу посоветовать одно — используйте хитрость. Будьте хитрыми, друг мой. Это единственное наше оружие в борьбе с Темной Империей.

— Ты хочешь сказать, нужно притвориться, будто служишь им? — задумчиво проговорил Салим.

— Именно. Я потому и жив до сих пор и в некоторой степени свободен.

— Я запомню твои слова, воин с Запада.

— Запомни их все. Когда делаешь вид, что согласен на компромисс, обман зачастую становится реальностью. И случается это задолго до того, как удается произошедшее осознать.

Салим поскреб бороду.

— Я понимаю. — Он окинул комнату взглядом. От теней, мечущихся в свете факелов, как будто повеяло опасностью. — Но сколько еще это протянется, хотел бы я знать… Уже столько земель Европы под их властью.

— Ты ничего не слышал о провинции под названием Камарг?

— Камарг? Земля, населенная рогатыми оборотнями, полулюдьми, обладающими невероятной силой, которые каким-то образом устояли перед Темной Империей? И возглавляет их великан из меди, граф Брасс…

Хоукмун улыбнулся.

— Все это в основном легенда. Граф Брасс — человек из плоти и крови, да и чудовищ в Камарге почти не водится. А с рогами там только болотные быки и лошади. Неужели они все еще сопротивляются Темной Империи? Ты слышал какие-нибудь новости о графе, о его полководце фон Виллахе, о дочери графа Брасса, Иссельде?

— Слышал, что граф Брасс мертв, его полководец тоже. О девушке я ничего не знаю, а Камарг, насколько мне известно, стоит до сих пор.

Хоукмун потер Черный Камень.

— Не верю, что Камарг до сих пор стоит, если граф Брасс погиб. Если пал граф, то пала и провинция.

— Что ж, я лишь пересказываю слухи и сплетни, — сказал Салим. — Мы, купцы, уверены только в том, что происходит рядом, а с Запада доходят обрывки новостей да домыслы. Так ты, значит, из Камарга?

— Там моя вторая родина, — признался Хоукмун. — Если она еще существует.

Оладан похлопал Хоукмуна по плечу.

— Не поддавайся унынию, герцог Дориан. Ты же сам сказал, что сведения купца Салима вряд ли верны. Подожди, пока мы доберемся до места, прежде чем отчаиваться.

Хоукмун попытался взбодриться, потребовал еще вина и вареной баранины с горячей пресной лепешкой. Но хотя внешне он и мог показаться веселым, внутри у него все сжималось от страха: вдруг все, кого он любит, действительно погибли, а дикая красота камаргских болот обратилась в дымящуюся золу.

Глава шестая

Корабль Безумного бога

Доехав с Салимом и его караваном до Анкары, а оттуда до порта Зонгулдак, что на Черном море, Хоукмун с Оладаном, показав бумагу, которую дал им хозяин Салима, взошли на борт «Улыбчивой девчонки», единственного корабля, готового доставить их в Симферополь на побережье страны, называемой Крымом. «Улыбчивая девчонка», паршивое судно, счастливой не казалась. Капитан и команда были грязными оборванцами, палубы внизу источали тысячу оттенков вони. Однако путешественникам пришлось хорошенько заплатить за честь оказаться на борту этой лоханки, а в их каюте воняло лишь немногим меньше, чем в трюме. Капитан Музо, человек с длинными засаленными усами и бегающими глазками, не добавлял уверенности, как и бутылка крепкого вина, которую старший помощник, кажется, ни на миг не выпускал из волосатой лапы.

Хоукмун философски заключил, что этот корабль хотя бы не заслуживает внимания пиратов — и Темной Империи тоже, — и вместе с Оладаном поднялся на борт перед самым отплытием.

«Улыбчивая девчонка» отчалила от набережной с утренним приливом. Как только ее залатанные паруса поймали ветер, все в ней застонало и заскрежетало, и она неторопливо взяла курс норд-норд-ост под потемневшим от дождевых туч небом. Утро было холодное и серое, подернутое странной дымкой, которая заглушала все звуки и не давала ничего рассмотреть.

Кутаясь в плащ, Хоукмун стоял на баке, глядя, как Зонгулдак исчезает вдали.

Когда порт скрылся из виду, по вспученным доскам палубы застучали крупные капли дождя, а из каюты поднялся Оладан.

— Я там прибрался как смог, герцог Дориан, хотя от корабельного запаха спасения нет, да и тех жирных крыс, которых я видел, вряд ли удастся прогнать.

— Мы это переживем, — стоически пожал плечами Хоукмун. — Мы переживали и не такое, а путь займет всего два дня. — Он бросил взгляд на старпома, который выкатывался из рулевой рубки. — Хотя мне было бы легче, если бы корабельные офицеры и команда казались хотя бы чуточку опытными. Если старший помощник выпьет еще, — Хоукмун улыбнулся, — а капитан подольше проваляется в каюте, мы в итоге окажемся с командой один на один!

Вместо того чтобы пойти вниз, они остались стоять под дождем, глядя на север и гадая, что может ждать их на долгом пути в Камарг.

Паршивая посудина тащилась сквозь паршивый день. Изменчивый ветер гнал ее через суровое море, то и дело угрожая перерасти в шторм, но каждый раз останавливаясь на грани. Капитан время от времени выбирался на мостик, орал на команду, проклинал матросов, пинками отправляя их подтягивать там или отпускать здесь. Хоукмуну и Оладану эти приказы казались совершенно сумбурными.

Ближе к вечеру Хоукмун поднялся на мостик к капитану. Музо взглянул на него и отвел взгляд.

— Добрый вечер, — поздоровался он, шмыгая длинным носом и утираясь рукавом. — Надеюсь, вы довольны путешествием.

— Вполне, благодарю. Мы хорошо идем или нет?

— Неплохо, сэр, — ответил капитан, отворачиваясь, чтобы не смотреть Хоукмуну прямо в лицо. — Довольно неплохо. Сказать на камбузе, чтобы приготовили вам какой-нибудь ужин?

— Да.

Мимо мостика, что-то напевая себе под нос, прошел старший помощник — в стельку пьяный.

Вдруг в борт корабля ударил шквалистый ветер, судно опасно накренилось, и Хоукмун вцепился в леер[2], чувствуя, что тот в любой момент может развалиться под рукой. Капитан как будто и не подозревал об опасности, а старший помощник упал на палубу лицом вниз, бутылка выкатилась у него из руки, а тело все ближе и ближе съезжало к борту.

— Ему бы помочь, — заметил Хоукмун.

Музо засмеялся.

— С ним все в порядке, у пьяных свой ангел-хранитель.

Однако тело помощника подкатилось вплотную к правому борту, голова и левое плечо свесились за борт. Хоукмун одним прыжком спустился по трапу, схватил моряка и оттащил, когда корабль снова качнуло, на этот раз в другую сторону, и соленые волны захлестнули палубу.

Герцог Кёльнский посмотрел на человека, которого только что спас. Старший помощник лежал на спине, глаза его были закрыты, а губы шевелились, повторяя слова песни, которую он постоянно напевал.

Хоукмун засмеялся, покачал головой и крикнул капитану:

— Ты прав, у пьяных свой ангел-хранитель.

В следующий миг, повернув голову в сторону оставленного порта, он, кажется, что-то увидел в воде. Дневной свет быстро угасал, но он был уверен, что заметил неподалеку какую-то лодку.

— Капитан, что там? — спросил он, подходя к лееру и всматриваясь в массу колышущейся воды.

— Похоже на плот, — крикнул в ответ Музо.

Вскоре, когда волна качнула этот предмет, подгоняя ближе, Хоукмун рассмотрел его. Это был плот, и за него цеплялись три человека.

— Судя по всему, жертвы кораблекрушения, — прокричал Музо будничным тоном. — Вот бедолаги. — Он пожал плечами. — Впрочем, это не наше дело…

— Капитан, мы должны их спасти.

— У нас ничего не получится в таких сумерках. Кроме того, мы даром потеряем время. У меня всего груза — вы двое, и я должен вовремя быть в Симферополе, чтобы загрузиться раньше, чем это сделает кто-то другой.

— Мы должны их спасти, — твердо повторил Хоукмун. — Оладан, веревку!

Коротышка из Булгарских гор нашел в рубке моток толстого шнура и спешно принес его. Плот еще не скрылся из виду, его пассажиры лежали лицом вниз, из последних сил цепляясь за жизнь. Время от времени их заслоняли водяные горы, расстояние увеличивалось с каждой секундой, и Хоукмун понимал, что времени очень мало — скоро плот окажется слишком далеко. Привязав один конец веревки к лееру, а второй обмотав вокруг пояса, он скинул плащ и меч и нырнул в пенное море.

Хоукмун тут же понял, в какой опасности оказался. По громадным волнам было почти невозможно плыть, в любую секунду его могло ударить о борт корабля, оглушить, отправить на дно. Но он боролся со стихией, стараясь держать глаза и рот над водой и высматривая плот.

Вот же он! И теперь его пассажиры увидели корабль — вскочили на ноги, замахали и закричали. Человека, который к ним плыл, они не заметили.

Хоукмун тоже рассмотреть их как следует не мог. Двое, как ему показалось, боролись с волнами, тогда как третий вроде бы просто сидел, наблюдая.

— Держитесь! — прокричал Хоукмун сквозь грохот волн и стоны ветра. Напрягая все силы, он поплыл еще быстрее и уже скоро был рядом с плотом, который бешено плясал на черно-белых волнах.

Когда потерпевшие кораблекрушение оказались в пределах видимости, стало понятно, что, действительно, только двое сражаются со стихией, не жалея сил. И еще стали видны их вытянутые шлемы-маски ордена Кабана.

Несколько мгновений герцог Кёльнский преодолевал искушение бросить их на произвол судьбы. Но если он пойдет на это, то будет не лучше их… Он должен спасти гранбретанцев, а уж потом станет видно, что делать с ними дальше.

Хоукмун закричал, но непохоже было, чтобы люди на плоту слышали его. Они рычали и бранились, поглощенные схваткой со стихией, и Хоукмун поневоле задумался, не помешались ли они от пережитых испытаний.

Он попытался вскарабкаться на плот, но веревка вокруг пояса и намокшая одежда тянули его вниз. В этот момент третий пассажир плота поднял голову и кивнул ему почти будничным жестом.

— Помоги мне, — прохрипел Хоукмун, — иначе я не смогу помочь тебе.

Тот поднялся, перешел на другой край плота, встал вплотную к двум сражавшимся со стихией солдатам. Пожав плечами, он схватил их за шеи, дождался мига, когда плот нырнет на волне, и столкнул их в воду.

— Хоукмун, дорогой друг! — прозвучал голос из-под кабаньей маски. — Как же я рад тебя видеть. Вот — я тебе помог. Облегчил груз.

Герцог Кёльнский успел схватить одного из тонувших солдат, барахтавшихся в воде, но не смог удержать. В своих тяжелых масках и доспехах они были обречены. Он, словно завороженный, смотрел, как маски постепенно скрываются под водой.

Потом перевел вспыхнувший гневом взгляд на оставшегося гранбретанца, который как раз наклонился, протягивая ему руку.

— Ты убил своих друзей, Д’Аверк! Мне очень хочется отправить тебя вслед за ними.

— Друзей? Дражайший Хоукмун, не бывает такого. Слуги — да, но друзья? — Д’Аверк вцепился в плот, когда очередная волна качнула его, едва не заставив Хоукмуна разжать руки. — Они были довольно верными, но ужасно скучными. К тому же выставили себя дураками. Этого я не потерплю. Давай я помогу тебе подняться на борт моего суденышка. Оно невелико, но всё же…

Хоукмун позволил Д’Аверку втащить себя на плот, затем обернулся в сторону едва заметного в темноте корабля и помахал. Почти сразу же веревка натянулась: Оладан начал вытаскивать ее.

— Повезло, что вы проходили мимо, — невозмутимо проговорил Д’Аверк, пока их медленно подтягивали к кораблю. — Я уже считал, что утонул и что все мои блистательные перспективы в прошлом, но тут явился благородный герцог Кёльнский на великолепном корабле. Судьба снова свела нас вместе.

— Именно, вот только я вышвырну тебя, как ты вышвырнул своих товарищей, если ты сейчас же не прикусишь язык и не поможешь мне держать веревку, — рявкнул Хоукмун.

Плот, вспахивая волны, наконец стукнулся о полусгнивший борт «Улыбчивой девчонки». Сверху скинули веревочную лестницу, и молодой герцог перевалился через борт на палубу, хватая ртом воздух.

Как только голова спасенного появилась над бортом, Оладан выругался и схватился за меч.

— Он наш пленник, — остановил его Хоукмун, — и нужен нам живым, ведь он отличная разменная монета на случай, если придется торговаться.

— Умно! — с восхищением воскликнул Д’Аверк, а затем закашлялся. — Прошу прощения, боюсь, пережитые тяготы ослабили меня. Сменить одежду, глотнуть горячего грога, хорошенько выспаться — и я снова стану собой.

— Тебе повезет, если мы позволим сгнить тебе в трюме, — бросил Хоукмун. — Оладан, тащи его в нашу каюту.

Сгорбившись в крошечной каюте, которую тускло освещал маленький фонарь, подвешенный под потолком, Хоукмун с Оладаном смотрели, как Д’Аверк сдирает с себя маску, доспехи и промокшую одежду.

— Как ты оказался на плоту? — спросил Хоукмун, пока тот торопливо вытирался. Четко очерченные рельефные мышцы наглядно опровергали жалобы француза на слабость и нездоровье.

Молодой герцог был впечатлен способностью этого типа сохранять внешнюю невозмутимость и даже подозревал в себе некоторую симпатию к пленнику. Должно быть, дело заключалось в том, с какой прямотой Д’Аверк признавался в своих желаниях и с какой неохотой оправдывал свои поступки, включая недавнее убийство.

— Это длинная история, дорогой друг. Мы втроем, Экардо, Питер и я, оставили остальных разбираться со слепым чудовищем, которое ты натравил на нас, а сами укрылись в холмах. Чуть позже прибыл орнитоптер, вызванный для вас, и принялся кружить, явно не понимая, куда подевался целый город, — впрочем, признаюсь, мы недоумевали не меньше, ты мне потом объясни, как это произошло. Так вот, мы подали пилоту знак, и он спустился. К тому времени мы уже поняли, что оказались в несколько затруднительном положении… — Д’Аверк помолчал. — Еды какой-нибудь не найдется?

— Капитан обещал, что с камбуза принесут ужин, — ответил Оладан. — Рассказывай дальше.

— Нас было трое — без лошадей, посреди пустыни. Кроме того, захватив вас, мы не смогли вас удержать, и пилот был единственным из оставшихся живых, кто знал об этом…

— Вы убили пилота? — спросил Хоукмун.

— Именно так. Это была необходимость. Затем мы погрузились в машину, намереваясь добраться до ближайшей базы.

— И что было дальше? Ты вообще умеешь управлять орнитоптером?

Д’Аверк улыбнулся.

— Твоя догадка верна. Мои умения скромны. Нам удалось поднять машину в воздух, а затем проклятая штуковина отказалась слушаться руля. Прежде чем мы это поняли, она уже несла нас Рунный посох знает куда. Должен признать, я испугался за свою безопасность. Монстр вел себя все более и более странно и в конце концов начал падать. Мне удалось направить орнитоптер на мягкий речной берег, и мы почти не ушиблись. Экардо с Питером ударились в истерику, перессорились и в целом вели себя несносно и сделались неуправляемы. Однако нам каким-то чудом удалось построить плот, с тем чтобы спуститься по реке к ближайшему городу…

— Этот самый плот? — уточнил Хоукмун.

— Ага, этот самый.

— Но как же ты попал в море?

— Это всё приливы, друг мой. — Д’Аверк легкомысленно взмахнул рукой. — Течения. Я и не знал, что мы так близко к устью. Нас несло вперед на весьма приличной скорости и утащило далеко от суши. На том плоту — том проклятом плоту — мы провели несколько дней, Питер с Экардо все время ныли, обвиняли друг друга в своем плачевном положении, хотя упрекать следовало меня. Невыразимо ужасное испытание, герцог Дориан.

— Ты заслуживаешь худшего.

В дверь каюты постучали. Оладан открыл: оказалось, что оборванный юнга принес поднос с тремя мисками, наполненными каким-то серым варевом.

Хоукмун забрал поднос и протянул одну миску с ложкой Д’Аверку. Тот мгновение колебался, а потом попробовал немного и принялся за еду, явно заставляя себя не спешить.

— Вкусно, — сказал он, поставив пустую миску обратно на поднос. — Для корабельной стряпни вообще шедевр.

Хоукмун, которого от вида предполагаемого ужина слегка замутило, протянул Д’Аверку свою миску, а Оладан предложил свою.

— Благодарю, — отказался француз. — Я верю в умеренность. Достаточно — это все равно что пир.

Хоукмун чуть улыбнулся, в очередной раз восхитившись его хладнокровием. Вероятно, вкус ужина показался их пленнику отвратительным, однако тот съел, даже не поморщившись.

— А-а-а, — зевнул Д’Аверк и потянулся. — Прошу прощения, господа, но я — спать. У меня выдались такие утомительные дни.

— Ложись на мое место, — предложил Хоукмун, указывая на смятую постель. Он не стал упоминать целую цивилизацию вшей, оккупировавшую простыни. — Спрошу у капитана гамак.

— Я благодарен тебе, — произнес Д’Аверк, и его тон был настолько необычно серьезен, что Хоукмун обернулся в двери.

— За что?

Д’Аверк театрально закашлялся, потом поднял глаза и произнес тягучим, насмешливым голосом:

— Ну как же, дорогой герцог, за спасение моей жизни, разумеется.

К утру шторм прошел, и хотя море еще волновалось, оно было гораздо спокойнее, чем накануне.

Хоукмун встретил Д’Аверка на палубе. Тот был в штанах зеленого бархата, в плаще, но без доспехов. Завидев своего спасителя, француз поклонился.

— Как спалось? — спросил герцог Кёльнский.

— Великолепно. — В глазах Д’Аверка играли смешинки, и Хоукмун понял, что того хорошенько искусали за ночь.

— К вечеру мы будем в порту. И ты будешь моим пленником. Заложником, если тебе так больше нравится.

— Заложником? Неужели ты думаешь, что Темной Империи не плевать, жив я или умер, если уж я сделался бесполезным?

— Посмотрим, — отозвался Хоукмун, касаясь камня во лбу. — Попытаешься сбежать — я убью тебя. Так же хладнокровно, как ты убил своих.

Д’Аверк кашлянул в платок, который держал в руке.

— Я обязан тебе жизнью. Так что ты вправе забрать ее, если пожелаешь.

Хоукмун нахмурился. Уж слишком Д’Аверк изворотлив, его трудно понять. Он уже начал сожалеть о своем решении. Может статься, что от француза будет больше хлопот, чем пользы.

Его размышления прервал Оладан, разыскавший их на палубе.

— Герцог Дориан, — выдохнул он, указывая вперед. — Парус! И он движется прямо на нас.

— Нам вряд ли грозит опасность, — улыбнулся Хоукмун. — Пиратам мы неинтересны.

Однако в следующий момент он заметил на лицах матросов смятение и, когда капитан проковылял мимо, схватил его за рукав:

— Капитан Музо, что происходит?

— Беда, сэр, — просипел морской волк. — Большая беда. Разве ты не разглядел парус?

Хоукмун всмотрелся: вдали виднелся корабль под одиноким черным парусом с каким-то невнятным символом на нем.

— Они наверняка не заинтересуются нами. Зачем им рисковать и драться за такую посудину, к тому же ты говорил, что груза у тебя нет.

— Да им плевать — есть груз, нет груза. Они нападают на любое судно в океане, какое только попадется на пути. Они как акулы-людоеды, герцог Дориан, их счастье не в грабеже, а в убийстве!

— Кто они такие? Судя по виду, корабль не гранбретанский, — заметил Д’Аверк, тоже вглядываясь вдаль.

— Даже гранбретанцы не стали бы нападать на нас, — заикаясь, проговорил капитан. — Нет, команда этого корабля из культа Безумного бога. Они из Укрании и уже несколько месяцев бесчинствуют в этих водах.

— Они явно намерены атаковать, — радостно согласился Д’Аверк. — С твоего разрешения, герцог Дориан, я спущусь в каюту за доспехами и мечом.

— Я тоже возьму оружие, — сказал Оладан. — И принесу твой клинок.

— Сражаться бессмысленно! — прокричал старпом, размахивая своей бутылкой. — Лучше прямо сейчас броситься в море.

— Точно, — кивнул капитан Музо, глядя вслед Д’Аверку и Оладану, которые отправились за оружием. — Он прав. Они сильно превосходят числом, нас порвут на куски. А если нас схватят, то будут пытать несколько дней.

Хоукмун собирался было возразить, но осекся и обернулся на резкий всплеск воды за бортом. Старший помощник исчез — последовал собственному совету.

— Не пытайся ему помочь, лучше последуй за ним, — посоветовал капитан Хоукмуну, который подбежал к борту, — он из нас самый мудрый.

Теперь вражеский корабль был уже близко. На черном парусе красовались огромные красные крылья, а в центре — гигантское звероподобное лицо, оскаленное, словно в приступе безумного смеха. На палубе теснились десятки голых людей, облаченных лишь в портупеи с мечами и металлические ошейники. Над волнами разносился странный звук, который Хоукмун сначала не распознал. Затем он еще раз бросил взгляд на парус и понял: это был дикий, яростный хохот, словно проклятые души из ада устроили веселье.

— Корабль Безумного бога, — сказал капитан Музо, и его глаза наполнились слезами. — Мы обречены.

Глава седьмая

Колечко на пальце

Хоукмун, Оладан и Д’Аверк стояли на палубе плечом к плечу. Команда «Улыбчивой девчонки» сбилась в кучу вокруг капитана, отступив как можно дальше от борта. Странный корабль все приближался.

Уже можно было без труда рассмотреть закатившиеся глаза и покрытые пеной рты их врагов, с корабля Безумного бога полетели лини с абордажными крючьями, впиваясь в мягкую древесину «Улыбчивой девчонки». Все трое принялись рубить абордажные канаты.

— Отправляй людей на мачты, — прокричал Хоукмун капитану, — разворачивайте корабль! — Однако скованные ужасом матросы не шевельнулись. — На мачтах безопаснее! — добавил он.

Теперь его вроде бы услышали, но все равно не двинулись с места.

Тем временем борт вражеского корабля навис над ними, команда безумцев с саблями наголо теснилась, готовясь к абордажу. Их хохот звенел в воздухе, а на искаженных гримасами лицах читалась жажда крови.

На палубу «Девчонки» посыпались враги; блестели голые тела, сверкали обнаженные сабли. Клинок Хоукмуна тоже блеснул, встречая кого-то из нападающих. Удар, поворот меча — и мертвое тело полетело в узкую щель между кораблями, но на место погибшего уже лезли его товарищи. Обнаженные безумцы с диким хохотом перескакивали через борт, не замечая потерь. Втроем Хоукмун, Оладан и Д’Аверк отбили первую волну атаки — вокруг них всё окрасилось в кроваво-красный, — но понемногу их оттеснили от борта. Безумцы текли на палубу сплошным потоком, сражаясь неумело, но с полным пренебрежением к себе, отчего мурашки шли по спине.

Хоукмуна в ходе боя все же оттеснили от товарищей. Дикие люди наседали на него, но, взяв меч обеими руками и размахивая им по широкой дуге, он оградил себя защитным кругом из сверкающей стали. Герцог был залит кровью с головы до ног, но в голубых глазах, блестевших сквозь прорези шлема, читалось спокойствие.

Разумеется, Хоукмун понимал, что усталость постепенно одолеет его. Уже сейчас меч казался слишком тяжелым, а колени дрожали. Привалившись спиной к переборке, молодой герцог рубил и колол, а слуги Безумного бога хохотали — хохотали даже в тот момент, когда их головы слетали с плеч, а конечности отделялись от тела.

Вот Хоукмун обезглавил одного, вот лишил рук другого, однако каждый удар уносил частицу его сил. Когда ему пришлось парировать атаку сразу двух мечей, ноги у него подкосились, и герцог Кёльнский упал на одно колено. Хохот сразу же стал громче, теперь в нем звучало торжество.

В отчаянии Хоукмун ударил снизу и схватил одного из врагов за запястье, выдернув меч из его руки. Парируя удары клинком безумца и нанося удары своим, он сумел подняться на ноги и, отпихнув сапогом очередного одержимого, вырваться из круга. По трапу он взбежал на мостик и развернулся, собираясь сражаться дальше, но теперь имея преимущество перед завывающими безумцами, толпившимися на палубе. Заодно отметил, что Д’Аверк с Оладаном, стремясь сдержать напор толпы, поднялись на реи.

Корабль Безумного бога был надежно притянут к борту «Улыбчивой девчонки» линями, но на палубе никого не осталось. Судя по всему, в абордаже участвовала вся команда — это открытие подарило Хоукмуну новую мысль. Он развернулся, отбежал от нападавших и, взлетев на рею, схватился за свисавшую с нее веревку. Проносясь по воздуху над головами безумцев, он молил, чтобы веревка оказалась достаточно длинной, а затем отпустил ее и, как могло показаться со стороны, нырнул за борт корабля. Падая, он едва успел вцепиться в леер вражеского судна. Перебравшись на палубу, Хоукмун принялся рубить абордажные лини.

— Оладан! Д’Аверк! Быстрее — за мной!

Товарищи, стоявшие на реях, увидели его и, пока толпа психов карабкалась за ними, поспешили подняться выше. Они прошли, опасно балансируя, по нок-рее грот-мачты — корабль Безумного бога уже был готов отчалить, расстояние между ним и «Улыбчивой девчонкой» стремительно увеличивалось. Д’Аверк, схватившись одной рукой за веревку, прыгнул первым и перелетел на корабль под черным парусом. В какой-то миг его развернуло, он едва не сорвался.

Оладан последовал за ним. Перерубив канат, он перелетел разделяющее корабли расстояние, соскользнул с каната и шлепнулся на палубу, распростершись лицом вниз.

Несколько безумцев попытались последовать за ними, и несколько человек действительно вернулись на свой корабль. По-прежнему хохоча, они наступали на Хоукмуна всей толпой, наверняка решив, что Оладан погиб.

Хоукмуну приходилось туго. Один клинок полоснул его по руке, другой угодил по лицу пониже забрала. Вдруг откуда-то сверху на шайку одержимых упал человек и начал рубить их налево и направо, почти такой же безумный, как они.

Это был Д’Аверк в своем кабаньем шлеме-маске, залитый кровью тех, кого уже успел уничтожить. В следующий миг в тыл к врагам с неистовым боевым кличем зашел пришедший в себя после падения Оладан.

Вскоре все до единого безумцы, сумевшие вернуться на свой корабль, были мертвы. Остальные прыгали с палубы «Улыбчивой девчонки» в воду, все еще заходясь хохотом и пытаясь догнать судно вплавь.

Д’Аверк кинулся к штурвалу, перерезал закреплявшие его лини и развернул корабль, уводя его прочь. Обернувшись на «Девчонку», Хоукмун понял, что основная часть команды каким-то чудом уцелела — должно быть, в последнюю минуту они успели подняться на бизань-мачту.

— Что ж, — выдохнул Оладан, убирая меч в ножны и рассматривая свои раны, — кажется, мы легко отделались, еще и заполучили неплохой корабль.

— Если повезет, встретим «Улыбчивую девчонку» в порту, — усмехнулся Хоукмун. — Надеюсь, она по-прежнему идет в Крым, ведь на борту остались все наши пожитки.

Д’Аверк умело развернул корабль, взяв курс на север. Одинокий парус хлопнул, подхватывая ветер, и судно оставило плывущих безумцев за кормой. А те продолжали хохотать, даже погружаясь на дно.

Хоукмун с Оладаном помогли Д’Аверку снова закрепить штурвал, чтобы корабль сам держал курс, и начали осматривать трофеи. Судно было набито сокровищами, явно украденными с десятков других кораблей, но имелось здесь и множество бесполезного хлама — сломанное оружие, неработающие судовые приборы, кучи тряпья, — а время от времени попадались и гниющие трупы, лишенные рук и ног тела, и все это вперемешку лежало среди богатств.

Прежде всего было решено избавиться от покойников: заворачивая тела в тряпки и складывая в мешки останки, их спихивали за борт. Работа была отвратительная и заняла много времени. Вдруг Оладан прервался и неохотно поднял отрубленную человеческую руку, мумифицировавшуюся от времени. На иссохшем мизинце блестело кольцо.

— Герцог Дориан…

— Что там? Да плюнь ты на это кольцо. Просто выкинь, и всё.

— Нет, дело именно в кольце. Посмотри, какой необычный узор…

Хоукмун нетерпеливо пересек полутемный трюм, вгляделся и ахнул.

— Нет! Не может быть!

Это было кольцо Иссельды. Кольцо, которое граф Брасс надел ей на палец, скрепляя помолвку с Дорианом Хоукмуном.

Оцепенев от ужаса, герцог Кёльнский взял иссохшую мертвую руку, затем на его лице проступило непонимание.

— Что это? — прошептал Оладан. — Почему ты так испугался?

— Это ее кольцо. Иссельды.

— Разве девушка могла оказаться посреди океана, за много сотен миль от Камарга? Это невозможно, герцог Дориан.

— Это ее кольцо. — Хоукмун не сводил глаз с мертвой руки, жадно ее рассматривая, как его вдруг осенило. — Но рука-то не ее. Гляди, кольцо едва налезло на мизинец. А граф Брасс надел ей кольцо на средний палец, да и то оно было великовато. Это рука какого-то вора. — Он сдернул драгоценное кольцо с пальца и отшвырнул руку. — Кто-то побывавший в Камарге, наверное, украл кольцо… — Он покачал головой. — Невозможно. Но как еще это объяснить?

— Может, она отправилась в путь, чтобы найти тебя, — предположил Оладан.

— Это была бы огромная глупость. Едва ли такое возможно. С другой стороны, если это так, где же Иссельда сейчас?

Оладан хотел было поделиться каким-то своим предположением, но тут сверху послышался низкий, наводящий жуть хохот.

Над трюмным люком, ухмыляясь, стоял один из одержимых, каким-то образом сумевший доплыть и зацепиться за корпус корабля. Хоукмун едва успел обнажить оружие, а тот уже спрыгнул вниз и атаковал. Металл зазвенел о металл.

Оладан тоже выхватил меч, к ним спустился и Д’Аверк.

— Брать живьем! — прокричал Хоукмун, атакуя противника. — Он нужен нам живым!

Д’Аверк с Оладаном убрали клинки в ножны и, подобравшись к сумасшедшему со спины, постарались его скрутить. Он дважды отбрасывал их, но потом все-таки упал, отбрыкиваясь, пока они накидывали на него один виток каната за другим. Лишившись возможности действовать, он притих и только тихо хихикал, пуская пену изо рта и уставившись в никуда пустым взглядом.

— Какая от него польза живого? — спросил Д’Аверк с вежливым любопытством. — Почему бы не перерезать ему глотку и не забыть о нем?

— Вот. — Хоукмун поднял кольцо, давая французу возможность его рассмотреть. — Я только что его нашел. Это кольцо Иссельды, дочери графа Брасса. Я хочу знать, как оно попало к ним.

— Странно. — Д’Аверк нахмурился. — Я уверен, что девушка в Камарге, выхаживает отца.

— Значит, граф Брасс ранен?

Д’Аверк улыбнулся.

— Ну да. Но Камарг стоит. Я просто дразнил тебя, герцог Дориан. Не знаю, насколько серьезно ранен граф Брасс, но он точно жив. А этот его мудрец, Боженталь, помогает ему командовать войском. Насколько я слышал, противостояние между Темной Империей и Камаргом пока не сдвинулось с мертвой точки.

— И ты ничего не слышал об Иссельде? О том, что она покинула Камарг?

— Нет. — Д’Аверк, снова нахмурившись, покачал головой. — Но, кажется, я припоминаю… Да-да, один человек, служивший в армии графа Брасса… Он был из числа приближенных, насколько я понял, и его уговорили похитить девушку, но попытка не увенчалась успехом.

— Откуда ты знаешь?

— Хуан Жинага, так его звали, исчез. Вероятно, граф Брасс догадался о предательстве и прикончил его.

— Мне трудно поверить, чтобы Жинага предал графа. Я мало его знал, но он был капитаном кавалерии.

— И был захвачен нами в плен во второй битве за Камарг. — Д’Аверк улыбнулся. — Насколько я понимаю, он германец, и кое-кто из его семьи находится у нас. В безопасности.

— Так вы его шантажировали!

— Его шантажировали, но я тут ни при чем. Я всего лишь слышал о таком плане в Лондре, на общем совете командиров, который созвал король Хуон, желая узнать, как продвигаются его европейские кампании.

Хоукмун нахмурил брови.

— Ну, предположим, что у Жинаги получилось, но он почему-то не смог доставить Иссельду в Гранбретань, и по дороге его перехватили слуги Безумного бога…

Д’Аверк покачал головой.

— Они не смогли бы забраться так далеко на юг от Франции. Мы бы узнали, если бы такое случилось.

— Тогда чем это объяснить?

— Давайте расспросим этого господина, — предложил Д’Аверк, толкнув безумца, который теперь хихикал все тише, иногда замолкая вовсе.

— Понадеемся, что он сможет рассказать что-нибудь внятное, — с сомнением протянул Оладан.

— А боль не развяжет ему язык, как по-вашему? — поинтересовался Д’Аверк.

— Сомневаюсь, — ответил Хоукмун. — Страх им неведом. Нам нужен другой способ. — Он с омерзением посмотрел на пленника. — Оставим его здесь, пусть немного очухается.

Они поднялись на палубу, захлопнув люк трюма. Солнце шло к закату, впереди уже можно было различить крымский берег — черные скалы четко вырисовывались на фоне багрового неба. Море было спокойное, пестрое от заходящего солнца, ровный северный ветер наполнял паруса.

— Надо бы подправить курс, — предложил Д’Аверк. — Мне кажется, мы забрали слишком далеко на север. — Он прошел по палубе, развязал штурвал и повернул на несколько румбов южнее.

Хоукмун рассеянно покивал, глядя на Д’Аверка, который, сдвинув на затылок кабанью маску, умело выправлял курс корабля.

— Сегодня стоит бросить якорь где-нибудь здесь, — заметил Оладан, — а путь продолжить завтра утром.

Хоукмун ничего не ответил. В голове у него роились вопросы без ответов. События последних суток обессилили его, а страх грозил свести с ума, уподобив тому помешанному, который сейчас сидел у них в трюме.

Поздно вечером, в свете ламп, подвешенных под потолком, они рассматривали лицо спящего человека, взятого в плен. Лампы покачивались в ритме стоявшего на якоре корабля, тени скользили по стенам трюма и по огромным кучам наваленных всюду трофеев. Где-то запищала крыса, но люди не обратили на нее внимания. Все они уже немного поспали и чуть-чуть успокоились.

Хоукмун опустился на колени рядом со связанным пленником и коснулся его лица. В тот же миг тот открыл глаза — мутные, но уже не безумные. В них даже сквозило изумление.

— Как тебя зовут? — спросил Хоукмун.

— Кориантум из Керчи, а вы кто такие? И где я?

— Сам должен знать, — сказал Оладан. — На борту своего корабля. Неужели не помнишь? Ты со своими товарищами напал на наше судно. Был бой. Мы сбежали от вас, а ты плыл за нами и пытался нас убить.

— Помню, как ставил парус, — сказал Кориантум с недоумением, — но больше ничего. — Он попытался подняться. — Почему я связан?

— Потому что ты опасен, — просто пояснил Д’Аверк. — Ты сумасшедший.

Кориантум засмеялся самым обычным, нормальным смехом.

— Я? Сумасшедший? Глупость какая!

Трое переглянулись, сбитые с толку. Действительно, в этом человеке сейчас не было и намека на безумие.

На лице Хоукмуна отразилось понимание.

— Твое последнее воспоминание?

— Капитан произнес речь.

— И что он сказал?

— Что мы примем участие в церемонии, будем пить особенный напиток… Больше ничего. — Кориантум нахмурился. — Мы выпили тот напиток…

— Опиши ваш парус.

— Наш парус? Зачем?

— Было в нем что-нибудь необычное?

— Не припоминаю. Сам парус темно-синий. Больше ничего.

— Значит, ты купец? — уточнил Хоукмун.

— Да.

— И ты впервые на этом корабле?

— Да.

— Когда вы отчалили?

На лице Кориантума отразилось нетерпение.

— Вчера вечером, приятель. В день лошади, по керченскому исчислению.

— А по общему календарю?

Пленник наморщил лоб.

— Э… одиннадцатого числа третьего месяца.

— Три месяца назад, — подытожил Д’Аверк.

— Что? — Кориантум уставился на француза сквозь полумрак. — Три месяца? О чем ты?

— Вас чем-то опоили, — пояснил Хоукмун. — Опоили, а затем использовали, чтобы вы совершали ужасные преступления, неслыханные за всю историю пиратства. Ты знаешь что-нибудь о культе Безумного бога?

— Немного. Слышал, что это где-то в Укрании и что его адепты в последнее время странствуют по миру, забираясь даже в далекие моря.

— А ты знаешь, что сейчас на парусе вашего корабля символ Безумного бога? Что несколько часов назад ты ревел и хохотал в приступе кровожадного помешательства? Посмотри на свое тело… — Хоукмун наклонился, чтобы перерезать стягивающую пленника веревку. — Потрогай шею.

Кориантум из Керчи медленно поднялся, удивляясь своей наготе, медленно провел пальцами по шее, нащупал ошейник.

— Я… я ничего не понимаю. Это какой-то розыгрыш?

— Зловещий розыгрыш, и придуман он не нами, — сказал Оладан. — Вас опоили чем-то, а потом приказали убивать и забирать всю добычу, какая попадется. Несомненно, ваш так называемый капитан единственный знал, что происходит, и его-то уж точно нет сейчас на корабле. Ты ничего не помнишь? Какие-нибудь указания, куда вы направлялись?

— Ничего.

— Наверняка этот капитан собирался потом снова сесть на корабль и направить его в выбранный порт, — рассудил Д’Аверк. — Может, есть какой-нибудь корабль, который поддерживает постоянную связь между остальными, если они так же полны дураков, как и этот.

— Где-то на борту должен быть большой запас этого пойла, — предположил Оладан. — Они наверняка глотали его регулярно. Если бы мы не связали этого типа, он мог бы снова его хлебнуть.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Хоукмун купца.

— Слабость во всем теле, из меня как будто утекла вся жизнь и все чувства.

— Неудивительно, — хмыкнул Оладан. — Наверняка этот наркотик в конце концов убивает. Какой чудовищный план! Взять ни в чем не повинных людей, одурманить их, превратив в безумцев, использовать их, заставляя убивать и грабить, а потом просто забирать трофеи. Никогда еще о таком не слышал. Я-то думал, что Безумному богу поклоняются настоящие сумасшедшие. Но за всем этим стоит холодный расчет.

— Во всяком случае, на море, — уточнил Хоукмун. — Однако мне бы очень хотелось найти того, кто в ответе за все это. Только он может знать, где сейчас Иссельда.

— Во-первых, предлагаю спустить парус, — перешел к насущным вопросам Д’Аверк. — Мы понемногу дрейфуем к гавани. И если там увидят такой парус, прием нам окажут не самый теплый. Кроме того, можно извлечь пользу из этих сокровищ. Народ, мы же теперь богачи!

— Ты все еще мой пленник, — напомнил ему Хоукмун. — Но это правда, можно потратить часть сокровищ на себя, ведь те несчастные, которым они принадлежали, мертвы. Остальное отдать на сохранение какому-нибудь честному человеку, чтобы затем помочь семьям всех, кто пал от рук безумных моряков.

— И что потом? — спросил Оладан.

— Потом мы снова поднимем парус и подождем, пока корабль не отыщет хозяин.

— Откуда нам знать, появится ли он? Вдруг он узнает о нашем приходе в Симферополь.

Хоукмун мрачно усмехнулся.

— Тогда он, без сомнения, захочет нас найти.

Глава восьмая

Слуга Безумного бога

В Симферополе они сумели продать то, что было награблено одурманенными наркотиком людьми, кое-что из вырученных денег сразу потратили на провизию, лошадей и снаряжение, готовясь к долгой дороге. А остальное отдали на сохранение купцу, которого все называли самым честным человеком во всем Крыму. «Улыбчивая девчонка» тоже вскоре пришла в порт, и Хоукмун тут же купил молчание капитана, чтобы скрыть происхождение корабля с черными парусами. Забрав из каюты свои пожитки, среди которых была и седельная сумка с подарком Райнала, герцог Кёльнский вместе с Оладаном и Д’Аверком снова погрузились на корабль. Их безымянное судно покинуло порт с вечерним приливом. Кориантума они оставили выздоравливать в доме крымского купца.

Волны лениво качали черный корабль уже больше недели. Стоял штиль, ветер почти затих. Хоукмун предполагал, что они дрейфуют где-то рядом с каналом, отделявшим Черное море от Азовского, недалеко от Керчи, где Кориантум так неудачно сел на корабль.

Д’Аверк валялся в гамаке, подвесив его посреди корабля, и время от времени театрально кашлял и жаловался на скуку. Оладан то и дело поднимался в «воронье гнездо» и оглядывал водную гладь, а Хоукмун мерил шагами палубу, уже не зная, имеет ли его план хоть какое-нибудь здравое зерно, кроме желания узнать судьбу Иссельды. Он даже начал сомневаться, ей ли принадлежит найденное кольцо, ведь за долгие годы в Камарге могли сделать несколько подобных колец.

Но однажды утром на северо-западе появился парус. Оладан первым увидел его и позвал Хоукмуна.

— Вниз, — приказал тот, присмотревшись. — Все вниз.

Оладан спустился по вантам, а Д’Аверк, внезапно взбодрившийся, выпрыгнул из своего гамака и подошел к трапу, ведшему под палубу. Они затаились в темноте главного трюма и принялись ждать.

Казалось, прошло не меньше часа, прежде чем послышался стук дерева о дерево, обозначивший, что с ними борт в борт встал какой-то другой корабль. Разумеется, оставалась также вероятность, что это какой-то посторонний корабль, команда которого заинтересовалась судном, дрейфующим по волнам без единой живой души.

Прошло немного времени, и Хоукмун услышал, как по палубе наверху затопали сапоги: неторопливые, ровные шаги измерили палубу из конца в конец. Затем наступила тишина: человек зашел в каюту или поднялся на мостик.

Напряжение нарастало. Шаги вскоре снова зазвучали: противник направился ко входу в трюм. Хлопнула крышка люка.

В светлом проеме Хоукмун увидел наверху силуэт — человек всматривался в темноту. Еще немного помешкал и начал спускаться, и, пока сходил по трапу, Хоукмун незаметно прокрался вперед.

Когда незнакомец спустился, Хоукмун прыгнул, обхватив его сзади за шею. Тот был настоящим великаном — под два метра ростом, с кустистой черной бородой и с волосами, заплетенными в косы. Поверх рубашки из черного шелка на противнике был медный нагрудник. Незваный гость заворчал от удивления и развернулся, увлекая за собой Хоукмуна. Великан был поразительно силен: вцепившись огромными пальцами в руку Хоукмуна, он принялся отрывать ее от себя.

— Быстрее, на помощь! — прокричал Хоукмун, и его товарищи, набросившись на великана, повалили его на пол.

Д’Аверк вынул меч и аккуратно приставил острие к горлу нового пленника. В своей кабаньей маске и металлических гранбретанских доспехах француз выглядел опасным и страшным.

— Как тебя зовут? — спросил Д’Аверк, и его голос прозвучал гулко, усиленный маской.

— Капитан Шагаров. Где моя команда?

Чернобородый великан сверкнул на них глазами, нисколько не смущенный пленением.

— Где моя команда?

— Ты говоришь о безумцах, которых отправил убивать людей? — уточнил Оладан. — Они утонули, все, кроме одного, и он рассказал нам о твоей подлости.

— Дураки! — выругался Шагаров. — Вас всего трое. Думаете, что поймали меня, когда у меня на другом корабле целая команда?

— Если ты не понял, одну команду мы уже отправили на дно, — хмыкнул Д’Аверк. — И теперь, когда у нас уже есть опыт, мы наверняка справимся и со второй.

На мгновение в глазах Шагарова промелькнул страх, но затем его лицо закаменело.

— Я вам не верю. Те, кто был на этом корабле, жили только для того, чтобы убивать. Как же вы смогли…

— А вот так, смогли, — подтвердил Д’Аверк и повернул голову, совершенно скрытую огромным шлемом, к Хоукмуну. — Поднимемся на палубу и доведем наш план до конца?

— Еще секунду, — Хоукмун наклонился над Шагаровым. — Хочу задать ему вопрос. Шагаров, твои люди брали в плен какую-нибудь девушку?

— У них приказ женщин не убивать, а приводить прямо ко мне.

— Зачем?

— Не знаю, мне лично приказано отправлять девушек к нему, я и отправляю. — Шагаров засмеялся. — Между прочим, вы не сможете держать меня здесь долго. Через час мои люди что-нибудь заподозрят, и вы все трое станете покойниками.

— А почему ты не взял никого из них на этот корабль? Может, потому что они нормальные и даже они пришли бы в ужас от того, что здесь было?

Шагаров пожал плечами.

— Придут, как только я позову.

— Может быть, — сказал Д’Аверк. — Вставай, пошли.

— А те девушки, — продолжал Хоукмун. — Куда ты их отправлял, к кому?

— Вглубь острова, к хозяину, разумеется. К Безумному богу.

— Так ты действительно служишь Безумному богу? И твои пираты тоже его прислужники?

— Ну да, я служу ему, хотя я не член культа. Его доверенные лица хорошо мне платят, чтобы я грабил на море и присылал им добычу.

— Но зачем так сложно?

Шагаров фыркнул.

— У них нет мореходов. И кто-то придумал схему, чтобы заработать деньжат, хотя я не знаю, зачем им вся эта добыча. — Он поднялся на ноги, возвышаясь над ними. — Ладно, пошли наверх. Мне интересно, что вы будете делать дальше.

Д’Аверк кивнул остальным. Они ненадолго исчезли в темноте трюма и вернулись, неся длинные незажженные факелы, по штуке на каждого. Д’Аверк подтолкнул Шагарова, чтобы он поднимался по трапу вслед за Оладаном.

Они медленно вышли на палубу под лучи дневного солнца. Борт о борт рядом с их судном стоял большой красивый трехмачтовик. Моряки Шагарова, конечно, сразу поняли, что случилось, и хотели ринуться к ним, однако Хоукмун приставил меч к груди их капитана и прокричал:

— Ни шагу дальше, или мы его убьем.

— Убейте меня, и они убьют вас, — проворчал Шагаров. — И кому от этого польза?

— Молчать. Оладан, зажигай факелы.

Оладан чиркнул огнивом над первым факелом. Тот сразу вспыхнул.

— Слушайте, — сказал Хоукмун, пока полукровка зажигал и раздавал товарищам остальные факелы. — Этот корабль пропитан маслом. Одна искра — и он вспыхнет целиком, а заодно загорится и ваш. Потому мой вам совет: не пытайтесь спасать капитана.

— Значит, мы все сгорим, — заключил Шагаров. — Вы такие же психи, как и те, кого вы убили.

Хоукмун покачал головой.

— Оладан, готовь ялик.

Тот перешел на корму, к самому дальнему люку, над которым торчала лебедка, откинул крышку люка и скрылся внизу, таща за собой канат.

Хоукмун заметил, что матросы на другом корабле зашевелились, и угрожающе взмахнул факелом. От жаркого огня его лицо сделалось темно-красным, отражение пламени заиграло в глазах.

Оладан вынырнул из люка и принялся одной рукой крутить ворот лебедки, не выпуская из другой факела. Из проема начал медленно подниматься какой-то груз — настолько большой, что едва проходил в отверстие. Шагаров охнул от удивления, обнаружив, что это вместительный ялик, в котором стояли три оседланные лошади, напуганные и ошеломленные тем, как их сначала подняли над палубой, а потом и над морем.

Закончив свою работу, полукровка привалился к вороту, тяжело дыша и утирая пот, — однако даже усталость не мешала ему внимательно следить за тем, чтобы факел не коснулся палубы.

Шагаров сердито фыркнул.

— Хороший план, но вас все равно только трое. Что дальше-то?

— Повесим тебя, — сообщил Хоукмун. — На глазах у команды. У меня имелось две причины, чтобы заманить тебя в ловушку. Первая — мне нужны были сведения. Вторая — я хотел для тебя правосудия.

— Какого еще правосудия? — взревел Шагаров, но в глазах его мелькнул страх. — Зачем совать нос в чужие дела? Мы не сделали тебе ничего плохого. О каком правосудии ты говоришь?

— О правосудии Хоукмуна, — ответил герцог фон Кёльн. Черный Камень в его бледном лбу вспыхнул на солнце и как будто ожил.

— Матросы! — прокричал Шагаров. — Матросы, спасайте меня! В атаку!

Но тут заговорил Д’Аверк:

— Если двинетесь, мы убьем его на месте и подожжем корабль. Вы ничего не получите. Хотите сохранить свой корабль и свои жизни — можете благополучно отчалить отсюда. У нас счет только к вашему капитану.

Как они и ожидали, команда этого пирата была не особенно предана ему, и, когда речь зашла о спасении собственной шкуры, никто не поспешил капитану на помощь. Матросы так и не бросили абордажные крюки, а просто стояли и, столпившись у борта, смотрели, что будет дальше.

Хоукмун влез на мачту. Добравшись до реи, он перебросил конец заранее подготовленной веревки через край и надежно закрепил. Петля качнулась над водой.

Стояла гробовая тишина. До Шагарова медленно доходило, что помощи от своей команды он не дождется. На корме едва заметно покачивался на лебедке груженый ялик, шлюпбалки поскрипывали. Факелы пылали.

Шагаров закричал и попытался вырваться, но его остановили три меча, нацеленные в горло, в грудь, в живот.

— Вы не посмеете… — Голос Шагарова сорвался, когда он увидел решимость, написанную на лицах его врагов.

Оладан подцепил мечом удавку, повесил на леер. Д’Аверк подтолкнул капитана поближе к ней, а Хоукмун немного растянул петлю, чтобы голова пролезла без помех. В следующий миг, когда петля уже легла ему на шею, Шагаров взревел и ударил Оладана, отшвырнув его на леер. Вскрикнув от неожиданности, маленький горец перелетел через борт и шлепнулся в воду. Хоукмун ахнул и бросился посмотреть, как там Оладан, а Шагаров развернулся и выбил факел из руки Д’Аверка. Впрочем, француз лишь отступил на шаг и коснулся груди пленника острием меча.

Пиратский капитан попытался плюнуть ему в лицо, затем вскочил на ограждение, пнул Хоукмуна, попытавшегося его перехватить, и прыгнул.

Петля затянулась, рея дрогнула, а тело Шагарова сначала бешено заплясало в удавке, а потом замерло неподвижно. Д’Аверк, совершенно не интересуясь более его судьбой, кинулся к упавшему факелу, но поздно — промасленные доски занялись. Француз принялся затаптывать огонь.

Герцог Кёльнский тем временем поспешил бросить веревку Оладану, и тот, нисколько не пострадавший от этого купания, вскарабкался на палубу.

Команда другого корабля заволновалась, но Хоукмун недоумевал, почему они не отчаливают.

— Прочь! — прокричал он, когда Оладан оказался на палубе. — Капитана уже не спасти, вы можете сгореть!

Но они не отчаливали.

— Пожар начинается, глупцы! — Оладан указал на пламя, словно можно было не заметить, как оно облизывает мачту и другие надпалубные сооружения.

— Грузимся в лодку, — засмеялся Д’Аверк, отступая на корму.

— Но почему они не отходят? — Хоукмун кинул свой факел в разгорающийся огонь и принялся помогать французу с яликом.

Под испуганное фырканье лошадей, почуявших огонь, они спустили его на воду.

— Из-за сокровищ, — пояснил Д’Аверк. — Они думают, что сокровища еще на борту.

Ялик закачался на волнах, они спустились в него и на веслах отошли от своего черного корабля, стремительно превращавшегося в стену огня и маслянистого дыма. На фоне пожара покачивалось тело Шагарова, поворачиваясь то одним боком, то другим, словно спасаясь от адского жара.

Охваченное огнем судно осталось позади. Парус пиратского корабля, на который попали искры, тоже уже дымился, и кто-то из команды спешно спускал его, а остальные с большой неохотой убирали абордажные крючья. Но риск загореться самим был уже слишком велик.

Скоро ялик, подгоняемый легким бризом, отошел так далеко, что путешественники, как ни вглядывались, так и не сумели различить, спасся ли пиратский корабль. Зато впереди уже показалась земля. Берег Крыма и где-то за ним — Украния.

А где-то в Укрании им предстояло отыскать Безумного бога, его последователей и, может быть, Иссельду…

Часть вторая

Пока Дориан Хоукмун с товарищами приближался к скалистым берегам Крыма, армии Темной Империи стягивались к маленькому Камаргу, чтобы по приказу короля-императора Хуона, не жалея жизней, сил и вдохновения, подавить и попросту стереть с лица земли тех выскочек, которые посмели сопротивляться Гранбретани. По Серебряному мосту, протянувшемуся над морем на тридцать миль, маршировали орды Темной Империи: Кабаны и Волки, Стервятники и Псы, Богомолы и Лягушки — в странных доспехах, с оружием из сверкающего металла. А король Хуон в своей Тронной Сфере, свернувшись, словно бессмертный зародыш в околоплодных водах, сгорал от ненависти к Хоукмуну, графу Брассу и ко всем тем, кому не удавалось навязать свою волю. Казалось, его противникам помогает некая сила — может, даже управляет ими, как хотел бы управлять он сам, — и эта мысль была нестерпима для короля-императора.

Многое зависело от тех, кто был неподвластен королю Хуону, от этих немногочисленных свободных душ: Хоукмуна, Оладана, наверное, даже Д’Аверка. От таинственного Воина из гагата-и-золота. От Иссельды, от графа Брасса и горстки других, не поддавшихся власти Темной Империи. Именно на них полагался Рунный посох, рисуя собственный узор судьбы…

Полная история Рунного посоха

Глава первая

Встреча на берегу

Когда они приблизились к голым скалам на берегу, Хоукмун с любопытством взглянул на Д’Аверка, который сдвинул на затылок свой шлем-маску и смотрел на море, чуть заметно улыбаясь. Д’Аверк, кажется, почувствовал взгляд Хоукмуна и повернулся к нему.

— Ты в замешательстве, граф Дориан, — заметил он. — Разве ты не рад хоть немного тому, как осуществляется наш план?

— Рад, — кивнул Хоукмун. — Но я хочу спросить тебя кое о чем, Д’Аверк. Ты оказался с нами случайно и в результате ничего не выигрываешь. Я уверен, что тебе не особенно хотелось воздавать Шагарову по заслугам, и ты уж точно не испытываешь отчаянного желания узнать о судьбе Иссельды. Но при этом ты, насколько я вижу, не пытаешься сбежать.

Д’Аверк заулыбался чуть шире.

— А зачем? Моей жизни ты не угрожаешь. Более того, ты спас меня. В данный момент моя судьба, как мне кажется, связана с твоей теснее, чем с судьбой Темной Империи.

— Но ты ведь предан не мне и не моему делу.

— Как я уже объяснял, мой дорогой герцог, я предан главным образом своим интересам. Должен признаться, я изменил свое мнение насчет безнадежности твоей затеи — тебе сопутствует такая невероятная удача, что я иногда склоняюсь к мысли, что ты можешь победить Темную Империю. Если это возможно, я бы присоединился к тебе, и весьма охотно.

— А вдруг ты просто выжидаешь в надежде, что наши роли снова переменятся и ты отвезешь меня своим хозяевам?

— Отрицая это, я не смогу тебя убедить, — вновь улыбнулся Д’Аверк, — поэтому я промолчу.

Загадочный ответ снова заставил Хоукмуна нахмуриться.

Словно желая сменить тему, Д’Аверк вдруг перегнулся пополам в приступе кашля и, тяжело дыша, опустился на дно лодки.

Оладан, сидевший на носу, прокричал:

— Герцог Дориан! Смотри — на берегу!

Тот пригляделся. На полоске морской гальки под нависшими скальными уступами стоял всадник; неподвижный, он смотрел в их сторону, как будто поджидая с каким-то поручением.

Киль ялика заскреб по гальке, и Хоукмун наконец узнал того, кто дожидался их в тени утеса.

Всадник, закованный в полный пластинчатый доспех, сидел в седле, опустив голову так, словно он был погружен в печальные мысли.

— Ты знал, что я окажусь здесь? — спросил Хоукмун, подойдя к нему.

— Была вероятность, что ты можешь причалить к этому берегу, — ответил Воин из гагата-и-золота. — Поэтому я ждал.

— Ясно. — Хоукмун посмотрел на него, не зная, что сделать или сказать. — Ясно…

Д’Аверк с Оладаном подошли к ним, хрустя галькой.

— Ты знаешь этого господина? — жизнерадостно поинтересовался Д’Аверк.

— Старый знакомый.

— А ты, сэр Гюйам Д’Аверк, — звучно проговорил Воин из гагата-и-золота, — вижу, все еще носишь доспехи Гранбретани.

— Они в моем вкусе, — ответил Д’Аверк. — Но я не расслышал твое имя.

Воин из гагата-и-золота пропустил его вопрос мимо ушей.

— Я должен говорить с ним. — Он поднял руку в тяжелой латной перчатке, указывая на Хоукмуна. — Ты ищешь свою нареченную Иссельду, герцог Дориан, и твоя цель — Безумный бог.

— Неужели Иссельда в плену у Безумного бога?

— В некотором смысле да. Но найти Безумного бога ты должен по другой причине.

— Иссельда жива? Она жива?

— Она жива.

Воин из гагата-и-золота шевельнулся в седле.

— Но ты должен уничтожить Безумного бога до того, как она снова станет твоей. Ты должен уничтожить Безумного бога и сорвать у него с шеи Красный Амулет, ибо Красный Амулет принадлежит тебе по праву. Безумный бог украл две вещи, и обе они твои.

— Иссельда моя, это верно, но об амулете я ничего не знаю. У меня никогда ничего такого не было.

— Это Красный Амулет, и он твой. Безумный бог не имеет права носить его, потому-то он и обезумел.

Хоукмун улыбнулся.

— Если таково свойство Красного Амулета, они с Безумным богом созданы друг для друга.

— Это не предмет для шуток, герцог Дориан. Красный Амулет свел с ума Безумного бога, потому что тот украл его у слуги Рунного посоха. Но когда его носит слуга Рунного посоха, то обретает великую силу. С ума сходит лишь тот, кто не имеет права на амулет, и забрать его у незаконного владельца может только тот, кто имеет право. Вот потому я не могу забрать амулет, как не может никто, кроме Дориана фон Кёльна, слуги Рунного посоха.

— Ты снова называешь меня слугой Рунного посоха, но мне неизвестно о моих обязанностях, я не знаю даже, не бред ли все это, и не безумен ли ты сам.

— Думай как тебе угодно. Однако ведь нет сомнений, что ты ищешь Безумного бога и твое самое большое желание — найти его?

— Чтобы отыскать Иссельду, его пленницу…

— Пусть так. Что ж, в таком случае мне нет нужды уговаривать тебя.

Хоукмун нахмурился.

— С тех пор как я выехал из Хамадана, началась целая цепь странных совпадений. Почти невероятных.

— Когда дело касается Рунного посоха, совпадений не бывает. Иногда схему видно, иногда нет. — Воин из гагата-и-золота развернулся в седле и указал на извилистую тропинку, тянувшуюся по склону утеса. — Можно подняться здесь. Разобьем лагерь и отдохнем наверху. А с утра отправимся к замку Безумного бога.

— Ты знаешь, где он? — с жаром спросил Хоукмун, позабыв о своих сомнениях.

— Да.

Тут Хоукмуна посетила еще одна мысль.

— Но это же не ты… ты не способствовал пленению Иссельды? Чтобы заставить меня искать Безумного бога?

— Иссельду схватил предатель из армии ее отца, Хуан Жинага, он собирался отвезти ее в Гранбретань. Но ему помешали солдаты Темной Империи, которые захотели приписать себе ее похищение. Пока они сражались, Иссельде удалось сбежать, спустя некоторое время она присоединилась к каравану беженцев, который шел через Италию, а позже попала на корабль, шедший по Адриатическому морю, как ее заверили, в Прованс. Но это было невольничье судно, оно перевозило девушек в Аравию и в заливе Сидра подверглось нападению пиратского корабля с Карпатоса.

— Трудно поверить в эту историю. Что было потом?

— Потом пираты с Карпатоса решили взять за девушку выкуп, не зная, что Камарг в осаде. Позже они поняли, что получить оттуда деньги попросту невозможно, решили отвезти ее в Стамбул и продать, но, прибыв туда, увидели, что гавань полна кораблей Гранбретани. Испугавшись, они вышли в Черное море и там были захвачены другими пиратами, чье судно вы недавно сожгли.

— Остальное я знаю. Рука, которую я нашел, наверное, принадлежала грабителю, укравшему кольцо Иссельды. Послушай, Воин, эта дикая история не слишком похожа на правду. Совпадения…

— Говорю тебе, не бывает совпадений, когда задействован Рунный посох. По временам узор судьбы просто кажется более-менее понятным.

Хоукмун вздохнул.

— Она не пострадала?

— Можно и так сказать.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты всё поймешь, когда доберешься до замка Безумного бога.

Хоукмун пытался и дальше расспрашивать Воина из гагата-и-золота, однако таинственный рыцарь хранил молчание. Он сидел на своем коне, явно погруженный в глубокие размышления, и Хоукмун отошел, чтобы помочь Д’Аверку и Оладану вывести из ялика перепуганных лошадей и выгрузить оставшуюся провизию. Увидев, что его седельная сумка цела, он даже удивился, как сумел сохранить ее во всех передрягах.

Когда все были готовы, Воин из гагата-и-золота молча развернул коня и повел их к крутой горной тропе.

Подъем оказался непростым. Всем троим пришлось спешиться. И люди, и лошади не раз спотыкались, а камни сыпались из-под ног, с грохотом падая на пляж, оставшийся далеко внизу. Наконец путники достигли вершины утеса и окинули взглядом холмистую равнину, которая простиралась, как им показалось, в бесконечность.

Воин из гагата-и-золота указал на запад.

— Утром пойдем туда, к Поющему мосту. По другую сторону от него Украния, и до замка Безумного бога много дней пути. Будьте осторожны, вокруг рыщут войска Темной Империи.

В молчании он наблюдал за тем, как они разбивают лагерь.

— Не хочешь ли отужинать с нами, сэр? — почти сардонически поинтересовался Д’Аверк.

Однако голова в шлеме так и осталась склоненной: всадник и его конь застыли неподвижно, словно статуя, и простояли так всю ночь, как будто охраняя товарищей. Или же просто присматривая за ними.

Хоукмун лежал в палатке, глядя на силуэт Воина из гагата-и-золота и гадая, человек ли это вообще. Было неясно, испытывает ли рыцарь к нему, Хоукмуну, дружеские или же враждебные чувства. Он вздохнул. Ему хотелось только найти Иссельду, спасти ее, отвезти обратно в Камарг, увидеть своими глазами, что провинция до сих пор держится. Но его жизнь осложняла странная тайна Рунного посоха, какая-то судьба, которую он должен исполнить, чтобы вписаться в «узор». Но ведь Рунный посох — это предмет, а не разум. Или все-таки разум? Это величайшая сила, к которой можно воззвать, когда даешь клятву. Некоторые верили, что он направляет всю историю человечества. Но в таком случае, подумал герцог Кёльнский, неужели сила нуждается в «слугах», если ей и так, по сути, служат все люди?

Хотя, может быть, не все? Может быть, время от времени появляются силы — например, Темная Империя, — которые мешают Рунному посоху чертить узор человеческой судьбы. Вот тогда, возможно, ему и требуются слуги.

Хоукмун совсем запутался. В эти дни ему было не до глубокомысленных умозаключений подобного рода, не до отвлеченных философствований. Вскоре он уже спал.

Глава вторая

Дворец Безумного бога

Они скакали два дня, прежде чем доехали до Поющего моста, переброшенного над полосой моря между двумя высокими утесами, отстоявшими друг от друга на несколько миль.

Поющий мост был ошеломительным зрелищем: казалось, он сделан вовсе не из материальной субстанции, а из огромного множества лучей разноцветного света, которые кому-то удалось переплести. Здесь были золото и сверкающая синева, яркий, пламенеющий красный, зеленый и ослепительный желтый. Мост вибрировал, словно живой орган, а под ним в острых скалах пенился прибой.

— Что это такое? — заинтересовался Хоукмун. — Уж точно не природное явление.

— Артефакт из глубины времен, — ответил Воин из гагата-и-золота, — созданный позабытой наукой позабытого народа, жившего между падением Смертельного Дождя и подъемом Княжеств. Мы не знаем, кто были те люди, как они появились и как умерли.

— Ну, ты-то наверняка знаешь, — бодро заявил Д’Аверк. — Не разочаровывай меня. Ты же всезнайка.

Тот ничего не ответил. Свет, исходивший от Поющего моста, играл на лицах и доспехах всадников всевозможными оттенками. Чем ближе они подходили к огромному мосту из света, тем сильнее волновались животные.

Лошадь Хоукмуна поднялась на дыбы и всхрапнула; он натянул поводья, заставляя ее двигаться вперед, но успокоилась она, лишь когда копыта коснулись настила, сотканного из вибрирующего света. Переправа казалась надежной.

Воин из гагата-и-золота ехал первым, и со стороны это выглядело так, словно все его тело оделось многокрасочной аурой. Последовав за ним на мост, Хоукмун с интересом наблюдал, как удивительный свет обволакивает и его коня, и его самого странным свечением. Обернувшись, он увидел, что Оладан и Д’Аверк, медленно ступившие на мост, тоже сияют, словно существа, явившиеся с неведомой звезды.

Внизу, едва видное из-за перекрещивающихся лучей, колыхалось серое море, вспениваясь у скал. В ушах Хоукмуна нарастало какое-то жужжание, довольно музыкальное и приятное, от которого, кажется, все его существо мелко вибрировало в одном ритме с полосами осязаемого света.

Когда переправа осталась позади, Хоукмун ощутил в себе новые силы, как будто отдыхал несколько дней.

— Да, — подтвердил Воин из гагата-и-золота, с которым он поделился своим наблюдением, — это еще одно свойство Поющего моста, мне о нем говорили.

На третий день пути закапал дождь, мелкая морось, от которой они продрогли и несколько пали духом. Лошади брели по бескрайним, пропитанным водой равнинам Укрании, и казалось, этому серому миру нет конца и края.

На шестой день пути Воин из гагата-и-золота вскинул голову и остановил своего коня, жестом велев встать и остальным. Он вроде бы прислушивался.

Скоро и Хоукмун сумел различить приближающийся конский топот. Вскоре на небольшом холме слева появился отряд всадников в папахах и бурках. Люди были вооружены длинными копьями и саблями, но настолько напуганы, что, не обратив внимания на четверых путников, бешено пронеслись мимо, нахлестывая крупы коней до кровавых брызг.

— Что случилось? — успел прокричать Хоукмун. — От чего вы бежите?

Один из всадников обернулся, не замедляя хода:

— Армия Темной Империи! — крикнул он, уносясь.

Хоукмун нахмурился.

— Стоит ли ехать дальше по этой дороге? — спросил он рыцаря. — Может, поискать другой путь?

— Безопасных путей нет, — ответил тот. — Этот нисколько не хуже других.

Через полчаса езды они увидели вдалеке дым. Густой маслянистый дым, стелившийся над землей и источавший вонь. Хоукмун знал, что это означает, но ничего не сказал. Позже они въехали в сожженный город и увидели на площади огромную пирамиду из мертвых голых тел — мужчин, женщин, детей, животных, — как попало сваленных друг на друга и подожженных.

От этого погребального костра и тянуло зловонным дымом. Хоукмун знал только один народ, способный на подобные деяния. Тот всадник сказал правду. Где-то поблизости находились солдаты Темной Империи: судя по всему, город был взят и разграблен целым батальоном.

Они обогнули город, потому что делать там было нечего, и, еще больше пав духом, продолжали свой путь, ожидая в любой миг увидеть гранбретанцев.

Оладан, которому до сих пор не доводилось наблюдать злодеяния Темной Империи, был поражен до глубины души недавним зрелищем.

— Но ведь, — не выдержал он, — обычные смертные не смогли бы… не могут…

— А они не считают себя обычными смертными, — ответил Д’Аверк. — Они считают себя полубогами, а своих правителей — богами.

— Так они оправдывают свои мерзости в собственных глазах, — добавил Хоукмун. — Кроме того, им нравится сеять разрушение и страх, нравится пытать и убивать. Бывают животные, например росомахи, у которых жажда убийства пересиливает даже жажду жизни, вот и у Темной Империи так же. На острове выросла раса безумцев, чьи мысли и поступки враждебны каждому, кто не родился гранбретанцем.

Противная морось продолжала сыпать, когда они оставили город с горящим курганом позади.

— До замка Безумного бога уже недалеко, — сказал Воин из гагата-и-золота.

На следующее утро они подъехали к широкой плоской долине с озерцом, над которым колыхался серый туман. За озером, на дальнем берегу, они увидели угрюмый черный силуэт замка, сложенного из грубо отесанного камня.

Примерно на полпути к нему, на берегу, стояла кучка полусгнивших лачуг, рядом с ними лежало несколько лодок. Болтались вывешенные на просушку сети, однако рыбаков, которым они могли бы принадлежать, не было видно.

День стоял сумрачный, холодный, угрюмый, зловещая атмосфера окутывала и озеро, и деревню, и замок. Трое всадников неохотно последовали за Воином из гагата-и-золота, когда он повел их по берегу к замку.

— И что это за культ Безумного бога? — шепотом спросил Оладан. — Сколько у него народу? Они такие же чокнутые, как те, что были на корабле? А вдруг Воин недооценил их силу или же переоценил нашу?

Хоукмун пожал плечами — он думал только об Иссельде. Глядя на черную громаду замка, он старался угадать, где ее держат.

Подойдя к рыбацкой деревне поближе, они поняли, почему она такая безлюдная. Все до единого жители были изрублены мечами и топорами. Несколько клинков даже торчало из тел.

— Темная Империя! — воскликнул Хоукмун.

Однако Воин из гагата-и-золота покачал головой.

— Не их работа. Не их оружие. Не их стиль.

— Тогда… кто? — пробормотал Оладан, вздрогнув. — Этот культ?

Воин ничего не ответил. Вместо этого он остановил коня, спешился и, тяжело ступая, подошел к ближайшему телу. Остальные последовали его примеру. Туман от озера клубился над ними, словно некая злобная сила, желающая их пленить.

Воин указал на мертвеца.

— Все они были членами культа. Некоторые служили, ловя рыбу для замка. Некоторые даже жили в замке. И кое-кто здесь из числа замковых слуг.

— Они что, передрались между собой? — предположил Д’Аверк.

— В некотором смысле да, — отозвался воин.

— Ты хочешь сказать… — начал было Хоукмун, но осекся и резко развернулся: из-за лачуг донесся леденящий кровь вопль. Все выхватили оружие и встали кругом, готовясь отражать атаку с любой стороны.

Но, когда враги появились, пораженный Хоукмун на миг опустил клинок.

Они бежали между домами, воздев мечи и топоры. Они были в нагрудниках и кожаных килтах, а в глазах горел безумный огонек. Рты были раззявлены в зверином рыке. Белые зубы блестели, пена капала с губ.

Но поразило Хоукмуна и его товарищей не это. Они никак не ожидали, что все эти дико вопящие воины, стремящиеся изрубить их на куски, окажутся женщинами исключительной красоты.

Медленно приходя в себя и возвращаясь в боевую стойку, Хоукмун отчаянно высматривал в толпе Иссельду и облегченно выдохнул, не увидев ее.

— Так вот зачем Безумный бог требовал всех женщин к себе, — изумленно произнес Д’Аверк. — Но к чему это?

— Да он просто извращенец, — сказал Воин из гагата-и-золота, поднимая меч, чтобы парировать удар первой воительницы.

Хотя они отчаянно защищались под градом ударов, Хоукмун понял, что не способен нанести ответный удар; каждый раз, когда наступал подходящий момент, он сдерживался. И то же самое происходило с его товарищами. В короткий миг передышки он огляделся по сторонам, и ему в голову пришла одна мысль.

— Медленно отступаем, — сказал он друзьям. — Все за мной. Я знаю, как нам одержать победу, причем бескровную.

Понемногу все четверо отступали, пока не остановились у шестов, на которых висели крепкие рыболовные сети. Хоукмун зашел за крайний шест и схватил конец одной сети, продолжая парировать удары. Оладан, мгновенно догадавшись, взялся за ту же сеть с другой стороны, Хоукмун крикнул: «Давай!» — и они набросили рыболовную снасть на головы своим противницам.

Сеть покрыла почти всех, и, пытаясь побыстрее освободиться, они только сильнее запутались. Лишь единицы сумели избежать подобной участи и были полны решимости продолжать бой.

Но путешественники уже знали, как нужно действовать. Д’Аверк и Воин из гагата-и-золота тоже схватили сеть и набросили на тех, которым удалось увернуться, а Хоукмун с Оладаном подхватили третью сеть и покрыли ею группу, плененную раньше. Постепенно женщины окончательно запутались в ячейках крепких сетей, и путники с опаской приблизились к ним, чтобы забрать оружие.

Хоукмун, тяжело дыша, поднял один меч и забросил в озеро.

— Может, этот Безумный бог не так уж и безумен. Обучи женщин военному делу — и у них будет изначальное преимущество перед солдатами-мужчинами. Вероятно, это часть какого-то большого плана…

— Ты хочешь сказать, что, зарабатывая пиратством, он тратился на захватническую армию из женщин? — уточнил Оладан, помогая выбрасывать оружие в воду, пока у них за спиной копошились пленницы.

— Похоже на то, — согласился Д’Аверк, наблюдая за их работой. — Но с чего бы женщинам рваться в бой?

— Это мы, возможно, узнаем, когда доберемся до замка, — сказал Воин из гагата-и-золота. — Нам… — Он не договорил, потому что какая-то из сетей лопнула и на них понеслась, завывая, одна из воительниц, выставив перед собой скрюченные, как когти, пальцы. Д’Аверк перехватил ее, стиснул сильными руками за талию, но она брыкалась и визжала. Оладан подошел и ударил женщину по голове рукоятью меча.

— Хотя это и противоречит всем моим понятиям о галантности, — сказал Д’Аверк, опуская обмякшую девушку на землю, — кажется, Оладан, ты нашел наилучший способ общения с этими прелестными сумасшедшими. — И, подойдя к сетям, он принялся размеренно и не спеша оглушать барахтавшихся воительниц. — По крайней мере, — заметил он, — мы не перебили их, а они не перебили нас. Идеальный баланс.

— Интересно, есть ли еще такие, — задумчиво протянул Хоукмун.

— Ты думаешь об Иссельде? — спросил Оладан.

— Да, я думаю об Иссельде. Пошли. — Хоукмун вскочил в седло. — Идем в замок Безумного бога. — Он галопом помчался по берегу к огромному черному строению. Остальные без большой спешки последовали за ним. Первым двинулся с места Оладан, потом Воин из гагата-и-золота, и последним тронул коня ленивой рысью Д’Аверк, глядевший вокруг так, словно он беззаботный юнец, выехавший на утреннюю прогулку.

Замок приблизился вплотную, и Хоукмун придержал коня у подъемного моста.

Внутри было тихо, вокруг башен клубился легкий туман. На опущенном мосту лежали мертвые тела стражников.

Где-то на вершине одной из высоких башен каркнул ворон и шумно захлопал крыльями, пролетая над озером.

Ни единого луча солнца не пробивалось сквозь серые облака. Казалось, что солнце вовсе никогда не светило здесь и никогда уже светить не будет. Они как будто выехали из настоящего мира в чистилище, где вечно правят безнадежность и смерть.

Арка, ведущая во двор замка, распахнула перед Хоукмуном свой темный зев.

Туман клубился, образуя причудливые силуэты, повсюду царило тяжкое молчание. Хоукмун глубоко вдохнул прохладный сырой воздух, обнажил меч и двинул лошадь вперед прямо в логово Безумного бога.

Глава третья

Дилемма Хоукмуна

Просторный двор замка был усеян мертвыми телами. Были здесь и женщины-воительницы, но большинство принадлежало мужчинам, отмеченным ошейниками, знаком Безумного бога. На булыжниках запеклась кровь. Лошадь зафыркала от испуга, когда вонь от гниющих трупов ударила в ноздри; Хоукмун спешился и принялся переворачивать окоченевшие тела женщин, хотя и боялся увидеть Иссельду среди погибших.

Во двор въехал Воин из гагата-и-золота, за ним — Оладан и Д’Аверк.

— Ее здесь нет, — сказал рыцарь. — Она в замке, живая.

Хоукмун с мрачным видом повернулся к нему. Руки у него дрожали, когда он подхватывал лошадь за уздечку.

— Что… что он с ней сделал, Воин?

— Это ты должен увидеть своими глазами, Поборник. — Воин из гагата-и-золота указал на главный вход в замок. — За этими дверями двор Безумного бога. Короткий коридор ведет в тронный зал, он сидит там, дожидаясь тебя.

— Он знает обо мне?

— Он знает, что однажды явится законный владелец Красного Амулета и потребует свое.

— Мне не нужен никакой амулет, только Иссельда. Где она, Воин?

— Внутри. Она в замке. Иди и забери свою женщину и свой амулет. И то и другое важно для замыслов Рунного посоха.

Хоукмун развернулся, подбежал к дверям и скрылся в темноте.

В замке оказалось невероятно холодно. Ледяная вода сочилась с потолка коридора, на стенах рос мох. Сжимая меч, Хоукмун крался по коридору, в любой миг ожидая нападения, но вокруг было тихо и безлюдно. Дойдя до массивной деревянной двери, поднимавшейся на двадцать футов в высоту, он остановился.

Странный рокот донесся до него, гортанное бормотанье, словно заполнявшее зал за дверью. Хоукмун осторожно толкнул дверь, и она подалась. Он заглянул в образовавшуюся щель, и перед ним предстало странное зрелище.

Зал имел причудливо искаженные пропорции. В некоторых местах потолок был совсем низкий, зато в других взмывал на пятьдесят футов. Свет давали только факелы, беспорядочно торчавшие из глухих стен.

В центре зала, где тоже валялось несколько мертвых тел, возвышался величественный трон черного дерева, украшенный медными пластинами. Перед ним, свисая с потолка, который в этом месте был относительно низок, покачивалась клетка, похожая на птичью, только гораздо, гораздо больше. В ней, съежившись, сидел человек.

Если не считать обитателя клетки, зал был совершенно пуст; Хоукмун вошел и осторожно приблизился к узилищу.

То самое тоскливое, мучительное бормотанье исходило именно отсюда, хоть это и казалось невозможным. Должно быть, акустика странного зала настолько усиливала его.

Подойдя к клетке, Хоукмун увидел лишь силуэт человека — слишком уж тусклым был свет.

— Кто ты? — позвал он. — Пленник Безумного бога?

Стоны замерли, человек закопошился. Прозвучал глубокий и гулкий печальный голос:

— Да, можно сказать и так. Самый несчастный пленник на свете.

Теперь Хоукмун смог его разглядеть получше. У обитателя клетки была длинная, напряженно вытянутая шея, очень худое тело. Копна седых, свалявшихся от грязи волос топорщилась на голове, с подбородка на целый фут свисала жидкая и не менее грязная борода, над которой нависал крупный крючковатый нос. В глубоко посаженных глазах светилось тихое безумие.

— Но тебя можно спасти? — спросил Хоукмун. — Может, мне разжать прутья?

Человек пожал плечами.

— Дверь клетки не заперта. Меня удерживают не прутья. Я заперт внутри своей несчастной головы. О, бедный я, бедный!

— Кто ты?

— Когда-то я был известен как Стальников из прославленного рода Стальниковых.

— И тебя поработил Безумный бог?

— Да. Поработил. Именно так. — Узник в незапертой клетке повернул к Хоукмуну огромную голову с тоскливыми глазами. — А ты кто такой?

— Я Дориан Хоукмун, герцог Кёльнский.

— Германец?

— Когда-то Кёльн был частью страны, именовавшейся Германия.

— Я боюсь германцев. — Стальников забился в дальний конец клетки, подальше от Хоукмуна.

— Не нужно меня бояться.

— Не нужно? — Стальников хихикнул, и безумный смешок заполнил весь зал. — Не нужно? — Он сунул руку под одежду и вынул что-то, прикрепленное к цепочке у него на шее. Вещица засветилась глубоким красным светом, словно огромный рубин, подсвеченный изнутри, и Хоукмун увидел на ней символ Рунного посоха. — Не нужно? Значит, ты не тот германец, который пришел, чтобы отнять у меня силу?

Хоукмун ахнул.

— Красный Амулет! Откуда он у тебя?

— Как же, — проговорил Стальников, поднимаясь на ноги и жутко улыбаясь, — я снял его тридцать лет назад с тела воина, которого выследили и убили мои приближенные. — Он погладил амулет, и тот вспыхнул так, что едва не ослепил Хоукмуна. — Вот он, Безумный бог. Вот источник моего безумия и моей силы. Вот он и держит меня в плену!

— Так это ты Безумный бог! Где моя Иссельда?

— Иссельда? Девчонка? Эта новенькая со светлыми волосами и нежной белой кожей? А зачем тебе?

— Она моя.

— И тебе не нужен амулет?

— Мне нужна Иссельда.

Безумный бог захохотал, и его смех заполнил весь зал, задрожал во всех уголках кривого дворца.

— Так забирай ее, германец!

Он захлопал своими клешнями, все его тело задергалось, словно марионетка, и клетка бешено затряслась.

— Иссельда, девочка моя! Иссельда, послужи своему хозяину!

Из недр зала, из того места, где потолок почти касался пола, выбралась девушка. Хоукмун видел ее силуэт, но в полумраке не мог с уверенностью сказать, действительно ли это его возлюбленная. Он убрал меч в ножны и шагнул к девушке, всматриваясь в ее черты. Да, движения, осанка… это Иссельда.

Хоукмун протянул руки, чтобы обнять ее, улыбка уже коснулась его губ, но в этот миг раздался дикий звериный рык. Девушка бросилась на него, стремясь дотянуться металлическими когтями, которыми сейчас заканчивались ее пальцы, до его лица. Нежное лицо искажала жажда крови, и все ее тело было затянуто в какой-то костюм, топорщившийся острыми шипами.

— Убей его, красотка Иссельда! — захихикал Безумный бог. — Убей его, мой цветочек, и мы наградим тебя его потрошками.

Хоукмун вскинул руки, чтобы отвести от себя стальные когти, но один из них все-таки его зацепил. Он спешно отскочил назад.

— Иссельда, нет! Это же я, Дориан, твой жених…

Однако в безумных глазах не было узнавания, а рот оказался изломан страшной гримасой. Девушка снова замахнулась когтями — Хоукмун отшатнулся, взглядом умоляя, чтобы она узнала его.

— Иссельда…

Безумный бог хихикал, держась за прутья клетки и с жадностью наблюдая за происходящим.

— Убей его, цыпочка моя. Вырви ему глотку.

Хоукмун едва не плакал, уворачиваясь от сверкающих когтей.

— Что за сила заставила ее забыть свою любовь ко мне?

— Сила Безумного бога, она подчиняется ей, как и я, — ответил Стальников. — Красный Амулет всех делает своими рабами!

— Только в руках злодея… — Хоукмун снова отшатнулся, но недостаточно быстро, чтобы совсем избегнуть когтей. И бросился к клетке.

— Амулет превращает в злодеев всех, кто его носит. — Иссельда вцепилась Хоукмуну в рукав, и Стальников захихикал. — Всех…

— Всех, кроме слуги Рунного посоха!

Голос, прозвучавший гулко и весомо, раздался от дверей тронного зала, и принадлежал он Воину из гагата-и-золота.

— Помоги мне, — попросил Хоукмун.

— Не могу, — ответил Воин из гагата-и-золота, не трогаясь с места: он поставил на пол свой огромный меч и опустил на рукоять руки в латных перчатках.

Оступившись, герцог Кёльнский почувствовал, как когти впиваются ему в спину, и вскинул руки, чтобы перехватить запястья Иссельды. Вскрикнул от боли — в ладони вонзились шипы, которыми были усеяны рукава ее одежды, — но все же сумел высвободиться и, отбросив девушку в сторону, подскочил к клетке, где заходился восторженным смехом Безумный бог.

Хоукмун прыгнул и подтянулся на прутьях, сбив Стальникова с ног — тот отскочил к дальней стенке, и теперь его взгляд был полон ужаса. Иссельда приплясывала внизу, пытаясь достать жениха когтями, а когда ему удалось, распахнув клетку, протиснуться внутрь, завыла от неудовлетворенной жажды крови. В свете амулета ее глаза сияли алым.

При взгляде на любимую женщину герцог Кёльнский не мог сдержать слез, но затем он повернулся к Безумному богу, и в глазах его вспыхнула ненависть.

— Прочь, смертный. — Зычный голос Стальникова, все такой же скорбный, разнесся по залу. — Подчинись мне, подчинись амулету…

Безумец погладил свой амулет, направляя луч света в глаза Хоукмуну.

Тот заморгал, ощутив, как стремительно иссякают силы, и замер, не в силах отвести взгляда от сверкающего камня. Исходящая от амулета сила захлестнула его.

— Вот так, — сказал Стальников. — А теперь ты пойдешь и отдашься в руки своей убийце.

Хоукмун собрался с силами и шагнул вперед. Безумный бог изумленно разинул рот, потом попытался вновь:

— Повелеваю тебе именем Красного Амулета…

От дверей зала донесся звучный голос Воина из гагата-и-золота:

— Он тот, кто не подчиняется Красному Амулету. Тот самый, единственный. Законный обладатель.

Стальников задрожал и попятился вдоль зарешеченной стенки. Хоукмун, преодолевая слабость, решительно шагнул к нему.

— Назад! — завизжал тот. — Прочь из клетки!

Иссельда между тем уже зацепилась металлическими когтями за прутья клетки и начала подтягиваться выше; кровожадный взгляд ее был нацелен на горло Хоукмуна.

— Назад! — На этот раз голос Стальникова лишился части своей силы и уверенности. Он добрался до двери клетки и пинком распахнул ее.

Иссельда с искаженным безумием прекрасным лицом рывком поднялась наверх и, скаля белые зубы, вцепилась в прутья клетки снаружи. Безумный бог стоял к ней спиной, все еще направляя свет Красного Амулета в глаза Хоукмуну, и девушка взмахнула рукой, полоснув колдуна когтями по затылку. Стальников взвизгнул и свалился на пол, а Иссельда снова увидела Хоукмуна и шагнула к двери клетки.

Герцог Кёльнский понимал, что сейчас не время взывать к обезумевшей возлюбленной. Он собрался с силами, увернулся от когтей и спрыгнул вниз, ударившись о неровные плитки пола и ненадолго потеряв ясность мысли.

Превозмогая боль, он перевернулся, и в этот же момент Иссельда тоже слетела вниз.

Безумный бог успел добраться до высокого трона напротив клетки, вскарабкался на спинку и замер там в неподвижности. Красный Амулет по-прежнему болтался у него на шее, бросая на лицо Хоукмуна странные отсветы. По плечам герцога из ран, оставленных когтями Иссельды, сочилась кровь.

Когда Хоукмун подошел к трону и запрыгнул на подлокотник, Стальников в ужасе залепетал:

— Умоляю, оставь меня в покое… Я не причиню тебе зла.

— Ты уже причинил мне немало зла, — угрюмо отозвался Хоукмун, обнажая меч. — Немало зла. Достаточно, чтобы месть была очень сладка, Безумный бог…

Стальников вскарабкался на самый верх спинки.

— Иссельда, — прокричал он, — стой! Стань прежней. Повелеваю тебе властью Красного Амулета!

Хоукмун обернулся и увидел, что Иссельда остановилась, а взгляд ее наполнился сначала недоумением, а затем — ужасом при виде странных штуковин на руках и металлических шипов, покрывавших тело.

— Что случилось? Что со мной сделали?

— Тебя зачаровал этот монстр. — Хоукмун ткнул мечом в сторону съежившегося на верхушке трона Стальникова. — Но я отомщу за все зло, какое он тебе причинил.

— Нет! — взвизгнул Стальников. — Это несправедливо! Иссельда разрыдалась.

— Где же мои слуги? — Безумный бог озирался по сторонам. — Где мои воины?

— Ты из прихоти заставил их поубивать друг друга, — сообщил ему Хоукмун. — Тех, кто уцелел, мы взяли в плен.

— Моя армия женщин! Я хотел, чтобы красавицы завоевали Укранию. Вернули владения Стальниковых, положенные мне по закону!..

— По закону тебе положено это. — Хоукмун снова поднял меч. Стальников спрыгнул со спинки трона и рванулся к двери, но отскочил в сторону, увидев, что выход перекрыт Воином из гагата-и-золота.

Тогда он побежал куда-то в темноту зала и скрылся в одном из углов.

Хоукмун спустился с трона и подошел к Иссельде, которая без сил лежала на полу, рыдая. Он осторожно снял окровавленные когти с ее хрупких, нежных пальцев.

— Дориан… — Девушка подняла на него полный смятения взгляд. — Как ты меня нашел? Любовь моя…

— Благодарите Рунный посох, — прозвучал голос Воина из гагата-и-золота.

Рассмеявшись, Хоукмун обернулся.

— Как ты настойчив, Воин.

Воин из гагата-и-золота ничего не ответил, а так и стоял в дверях, словно статуя, высокая, с лишенным черт лицом.

Хоукмун нашел застежки чудовищного шипастого костюма и принялся освобождать из него девушку.

— Отыщи Безумного бога, — напомнил рыцарь. — Не забывай, Красный Амулет — твой. Он даст тебе силу.

Хоукмун нахмурился.

— И заодно сведет с ума?

— Нет же, глупец, он твой по праву.

Хоукмун замешкался, пораженный тоном воина. Иссельда коснулась его руки.

— Дальше я справлюсь сама, — сказала она.

Хоукмун поднял меч и всмотрелся в темноту, где скрылся Безумный бог.

— Стальников!

Где-то в самом дальнем углу зала блеснула крошечная красная искра. Хоукмун, пригнувшись, вошел в альков и услышал какое-то всхлипывание. Оно заполняло собою весь зал.

Все ближе и ближе он подходил к источнику света. Все громче и громче становился странный рыдающий звук. Наконец красная искра засияла особенно ярко, и Хоукмун увидел Безумного бога, который стоял, вжавшись спиной в стену из грубых камней и стиснув в руке меч.

— Тридцать лет я ждал тебя, германец, — вдруг совершенно спокойно сказал колдун. — Я знал, что ты должен явиться, чтобы разбить мои планы, растоптать мои мечты, разрушить всё, что я создал. Но я надеялся, что смогу отвести угрозу. Возможно, я всё еще могу.

Он поднял меч и с оглушительным воплем замахнулся на Хоукмуна.

Тот с легкостью парировал удар, выбив оружие из его руки, и нацелил клинок прямо в сердце Безумного бога.

Краткое мгновение Хоукмун задумчиво и мрачно смотрел на испуганного до смерти безумца. Стальников кашлянул, словно собираясь молить о пощаде, но в следующий миг плечи его обмякли. Амулет заливал их обоих алым светом.

Хоукмун одним ударом вогнал острие меча в сердце Безумного бога. А потом развернулся на каблуках и вышел, оставив и мертвое тело, и Красный Амулет лежать там, где они упали.

Глава четвертая

Сила амулета

Хоукмун набросил плащ на обнаженные плечи Иссельды. Девушка дрожала от холода и слез, но не скрывала радости от его возвращения. Рядом, все такой же неподвижный, стоял Воин из гагата-и-золота.

Когда Хоукмун обнял Иссельду, воин пошевелился, а затем прошел через зал и скрылся в темноте, где лежало тело Стальникова, Безумного бога.

— О, Дориан, не могу даже описать те ужасы, какие мне пришлось пережить за последние месяцы. Побывала в плену, проехала сотни миль. Я даже не понимаю, где находится это проклятое место. Я не помню последних дней, если не считать смутного воспоминания о каком-то кошмаре, в котором я боролась сама с собой, противясь желанию тебя убить…

Хоукмун прижал ее к себе.

— Все это и было кошмаром. Пойдем, нам пора. Вернемся в Камарг, в безопасное место. Расскажи мне, что с твоим отцом и остальными.

Глаза ее широко распахнулись.

— Разве ты не знаешь? Я думала, ты побывал там, прежде чем искать меня.

— До меня доходили только слухи. Как там Боженталь, фон Виллах, граф Брасс…

Она опустила глаза.

— Фон Виллах был убит из огненного копья в сражении с войсками Темной Империи на северных рубежах. Граф Брасс…

— Что с ним?

— Когда я видела отца в последний раз, он лежал в постели больной, и всех целительских способностей Боженталя, кажется, было недостаточно, чтобы вернуть ему здоровье. Он словно не хотел больше жить.

Он сказал, что Камарг должен вскоре пасть, а тебя, когда ты не вернулся до назначенного срока, счел мертвым.

Глаза Хоукмуна загорелись.

— Я должен попасть в Камарг хотя бы для того, чтобы вернуть графу Брассу желание жить. Оставшись без тебя, он, наверное, совсем обессилел.

— Если он вообще еще жив, — проговорила она едва слышно, не желая признавать такую возможность.

— Он должен жить. Если Камарг до сих пор стоит, значит, граф Брасс жив.

Из коридора за пределами зала послышались торопливые шаги. Хоукмун закрыл собой Иссельду и снова обнажил клинок.

Дверь распахнулась, за ней оказался запыхавшийся Оладан, у него за спиной стоял Д’Аверк.

— Солдаты Темной Империи, — сообщил Оладан. — Их больше, чем мы сможем одолеть. Должно быть, сейчас они осматривают замок и окрестности в поисках выживших и трофеев.

Д’Аверк протиснулся мимо коротышки:

— Я пытался с ними договориться, сказал, что имею право отдавать им приказы, поскольку выше по званию, чем их командир, однако… — Он пожал плечами. — Похоже, у Д’Аверка больше нет звания в легионах Гранбретани. Чертов пилот орнитоптера протянул достаточно долго и успел рассказать поисковому отряду, как я оплошал, упустив тебя. Так что теперь я такой же изгой, как и ты…

Хоукмун нахмурился.

— Заходите, вы оба, и задвиньте засов на двери. Это ненадолго задержит их наступление.

— Это единственный выход? — спросил Д’Аверк, закрывая дверь.

— Вероятно, да, — сказал Хоукмун, — но об этом мы подумаем позже.

Из тени вышел Воин из гагата-и-золота. В латной перчатке он сжимал испятнанный кровью шнурок с Красным Амулетом.

Воин держал его с опаской, не касаясь самого камня. Пока Д’Аверк с Оладаном возились с дверью, задвигая засов, он протянул камень Хоукмуну:

— Возьми. Это твое.

Хоукмун отпрянул.

— Не хочу, не возьму его. Это воплощенное зло. Сколько людей погибло из-за него, а сколько сошло с ума! Даже этот Стальников стал его жертвой. Оставь себе. Найди другого дурака, который захочет его носить!

— Ты должен надеть его, — прозвучал голос из-под шлема. — Только ты имеешь на него право.

— Я не стану! — Хоукмун указал на Иссельду. — Эта штуковина превратила благородную деву в пресмыкающуюся, жаждущую крови тварь. Все, кого мы видели в рыбацкой деревне, — всех их убила сила Красного Амулета. Все, кто сражался с нами, сошли от него с ума. Все, кто лежит мертвый во дворе, были убиты Красным Амулетом. — Он выбил амулет из руки воина. — Я не надену его. Если Рунный посох порождает такое, не желаю иметь с ним ничего общего!

— Это люди — дураки вроде тебя — сделали всё, чтобы влияние амулета было пагубным, — сказал Воин из гагата-и-золота все тем же серьезным и бесстрастным тоном. — И твой долг — ибо Рунный посох выбрал себе слугу — принять дар. Тебе амулет не причинит вреда. Тебе он даст одну лишь силу.

— Силу, чтобы уничтожать и сводить с ума!

— Силу, чтобы творить добро. Силу, чтобы сражаться с ордами Темной Империи!

Хоукмун фыркнул. И сразу же раздался мощный удар по двери: солдаты Гранбретани обнаружили их убежище.

— Мы сильно уступаем в числе, — проговорил молодой герцог. — Красный Амулет даст нам силы, чтобы бежать, когда у нас только один выход — через эту дверь?

— Он поможет тебе, — сказал Воин из гагата-и-золота, наклоняясь, чтобы поднять упавший амулет и снова держа его только за шнурок.

Дверь трещала под градом ударов, сыпавшихся на нее с другой стороны.

— Если Красный Амулет способен сотворить столько добра, почему же ты не касаешься его?

— Я не имею права. Со мной он может сделать то же, что сделал с несчастным Стальниковым. Вот, бери. Ради него ты приехал сюда.

— Я приехал сюда ради Иссельды. Ради того, чтобы спасти ее.

— Потому-то она и оказалась здесь.

— Так это была уловка, чтобы заманить меня…

— Нет. Это часть узора судьбы. Но ты утверждаешь, будто приехал спасти ее, а сам при этом отказываешься от средства, которое поможет вывести ее из этого замка. Если солдаты прорвутся — там два десятка свирепых бойцов, они перебьют всех. И судьба Иссельды может оказаться куда хуже твоей…

От двери уже отлетали щепки. Оладан с Д’Аверком, сжимая мечи, стояли наготове, и в их глазах читалась спокойная обреченность.

— Еще минута, и они будут здесь, — сказал француз. — Прощай, Оладан, и ты, Хоукмун, тоже прощай. С вами было не так скучно, как с остальными…

Хоукмун смотрел на амулет.

— Не знаю…

— Поверь мне на слово, — посоветовал Воин из гагата-и-золота. — Я уже спасал тебя раньше. Неужели только ради того, чтобы убить теперь?

— Убить — нет, но отдать меня какой-то злобной силе. Откуда мне знать, что ты посланец Рунного посоха? У меня ведь есть только твое слово, что я служу ему, а не неведомой темной цели.

— Дверь поддается! — выкрикнул Оладан. — Герцог Дориан, нам нужна твоя помощь! Пусть Воин уходит с девушкой, если может!

— Быстрее, — сказал Воин, снова протягивая амулет Хоукмуну. — Возьми и спаси хотя бы Иссельду.

Еще мгновение Хоукмун колебался, а потом принял амулет. Тот лег ему в руку, словно домашняя зверушка в руку хозяина, — правда, исключительно сильная зверушка. Исходивший от него свет делался все ярче, пока не залил весь огромный зал, и Хоукмун почувствовал, как в него ровным потоком вливается сила, стирая усталость и горечь последних дней, наполняя тело легкостью, как после хорошего отдыха, а сердце, впервые за долгое время, — радостью.

Он улыбнулся, надел запятнанный кровью шнурок на шею и наклонился поцеловать Иссельду. В следующий миг он с мечом в руке уже развернулся к огромной двери, которую враги почти доломали.

Через мгновение створки под яростным напором рухнули на пол, а в дверном проеме показались, тяжело переводя дыхание, звери Гранбретани: тигриные маски, сверкающие металлом и полудрагоценными камнями, и блестящая, хорошо отточенная сталь. Даже на самый беглый взгляд их было многовато — если говорить об истреблении тех, кто поджидал их в этом зале.

Командир выступил вперед, оглядывая четырех воинов и укрывшуюся за их спинами девушку.

— Столько сил потрачено на такое ничтожество. Братья, пусть они заплатят нам за старанья!

И началась резня.

Глава пятая

Бойня в тронном зале

— Во имя Рунного посоха, — пробормотал себе под нос Хоукмун, — сколько силы!

Он стремительно прыгнул вперед. Большой меч коротко свистнул и вонзился в защищенную металлическим воротником шею командира; следующим же движением Хоукмун сплеча полоснул по солдату слева и, не успел тот упасть, развернулся к солдату справа, проламывая доспех и всаживая клинок в грудь.

Кровь и искореженный металл были повсюду. Свет амулета бросал красные отблески на звериные маски солдат, когда Хоукмун повел свой крошечный отряд в наступление — последнее, чего гранбретанцы ожидали здесь и сейчас.

Свет амулета слепил их, несмотря на маски. Они неловко — из-за неудобных доспехов — пытались прикрыть руками глаза и больше оборонялись, поражаясь той скорости, с какой Хоукмун, Оладан и Д’Аверк надвигались на них. Широкий двуручный меч Воина из гагата-и-золота также со свистом описал смертоносный круг, выдавая немалую сноровку рыцаря: движения давались ему без малейших усилий.

Шум яростного боя и крики солдат гулко раскатывались по залу, пока четверка воинов, постоянно прикрывая Иссельду, гоняла гранбретанцев от стены до стены.

На Хоукмуна насело сразу шестеро. Изрыгая проклятия, вооруженные топорами вояки попытались прижать его к стене и блокировать движение его смертоносного меча, однако герцог Кёльнский одного ударил ногой, другого — локтем, а третьему вонзил отточенную сталь прямо под шлем-маску, проткнув и шлем, и голову, так что мозги полезли из раны, когда он выдернул клинок. От такой работы меч быстро затупился, и сейчас им приходилось скорее рубить, как топором. Хоукмун мимоходом

выдернул оружие у одного из противников, но и свое не бросил, находя работу для обоих клинков.

— Ого, — прошептал Хоукмун. — А Красный Амулет — стоящая вещь. — Амулет раскачивался у него на шее, превращая потное, горящее жаждой мести лицо в алую демоническую маску.

Уцелевшие солдаты уже пытались прорваться обратно к двери, однако Воин из гагата-и-золота и Д’Аверк преградили им путь, и гранбретанцы остались лежать там, где пытались выйти.

В какой-то момент Хоукмун заметил Иссельду. Она закрывала лицо руками, не желая видеть бойню, устроенную в зале.

— Как же радостно избавиться от этой падали, — проговорил Хоукмун. — Иссельда, мы победили!

Однако девушка так и не отняла ладоней от лица.

Повсюду на полу громоздились тела убитых. Хоукмун тяжело дышал, выискивая взглядом оставшихся в живых врагов, но истреблять было уже некого. Наконец он выронил чужой клинок, убрал в ножны свой, и боевой запал совершенно покинул его. Хмурясь, он посмотрел на Красный Амулет, поднял повыше, чтобы лучше рассмотреть, и увидел простое изображение покрытого рунами посоха.

— Понятно, — пробормотал он. — Твоя главная помощь заключается в том, чтобы у меня лучше получалось убивать. Я признателен за это, но все-таки до сих пор не уверен, что ты добро, а не зло… — Свет от амулета замигал и начал тускнеть. Хоукмун посмотрел на Воина из гагата-и-золота. — Амулет потух, что это значит?

— Ничего, — ответил тот. — Он передает силу через огромное расстояние и не может питать ею постоянно. Позже он снова разгорится. — Воин умолк, наклонил голову, прислушиваясь к звукам из коридора. — Я слышу еще шаги, эти солдаты были не последним отрядом.

— В таком случае встретим остальных, — сказал Д’Аверк, низко кланяясь и жестом предлагая Хоукмуну идти вперед. — После тебя, друг мой. Похоже, ты лучше всех подготовлен, чтобы идти первым.

— Нет, — сказал Воин. — Пойду я. Сила амулета на время иссякла. Вперед.

Они осторожно прошли мимо разбитой двери, Хоукмун с Иссельдой замыкали отряд. Она подняла на него глаза, и взгляд ее был спокоен.

— Я рада, что вы их убили, — сказала она, — хотя мне невыносимо наблюдать столь немилосердную смерть.

— Эти люди живут без милосердия, — негромко проговорил Хоукмун, — и заслуживают немилосердной смерти. Это единственный способ обуздать тех, кто служит Темной Империи. Сейчас нам снова предстоит встретиться с ними. Будь отважна, любовь моя, мы в огромной опасности.

Воин из гагата-и-золота уже встретился со свежими силами гранбретанцев. Он надвигался на них всей своей закованной в металл громадой, а они пятились по узкому коридору, стремительно теряя боевой запал еще и потому, что ни на одном из их противников не было ни царапины, зато двадцать пять их товарищей, войдя в тронный зал, судя по всему, приняли смерть.

Солдаты Темной Империи отступили в усеянный мертвыми телами двор замка, бранясь и пытаясь сохранить хоть какой-то боевой порядок. Четверо их противников, залитые свежей еще кровью едва ли не с головы до ног, при свете дня являли собой жуткое зрелище.

Серый дождик моросил по-прежнему, воздух был влажным, и это освежало, а недавняя победа помогла ощутить себя неуязвимыми. Хоукмун, Д’Аверк и Оладан по-волчьи ухмылялись своим врагам — ухмылялись так бесшабашно, что солдаты Темной Империи засомневались, не решаясь атаковать, хотя значительно превосходили их числом. Воин из гагата-и-золота указал гранбретанцам на подъемный мост.

— Ступайте прочь, — предложил он глубоким суровым голосом, — или мы уничтожим вас, как уничтожили ваших собратьев.

Хоукмун не знал, это военная хитрость или же загадочный рыцарь искренне верит, что они смогут перебить целый отряд и без помощи Красного Амулета.

Но не успел он прийти к какому-либо выводу, как на мосту появился еще один отряд. Воины на бегу выдергивали оружие из рук мертвецов, клокоча от ярости.

Воительницы Безумного бога все-таки вырвались из сетей.

— Покажи им амулет, — шепотом посоветовал Воин из гагата-и-золота Хоукмуну. — Они привыкли повиноваться ему. Ведь это он околдовал их, а вовсе не Безумный бог.

— Но ведь он не светится.

— Неважно. Покажи им амулет.

Хоукмун сдернул амулет с шеи и поднял повыше, показывая разъяренным амазонкам.

— Стоять! Именем Красного Амулета, приказываю вам атаковать не нас — а их… — Он указал на опешивших солдат Темной Империи. — За мной, я поведу вас!

Хоукмун прыгнул вперед, вскидывая свой затупившийся меч, и убил ближайшего к нему солдата одним ударом — раньше, чем сам успел это осознать.

Женский отряд значительно превосходил солдат Темной Империи, воительницы с жаром принялись за дело, и оно пошло так хорошо, что Д’Аверк крикнул:

— Пусть сами заканчивают, мы можем уйти!

Хоукмун пожал плечами.

— Это наверняка всего лишь одна из гончих стай Темной Империи. В окрестностях должны быть еще, они не отходят далеко от основных сил.

— Идите за мной, — велел Воин из гагата-и-золота. — Думаю, самое время выпустить на волю зверей Безумного бога…

Глава шестая

Звери Безумного бога

Воин из гагата-и-золота повел их в ту часть двора, где в булыжники был вделан большой железный люк с двустворчатой крышкой. Им пришлось растаскивать в стороны мертвецов, прежде чем удалось взяться за огромные медные кольца и открыть дверцы. Железо громыхнуло о камни, открылась длинная каменная лестница, уводящая в сумрак. Изнутри поднимался теплый запах, показавшийся Хоукмуну каким-то знакомым и чуждым одновременно, отчего он остановился в нерешительности на верхней ступеньке, уверенный, что этот запах означает опасность.

— Не бойся, — спокойно сказал воин. — Иди вперед. Там находится то, что поможет спастись из этого места.

Хоукмун начал медленно спускаться, остальные последовали за ним.

В свете, едва сочащемся со двора, он увидел вытянутое помещение с каким-то большим предметом у дальней стены. Хоукмун так и не понял, что это такое, и уже хотел было подойти ближе, но Воин из гагата-и-золота произнес у него за спиной:

— Не сейчас. Сначала звери. Они в стойлах.

Вытянутое помещение действительно больше всего походило на конюшню со стойлами по обеим сторонам. Из некоторых отсеков доносились шорох и животное ворчанье, и вдруг одна дверь содрогнулась от удара чьего-то массивного тела.

— Это не лошади, — сказал Оладан. — И не быки. Сдается мне, герцог Дориан, что здесь пахнет кошками.

— Да, точно, — кивнул Хоукмун, трогая рукоять меча. — Кошки, именно их запах. И как же кошки помогут нам спастись?

Д’Аверк снял со стены факел и зачиркал огнивом. Факел быстро зажегся, и стало видно, что предмет у дальней стены — большая колесница, способная запросто вместить гораздо больше, чем пять человек. В двойных оглоблях было место для четырех скакунов.

— Открывайте стойла, — приказал Воин из гагата-и-золота, — и впрягайте кошек.

Хоукмун развернулся к нему.

— Впрягать кошек в колесницу? Вот уж забава, достойная Безумного бога… Мы-то не боги, и с головой у нас все в порядке, Воин. Кроме того, это дикие кошки, судя по их прыжкам. Если мы откроем стойла, они обязательно набросятся на нас.

Словно в подтверждение его слов, из одного стойла раздалось громкое мяуканье, которое подхватили остальные звери, звук отдался эхом от стен, и в итоге вокруг стало так шумно, что они не слышали слов друг друга.

Когда гомон начал затихать, Хоукмун пожал плечами и сделал шаг к лестнице.

— Найдем наверху лошадей, с привычными скакунами у нас будет больше шансов.

— Неужели ты так и не научился доверять мне? — удивился рыцарь. — Разве я говорил тебе неправду о Красном Амулете и обо всем остальном?

— Все это нужно проверить еще раз.

— Те сумасшедшие женщины повиновались амулету, разве не так?

— Так, — признал Хоукмун.

— И звери Безумного бога, как и все остальные, обучены повиноваться тому, кто владеет Красным Амулетом. Скажи, Дориан Хоукмун, какая мне выгода лгать тебе?

Тот пожал плечами.

— Я стал подозрительным с тех пор, как впервые столкнулся с Темной Империей. Откуда мне знать, есть тебе выгода или нет? Впрочем… — Он подошел к ближайшему стойлу и положил руки на тяжелый засов. — Мне надоело препираться. Сейчас проверим, прав ли ты.

Он отодвинул засов, и дверь стойла распахнулась, поддетая изнутри крупной лапой. Появилась голова, крупнее головы вола и злее тигра: оскаленная кошачья голова с горящими желтыми глазами и длинными желтыми клыками. Животное, издавая низкое утробное ворчание, вышло и оценивающе посмотрело на стоящих тут же людей. Сейчас стало заметно, что от загривка и до самого хвоста вдоль всего хребта тянется ряд длинных шипов, цветом и видом похожих на клыки, а хвост украшен пучком колючек.

— Ожившая легенда, — ахнул в изумлении Д’Аверк, на мгновение позабыв о своей сдержанности. — Боевой ягуар-мутант из Коммуназии. Я видел рисунки в старинном бестиарии, но там говорилось, что если подобные звери и существовали, то это было тысячу лет назад, ибо они появились в результате каких-то изуверских биологических экспериментов и не способны размножаться…

— Они и не способны, — подтвердил Воин из гагата-и-золота, — просто они живут почти бесконечно долго.

Теперь громадная голова развернулась к Хоукмуну, хвост с колючками на конце хлестал по воздуху, взгляд был прикован к амулету.

— Прикажи ему лечь, — посоветовал рыцарь.

— Лежать! — приказал Хоукмун, и зверь почти тотчас же развалился на полу. Недобрый огонек в желтых глазах немного потускнел.

Молодой герцог улыбнулся.

— Прошу прощения, Воин. Прекрасно, выпустим еще трех. Оладан, Д’Аверк…

Они пошли отодвигать засовы на оставшихся стойлах, а Хоукмун обнял Иссельду за плечи.

— Эта колесница, — сказал он, — отвезет нас домой, любовь моя. — Но тут он кое-что вспомнил. — Воин, мои седельные сумки, они до сих пор на лошади, если те псы не украли их!

— Ждите здесь. — Тот шагнул к лестнице. — Я все выясню.

— Я сам посмотрю, — сказал Хоукмун. — Я знаю…

— Нет, — возразил рыцарь. — Пойду я.

У Хоукмуна зародилось смутное подозрение.

— Почему?

— Потому что только ты, с амулетом, в состоянии приказывать зверям Безумного бога. Если уйдешь, они набросятся на остальных.

Хоукмун неохотно отступил от лестницы, глядя, как Воин из гагата-и-золота тяжело и уверенно поднимается по ступенькам и скрывается за краем люка.

Из стойл вышли еще три шипастые кошки, такие же, как и первая.

Оладан нервно кашлянул.

— Лучше бы ты им напомнил, что они подчиняются тебе.

— Лежать! — приказал Хоукмун, и звери неспешно выполнили приказ.

Он подошел к ближайшему и погладил толстую шею, ощутив под пальцами жесткую, упругую шерсть и твердые мышцы под ней. Ягуары были размером с лошадь, но гораздо мощнее и явно смертоноснее. Очевидно, их выводили не для того, чтобы таскать колесницы.

— Подкатите колесницу, попробуем запрячь.

Д’Аверк с Оладаном пододвинули колесницу поближе. Она была из черненой меди и зеленоватого золота, от всего ее облика веяло стариной. Разве что постромки на оглоблях выглядели относительно новыми.

Пока они надевали на зверей упряжь, ягуары-мутанты почти не двигались, только прижимали уши, если люди слишком сильно затягивали ремни.

Когда все было готово, Хоукмун жестом предложил Иссельде подняться на колесницу.

— Дождемся Воина. И сразу же отбываем.

— А куда он пошел? — спросил Д’Аверк.

— За моими вещами.

Д’Аверк пожал плечами, опуская на лицо свой массивный шлем.

— Что-то он долго. Я был бы очень рад покинуть это место. Здесь воняет смертью и злодейством.

Оладан указал на люк, в то же время вытаскивая меч:

— Не это ли ты почуял, Д’Аверк?

Наверху, у люка, стояло человек шесть или семь солдат Темной Империи в масках ордена Ласки, и их длинные рыла, кажется, прямо-таки дрожали в предвкушении кровопролития.

— Все на колесницу, скорее, — приказал Хоукмун, когда Ласки начали спускаться.

В передней части колесницы было возвышение для возницы, а рядом, в сетке для метательных копий, торчал длинный хлыст. Хоукмун запрыгнул на возвышение, схватил хлыст и щелкнул им над головами зверей.

— Подъем, красавицы! Подъем!

Кошки вскочили на лапы.

— А теперь — вперед!

Колесница дернулась, срываясь с места, когда могучие животные потащили ее по ступенькам наверх. Солдаты завопили, осознав, что на них несутся гигантские шипастые кошки. Кто-то успел спрыгнуть вбок, но большинство замешкалось и с криками попадало вниз, сокрушенное когтистыми лапами и железными ободьями колес.

Диковинная повозка вырвалась на серый дневной свет, расшвыривая очередных Ласок, привлеченных открытыми дверцами люка.

— Где же Воин? — ревел Хоукмун, перекрикивая вопли раненых. — Где мои сумки?

Однако рыцаря нигде не было видно, как и лошади Хоукмуна.

Солдаты Темной Империи надвигались на колесницу, и герцог Кёльнский хлестал их кнутом, пока Оладан с Д’Аверком отбивались мечами.

— Правь к воротам! — прокричал Д’Аверк. — Скорее — они вот-вот опрокинут нас!

— Где же Воин? — Хоукмун бешено озирался по сторонам.

— Он наверняка ждет за воротами! — в отчаянии выкрикнул Д’Аверк. — Едем, герцог Дориан, а не то нам конец!

Бросив взгляд поверх голов гранбретанцев, Хоукмун вдруг заметил свою лошадь. Седельных сумок на ней не было, и он понятия не имел, кто их забрал.

— Где Воин из гагата-и-золота? — прокричал он в панике. — Я должен его найти. В сумках спасение или смерть Камарга!

Оладан схватил его за плечо:

— Если ты не вывезешь нас отсюда — нам точно смерть, а Иссельде и что-нибудь похуже!

На мгновение Хоукмун застыл в нерешительности, но затем слова Оладана дошли до его сознания, он испустил оглушительный крик и направил ягуаров к воротам и подъемному мосту. Они галопом пронеслись по берегу озера, преследуемые, казалось, всеми ордами Гранбретани.

Звери Безумного бога, которые были гораздо быстрее любых лошадей, волокли подскакивавшую колесницу прочь от черного замка и подернутого туманом озера, прочь от рыбацких хижин и покойников, через холмы за озером, по грязной дороге, проложенной между угрюмыми утесами, а потом и дальше, на дикие равнины. Здесь дорога исчезала, но ягуары-мутанты мчались по мягкой земле без малейших усилий.

— Если и есть на что пожаловаться, — заметил Д’Аверк, изо всех сил цепляясь за борт бешено прыгавшей колесницы, — так только на то, что едем мы слишком быстро…

Оладан попытался улыбнуться, не разжимая стиснутых зубов. Он съежился на дне повозки, держа Иссельду и стараясь защитить ее от особенно чувствительных толчков.

Хоукмун хранил молчание. Он крепко сжимал поводья, не снижая скорости колесницы. Лицо его было бледно, глаза метали молнии. Он был уверен: его одурачил тот, кто называл себя его главным союзником в борьбе против Темной Империи. Одурачил якобы безупречный Воин из гагата-и-золота.

Глава седьмая

Встреча в таверне

— Хоукмун, остановись! Во имя Рунного посоха! Остановись! Ты спятил! — Д’Аверк, растерявший все свое обычное хладнокровие, дергал Хоукмуна за рукав, а тот нахлестывал тяжело дышавших зверей. Колесница ехала уже несколько часов, не замедляя хода, преодолела две реки и теперь, когда спустилась ночь, неслась по лесу. В любой момент они могли врезаться в дерево и разбиться. Даже могучие шипастые кошки устали, но возница продолжал безжалостно нахлестывать их.

— Хоукмун! Ты обезумел!

— Меня предали! Предали! В тех сумках было спасение Камарга, а Воин из гагата-и-золота украл их. Он провел меня. Сунул мне безделушку с ограниченной силой в обмен на машину, возможности которой безграничны. Вперед, зверье, вперед!

— Дориан, послушай друзей! Ты убьешь всех нас! — со слезами взмолилась Иссельда. — И убьешь себя — как ты тогда поможешь графу Брассу и Камаргу?

Колесница с грохотом подпрыгнула на очередном ухабе, и ее пассажиров сотрясло до костей. Ни один обычный экипаж не пережил бы такого удара.

— Дориан! Ты сошел с ума. Воин не предавал нас. Он нам помогал. Может быть, его окружили гранбретанцы. Может быть, у него отняли сумки!

— Нет, я почуял предательство, когда он только уходил из конюшни. Он пропал, и подарок Райнала пропал вместе с ним.

Впрочем, гнев и запал Хоукмуна начали проходить, он уже не хлестал по бокам измученных кошек.

Постепенно колесница замедлила ход: звери, которых больше не подгонял хлыст, хотели отдохнуть.

Д’Аверк забрал поводья из рук Хоукмуна, и молодой герцог не стал сопротивляться, просто сел на дно колесницы и закрыл лицо руками.

Француз остановил повозку, и звери тотчас же упали на землю, шумно дыша.

Иссельда погладила Хоукмуна по голове.

— Дориан, Камаргу для спасения нужен ты. Я не знаю, что было в сумках, но я уверена, что нам это не нужно. И у тебя есть Красный Амулет. Он наверняка поможет.

Была уже ночь, лунный свет пробивался сквозь кружево ветвей. Д’Аверк с Оладаном сошли с колесницы, растирая покрытые синяками тела, и отправились за дровами.

Хоукмун поднял голову. Лунный свет упал на его бледное лицо, блеснул черный камень во лбу. Он печально глядел на девушку, хотя и пытался улыбнуться.

— Спасибо тебе, Иссельда, что веришь в меня, но, боюсь, одного только Дориана Хоукмуна мало, чтобы воевать с Гранбретанью, а вероломство Воина заставило меня желать большего…

— Нет никаких доказательств вероломства, дорогой.

— Нет, я почувствовал, что он хочет бросить нас и забрать с собой машину. И он знал, что я это знаю. Он наверняка уже где-то далеко и даже не обязательно взял машину с какой-то недостойной целью. Возможно, его дела важнее моих, но я не нахожу ему оправдания. Он обманул меня. Он меня предал.

— Если он и раньше служил Рунному посоху, он, наверное, знает больше тебя. Он, быть может, хочет оставить эту вещь себе или считает, что для тебя она опасна.

— У меня нет доказательств, что он служит Рунному посоху. Он с тем же успехом может быть слугой Темной Империи. А я всего лишь его орудие!

— Ты слишком подозрителен, любимый.

— Меня сделали таким, — вздохнул Хоукмун. — И я останусь таким, пока не падет Гранбретань или я сам не погибну. — Он крепко обнял Иссельду, опустив усталую голову ей на грудь, и не заметил, как уснул, проспав так всю ночь.

Утреннее солнце светило ярко, хотя воздух был прохладным. Мрачные настроения Хоукмуна улетучились вместе со сном, и вся их компания как будто приободрилась. Все проголодались, в том числе и звери, которые то и дело облизывались, и в глазах у них горел алчный огонек.

Оладан с легкостью соорудил себе лук и стрелы и отправился куда-то в дебри поискать дичь.

Д’Аверк театрально кашлял, начищая огромную кабанью маску куском тряпки, которую он нашел в колеснице.

— Западный воздух неполезен моим слабым легким, — заявил он. — Мне бы обратно на Восток, может, даже в Коммуназию — я слышал, там у них благородная цивилизация. Может, такая цивилизация по достоинству оценит мои таланты, подыщет мне высокую должность…

— Значит, ты уже не надеешься на награду от короля-императора? — усмехнулся Хоукмун.

— Я получу от него ту же награду, что приготовлена для тебя, — помрачнел Д’Аверк. — Если бы тот проклятый пилот не выжил… если бы меня не видели в замке вместе с тобой… Нет, друг Хоукмун, боюсь, мои амбиции по завоеванию мира на стороне Гранбретани теперь несколько несбыточны.

Вернулся Оладан, сгибаясь под тяжестью двух оленей, взваленных на плечи. Все вскочили, чтобы ему помочь.

— Двух двумя выстрелами, — с гордостью сообщил он. — Хотя стрелы сделаны кое-как.

— Да мы и одного не съедим, куда уж два, — заметил Д’Аверк.

— А звери? — сказал Оладан. — Их нужно кормить, а не то, с Красным Амулетом или без него, они сожрут нас еще до заката.

Они разрубили оленя покрупнее на четыре части и бросили кошкам-мутантам, которые быстро расправились с мясом, негромко урча. Затем люди соорудили над огнем вертел для второй туши.

Когда все наконец принялись за еду, Хоукмун вздохнул и улыбнулся.

— Говорят, что добрая еда лечит все тревоги, но я не верил в это до сегодняшнего дня. Я чувствую себя заново родившимся. Первая приличная трапеза за несколько месяцев. Свежее мясо, да еще и пожаренное прямо в лесу, — просто наслаждение!

Д’Аверк, умявший огромный кусок — с соблюдением, впрочем, всех правил этикета, — тщательно вытирал пальцы:

— Восхищаюсь таким здоровьем, как у тебя, Хоукмун. Мне бы такой аппетит.

— А мне бы такой, как у тебя, — засмеялся Оладан. — Ты наелся на неделю вперед.

Д’Аверк посмотрел на него с укором.

Иссельда, которая все время куталась в плащ Хоукмуна, задрожала и отложила косточку с остатками мяса.

— Хорошо бы, — сказала она, — побыстрее доехать до какого-нибудь города. Мне необходимо кое-что купить…

Хоукмун, кажется, смутился.

— Да, Иссельда, конечно, моя дорогая, хотя это будет непросто… Если в этих краях полно солдат Темной Империи, нам бы лучше забраться подальше на юго-запад, в сторону Камарга. Может, подходящий город найдется в Карпатии. Мы, наверное, уже рядом с границей.

Д’Аверк указал большим пальцем на колесницу и зверей.

— Если мы заявимся в город на таких скакунах, нас вряд ли встретят с распростертыми объятиями. Может, кому-нибудь из нас просто отправиться в ближайшее поселенье пешком? И, кстати, что мы предложим в качестве платы?

— У меня есть Красный Амулет, — усмехнулся Хоукмун. — Его можно продать…

— Дурак. — Д’Аверк внезапно посерьезнел и сердито сверкнул на него глазами. — В этом амулете твоя жизнь — и наши тоже. Он наша единственная защита, единственное средство, чтобы управлять этими зверями. Мне кажется, ты ненавидишь не амулет, а ответственность, какую он предполагает.

Хоукмун пожал плечами.

— Возможно. Наверное, я действительно дурак, что предложил продать его. И все равно мне эта штуковина не нравится. Я видел то, чего ты не видел, я видел, что амулет сотворил с человеком, носившим его тридцать лет.

Оладан перебил его:

— Нет нужды спорить, друзья, я предвидел подобное затруднение и, пока вы с большой доблестью приканчивали врагов в тронном зале Безумного бога, успел выковырнуть несколько глаз у солдат Темной Империи…

— Глаз?! — с отвращением переспросил Хоукмун, но потом успокоился и засмеялся, когда Оладан протянул горсть драгоценных камней, вынутых из шлемов-масок гранбретанцев.

— Отлично, — заключил Д’Аверк, — мы отчаянно нуждаемся в провизии, а леди Иссельде необходима одежда. Кто из нас привлечет меньше всего внимания в городе, когда мы доедем до Карпатии?

Хоукмун насмешливо покосился на него.

— Ну конечно же, ты, сэр Гюйам, только без доспехов Темной Империи. Я-то, как ты, наверное, заметил, бросаюсь в глаза из-за этого чертового камня, а у Оладана все лицо в шерсти. Но ты по-прежнему мой пленник…

— Я огорчен, герцог Дориан. Я думал, мы союзники, нас объединяет общий враг, мы вместе проливали кровь, спасая жизни друг другу…

— Ты мою не спасал, насколько я помню.

— Ну, может, не напрямую. Но всё же…

— Я не собираюсь отпускать тебя, снабдив пригоршней драгоценных камней, — продолжал Хоукмун, прибавив еще мрачнее: — К тому же я сегодня недоверчив.

— Но я дам тебе слово, герцог Дориан, — легкомысленно пообещал Д’Аверк, хотя взгляд его потяжелел.

Хоукмун нахмурился.

— Он в нескольких битвах доказал нам свою дружбу, — негромко проговорил Оладан.

Хоукмун вздохнул.

— Прости меня, Д’Аверк. Ладно, мы доберемся до Карпатии, и ты купишь все, что нам нужно.

Д’Аверк закашлялся.

— Проклятый здешний воздух. Он меня прикончит.

Они поехали дальше. Шипастые кошки скакали мягче, чем накануне, но все равно неслись гораздо быстрее, чем лошади. К середине дня колесница выбралась из большого леса, а к вечеру они увидели вдалеке горы Карпатии, и в тот же миг Иссельда указала рукой на север, на крошечные фигурки всадников, направлявшихся к ним.

— Нас заметили, — сказал Оладан, — хотят перехватить.

Хоукмун хлестнул по бокам гигантских кошек.

— Быстрее! — прокричал он, и почти тотчас колесница набрала скорость.

Чуть позже Д’Аверк прокричал, перекрывая грохот и дребезжанье колес:

— Это солдаты Темной Империи, никаких сомнений. Если не ошибаюсь, орден Моржа.

— Должно быть, король-император задумал полномасштабное вторжение в Укранию, — откликнулся Хоукмун. — Иначе здесь не было бы такого количества солдат. Значит, он наверняка продвинулся еще дальше на запад и на юг.

— Но без Камарга, надеюсь, — добавила Иссельда.

Скачка продолжалась; всадники понемногу приближались, двигаясь наперерез.

Хоукмун мрачно улыбнулся — пусть они думают, что нагоняют их.

— Оладан, готовь лук. Будет возможность поупражняться.

Когда всадники в гротескных масках ухмыляющихся моржей из эбенового дерева и слоновой кости приблизились, Оладан положил стрелу на тетиву и выстрелил. Один всадник повалился на землю, и несколько дротиков было тотчас выпущено в сторону колесницы, но все они упали, не долетев. Еще трое из ордена Моржа погибли от стрел Оладана, прежде чем колесница вырвалась вперед и ягуары унесли свою ношу к подножьям Карпатских гор.

Три дня они преодолевали скалистую местность и наконец пришли к решению, что здесь придется избавиться и от кошек, и от колесницы. Дальше предстояло идти пешком.

Почва становилась все неудобнее для лап ягуаров, а преодолеть горы на большой колеснице было просто невозможно. На попытки отыскать перевал они потратили два дня, так и не добившись успеха. Кроме того, приходилось учитывать, что гранбретанцы уже должны быть где-то неподалеку, а в том, что их преследуют, никто не сомневался: в Хоукмуне наверняка узнали человека, которого король-император Хуон поклялся уничтожить. Кроме того, солдаты Темной Империи мечтали обелить себя в глазах своего правителя и заслужить награду и никогда не бросили бы поиски.

Путники освободили ягуаров от упряжи и начали подниматься в горы, спотыкаясь на крутых склонах.

Когда они взобрались к уступу, который, казалось, огибал гору, обещая сравнительно легкий путь, то услышали громыханье оружия и копыт и увидели, что солдаты-Моржи, преследовавшие их на равнине, подъезжают к скалам внизу.

— Их дротики достанут нас с такого расстояния, — мрачно заметил Д’Аверк. — А укрыться здесь негде.

— У нас все еще имеется одно средство, — улыбнулся Хоукмун и прокричал: — Взять их, киски мои, убить их! Выполняйте, именем амулета!

Ягуары уставились недобрыми глазами на чужаков, которые так обрадовались при виде добычи, что даже не заметили шипастых кошек. Командир приготовился метнуть дротик.

Кошки прыгнули.

Иссельда не оглядывалась, когда воздух звенел от испуганных воплей и кровожадного рычания, которые эхом разносились по тихим горам, пока звери Безумного бога сначала убивали, а затем кормились.

К следующему дню путники перевалили через горы и спустились в зеленую долину, где стоял очень мирный на вид городок под красными крышами.

Д’Аверк оглядел город и протянул Оладану руку.

— Что ж, друг Оладан, давай камешки, если ты не против. Клянусь Рунным посохом, я чувствую себя голым в одной рубахе и штанах! — Он взял драгоценные камни, взвесил их на руке, подмигнул Хоукмуну и направился к городу.

Остальные лежали в траве и глядели, как он, насвистывая, спускается и ступает на мостовую. Затем француз скрылся из вида.

Они прождали четыре часа. Лицо Хоукмуна все больше омрачалось, он с негодованием посмотрел на Оладана, но тот лишь надул губы и развел рукам.

А потом Д’Аверк появился, но пришел не один. Потрясенный Хоукмун увидел, что его сопровождают солдаты Темной Империи. Люди из страшного ордена Волка, подручные самого барона Мелиадуса. Неужели они узнали Д’Аверка и схватили его? Но нет, Д’Аверк, кажется, дружески болтал с ними, пока не распрощался и не пошел вверх по склону, неся на спине большой узел. Хоукмун ничего не понимал: волчьи маски вернулись обратно в селение, оставив Д’Аверка на свободе.

— А Д’Аверк умеет зубы заговаривать, — улыбнулся Оладан. — Должно быть, убедил их, что он просто путник. По-видимому, Темная Империя завоевывает Карпатию мягкой силой.

— Возможно, — неохотно согласился Хоукмун, не вполне убежденный.

Подойдя к ним, Д’Аверк опустил узел на землю и извлек из него несколько рубах и штаны, а также множество съестного: сыры, хлеба, колбасы, холодное мясо и прочее. Он вернул Оладану почти все его драгоценности.

— Купил всё довольно дешево, — сказал он и нахмурился, увидев выражение лица Хоукмуна. — Что еще, герцог Дориан? Недоволен? Да, боюсь, достать для леди Иссельды платье не удалось, но штаны и рубашка прекрасно ей подойдут.

— Солдаты Темной Империи. Ты держался с ними вполне по-дружески.

— Должен признать, я было забеспокоился, — кивнул Д’Аверк, — но им, похоже, запретили бесчинствовать. Они в Карпатии для того, чтобы убедить местных жителей, как прекрасно правление Темной Империи. Похоже, король Карпатии принимает кого-то из гранбретанских шишек. Обычные приемы: золото прежде насилия. Они задали мне несколько вопросов, но ничего не заподозрили. Сказали, воюют в Шекии, почти подчинили страну за исключением пары крупных городов.

— А о нас ты ничего не сказал?

— Нет, конечно.

Немного успокоенный, Хоукмун расслабился.

Д’Аверк поднял и встряхнул ткань, в которую были увязаны покупки.

— Смотрите, четыре плаща с капюшонами. Они прекрасно скрывают лица, в таких здесь ходят монахи. А примерно в дне пути, на юге, есть город побольше, и там продают лошадей. Можем пойти туда завтра и купить. Разве не прекрасная мысль?

Хоукмун медленно кивнул.

— Верно. Лошади нам нужны.

Город назывался Зорванеми, и здесь было полным-полно народу, собравшегося на торги. Прямо за главными воротами располагалась площадь, где продавались самые разные лошади, от породистых скакунов до крестьянских кляч.

Путники поздновато добрались до города — наступил вечер, торговля закончилась — и потому отправились на постоялый двор на краю города, поближе к рыночной площади, чтобы рано утром купить то, что нужно, и сразу уехать. Повсюду им попадались солдаты Темной Империи, однако те не обращали никакого внимания на монахов: здесь хватало посланцев от самых разных монастырей, и люди в рясах никого не интересовали.

Оказавшись в натопленном общем зале постоялого двора, они заказали вина и еды и сверились с купленной картой, обсуждая вполголоса свой дальнейший путь на юг Франции.

Чуть позже дверь таверны рывком распахнулась, впустив холодный ночной воздух. За звуками разговоров и взрывами смеха они услышали, как сиплый мужской голос потребовал вина для себя и товарищей, заявив хозяину, что всем им нужны еще и женщины.

Хоукмун поднял глаза на вошедших и тут же насторожился. Эти солдаты относились к ордену Кабана, к которому когда-то принадлежал и Д’Аверк. Приземистые, в тяжелых доспехах и шлемах-масках, в полумраке таверны они выглядели точь-в-точь как животные, которых они изображали: как будто толпа свиней выучилась болтать и ходить на задних ногах.

Хозяин таверны явно разнервничался и несколько раз откашлялся перед тем, как спросить, какого вина им угодно.

— Покрепче и побольше, — рявкнул командир Кабанов. — И то же самое касается женщин. Где ваши бабы? Надеюсь, они красивее, чем ваши клячи. Пошевеливайся, старик. Мы весь день скупали коней, помогая городу, — теперь очередь города оказать нам любезность.

Кабаны явно явились сюда, чтобы приобрести лошадей для нужд армии Темной Империи — может быть, для завоевания Шекии, граница с которой проходила совсем близко.

Хоукмун, Иссельда, Оладан и Д’Аверк пониже опустили капюшоны и пили вино, не поднимая головы.

Посетителей таверны обслуживали три девушки, двое мужчин и сам хозяин. Когда одна из девушек проходила мимо командира Кабанов, он схватил ее и прижался к ее щеке рылом своей маски.

— Ну же, девочка, подари поцелуй старому хряку!

Девушка попыталась высвободиться, но гранбретанец держал крепко. В таверне повисло напряженное молчание.

— Пошли со мной, — продолжал тот. — Я сегодня веселый.

— Нет, пожалуйста, отпусти, — взмолилась девушка. — Я выхожу замуж на следующей неделе.

— Замуж? — загоготал солдат. — Отлично, я научу тебя паре трюков, а ты потом научишь мужа.

Девушка завизжала, продолжая, отбиваться. Никто в таверне не двинулся с места.

— Пошли, — сипло приказал солдат. — На улицу…

— Нет, — плакала девушка. — Не пойду, только с мужем.

— Всего-то? — захохотал Кабан. — Ну так что ж, я женюсь на тебе, если ты так хочешь. — Он вдруг развернулся и поглядел на четверых сидевших в темном углу. — Вы, что ли, святые отцы? Пусть один из вас нас поженит. — И не успел Хоукмун понять, что происходит, как тот уже схватил Иссельду, сидевшую на краю скамьи, и рывком поставил на ноги. — Жени нас, святой отец, или… клянусь Рунным посохом! Да что ты за монах?

От резкого движения капюшон Иссельды упал, открыв всем взглядам ее прекрасные волосы.

Хоукмун вскочил, обнажая меч, до того укрытый под рясой. Ничего не оставалось — придется драться. Оладан с Д’Аверком тоже поднялись.

Солдат был пьян и застигнут врасплох, как и его товарищи, — в этом и состояло единственное преимущество отряда Хоукмуна. Клинок, скользнув между нагрудником и оплечьем, убил командира Кабанов раньше, чем тот успел обнажить меч. Оладан полоснул одного из солдат по плохо защищенным ногам, уронив его на пол. Д’Аверку удалось отсечь еще одному, успевшему снять латные перчатки, кисть руки.

Теперь они сражались, мечась по всей общей зале, а остальные посетители спешно кинулись к лестницам и дверям. Многие столпились вверху, на галерее, наблюдая за боем.

Оладан, которому было неудобно сражаться мечом в узкой комнате, запрыгнул на спину крупному противнику и попытался ткнуть его кинжалом в глазницу маски, пока тот неуклюже силился стряхнуть его, сражаясь почти вслепую.

Д’Аверк схватился с довольно умелым мечником, который упорно теснил его к лестнице, а Хоукмун вступил в отчаянный поединок с солдатом, вооруженным громадным топором, и тот, каждый раз промахиваясь по противнику, откалывал щепки от мебели.

Герцогу Кёльнскому сильно мешал плащ, но избавиться от него, одновременно уворачиваясь от топора, никак не удавалось. Он шагнул в сторону, все-таки запутался в складках плаща и не удержался на ногах. Солдат снисходительно ухмыльнулся и вскинул оружие для последнего удара.

Хоукмун откатился как раз вовремя: топор резко опустился, отрезав кусок плаща и глубоко войдя в плотную древесину пола. Пока гранбретанец высвобождал оружие, молодой герцог вскочил и, хорошо размахнувшись, ударил противника сзади по шлему. Солдат застонал и упал на колени, оглушенный. Хоукмун пинком поднял забрало шлема, под которым оказалось перекошенное багровое лицо, и ткнул мечом в разинутый рот. Клинок вспорол горло и яремную вену, брызнула кровь.

Оладан рядом с ним боролся, чтобы удержаться на своем противнике, который успел перехватить его за руку и теперь стягивал с шеи. Хоукмун подскочил к ним и с размаху вонзил солдату меч в живот, проткнув разом доспех, кожаный колет и плоть. Кабан завизжал и рухнул на пол, содрогаясь в конвульсиях.

Хоукмун с Оладаном вместе зашли противнику Д’Аверка в тыл, рубанули в два клинка, и тот тоже упал замертво.

Оставалось всего лишь добить солдата, лишившегося руки, который валялся под скамейкой, рыдая и пытаясь приладить кисть на место.

Хоукмун, тяжело дыша, оглядел разгромленную таверну.

— Неплохо для святых отцов.

Д’Аверк задумчиво осмотрелся.

— Может быть, — проговорил он негромко, — пора уже сменить наряды на более удобные.

— Ты о чем?

— Доспехов хватит на всех нас, тем более что свой я сохранил. Я знаю тайный язык ордена Кабана. Если повезет, то дальше мы поедем, прикинувшись теми, кого опасаемся больше всего, — солдатами Темной Империи. Мы же не смогли придумать, как безопасно миновать завоеванные страны. Так вот оно — решение.

Хоукмун напряженно размышлял. Предложение Д’Аверка отдавало безумием, но шансы были довольно велики: француз прекрасно знал правила своего бывшего ордена.

— Ладно. Наверное, ты прав. Мы сможем свободно пройти там, где полно войск Темной Империи, и быстрее добраться до Камарга. Да, так и поступим.

Они принялись сдирать доспехи с мертвых тел.

— В молчании хозяина таверны и горожан мы можем не сомневаться, — добавил Д’Аверк. — Они же не хотят, чтобы все узнали, как здесь погибли шесть воинов Темной Империи.

Оладан наблюдал за их работой, баюкая вывихнутую руку.

— Какая жалость, — произнес он со вздохом. — Этот подвиг достоин внесения в летописи.

Глава восьмая

В лагере Темной Империи

— Клянусь племенем горных великанов! Да я задохнусь насмерть, не пройдя и мили! — Придушенный голос Оладана доносился из-под гротескного шлема, который он дергал так и сяк, пытаясь освободиться от его немалого веса. Все четверо сидели в отведенной им комнате, примеряя захваченные доспехи.

Хоукмуну они тоже показались душными и неудобными. Мало того что они плохо подходили, так еще и заставляли чувствовать себя в ловушке. Ему уже доводилось носить нечто похожее — тогда он скрывался под волчьими доспехами ордена барона Мелиадуса, — однако кабанья амуниция оказалась еще тяжелее и гораздо неудобнее. А Иссельде, должно быть, еще хуже. Только Д’Аверк, привычный к такому доспеху, уже облачился в него и теперь веселился, наблюдая, как остальные знакомятся с униформой его ордена.

— Неудивительно, что ты жалуешься на слабое здоровье, — проворчал Хоукмун. — Трудно найти что-нибудь более нездоровое. Мне уже хочется отказаться от нашего плана.

— Когда поедем верхом, ты понемногу привыкнешь, — заверил его Д’Аверк. — Немного трет, немного душновато, а потом ты уже кажешься себе голым без доспехов.

— Лучше уж голым, — заявил Оладан, наконец сбросив зловеще ухмылявшуюся маску. Она с грохотом упала на пол.

— Ты поосторожнее. — Д’Аверк погрозил пальцем. — Хватит уже разрушений.

Оладан дал шлему пинка.

Спустя сутки они уже ехали по Шекии. Не было никаких сомнений, что Темная Империя завоевала провинцию: все города и села лежали в руинах, распятые тела торчали вдоль всех дорог, в воздухе было полно падальщиков, но еще больше — на земле, где они кормились. Ночь стояла светлая, освещенная погребальными кострами ферм, деревень, сел, городов, городков и городишек. И черные отряды островитян из Гранбретани с горящими факелами и мечами наголо носились по дорогам, словно демоны, выпущенные из ада, вопя и улюлюкая над изуродованной землей.

Уцелевшие жители прятались, спасаясь в том числе и от переодетой четверки, скакавшей по этому кошмарному миру во весь опор, чтобы никто не успел их заподозрить. Они казались всего лишь мелкой бандой убийц и мародеров среди множества таких же, и ни друзья, ни враги не догадывались об их истинной сущности.

Наступило утро. Утро, подернутое черным дымом, согретое далекими пожарами. Утро, полное засыпанных пеплом полей и истоптанного урожая, сломанных цветов и окровавленных тел. Утро, похожее на рассветы всех прочих земель, оказавшихся под пятой Гранбретани.

По изрытой грязными колеями дороге им навстречу двигалась кавалькада всадников в просторных холщовых плащах, скрывавших не только тела, но и головы в шлемах-масках. Они ехали на сильных черных лошадях, сгорбившись в седлах так, словно скакали уже много дней.

Когда они были уже близко, Д’Аверк пробормотал:

— Это точно люди Темной Империи, и, похоже, они заинтересовались нами.

Командир отряда откинул холщовый капюшон, под которым оказалась огромная кабанья маска, еще больше и богаче украшенная, чем у Д’Аверка. Он натянул поводья крупного черного жеребца, и остальные всадники придержали коней вслед за ним.

— Вы трое молчите, — негромко велел Д’Аверк. — Говорить буду я.

Два отряда сблизились для разговора, и командир Кабанов принялся издавать странное фырканье, сопенье и визг — вот это и есть, подумал Хоукмун, тайный язык ордена.

Затем он с удивлением услышал, как точно такие же звуки полились изо рта Д’Аверка. Разговор какое-то время продолжался, затем француз махнул рукой на дорогу, командир Кабанов кивнул в противоположную сторону. Затем тронул коня, и их отряд промчался мимо, продолжая свой путь.

— Чего ему было надо? — спросил Хоукмун.

— Хотел узнать, не попадался ли нам по дороге скот. Они вроде отряд фуражиров, ищут провизию для лагеря впереди.

— Что за лагерь?

— Большой, он сказал, примерно в четырех милях отсюда. Они готовятся к наступлению на один из оставшихся крупных городов, который пока еще не сдается, — Брадихла. Мне знаком этот город. Там была прекрасная архитектура.

— Значит, мы близко к Остерланду, — заключила Иссельда, — за Остерландом уже Италия, а за Италией — Прованс… дом.

— Именно так, — подтвердил Д’Аверк. — Ты прекрасно разбираешься в географии. Но мы пока не дома, и нам предстоит самая опасная часть пути.

— Как быть с этим лагерем, — поинтересовался Оладан, — обогнем или поедем через него?

— Лагерь очень большой. Лучше всего будет проехать насквозь, может, даже переночевать там и попытаться разузнать что-нибудь о планах Темной Империи. Хотя бы понять, ищут ли нас.

— Мне кажется, это чересчур опасно, — с сомнением проговорил Хоукмун. Голос его из-под шлема звучал приглушенно. — Но если мы попытаемся обогнуть лагерь, это может вызвать подозрения. Поедем насквозь.

— А нам не придется снимать эти маски, Дориан? — спросила Иссельда.

— На этот счет не волнуйтесь, — ответил за него француз. — Настоящие гранбретанцы зачастую даже спят в масках, они ненавидят открывать лицо.

Хоукмун слышал усталость в голосе Иссельды и понимал, что им как можно скорее необходим привал — что ж, придется сделать его в лагере гранбретанцев.

Они ожидали увидеть большой лагерь, но все-таки не настолько. Вдалеке за лагерем поднимались городские стены Брадихлы, шпили и фасады зданий были видны даже отсюда.

— Поразительная красота, — со вздохом произнес Д’Аверк. Он покачал головой. — Какая жалость, что завтра от нее ничего не останется. Глупо сопротивляться такой армии.

— Армия невероятных размеров, — отметил Оладан. — Чтобы взять такой город, она явно не нужна.

— Темная Империя стремится завоевывать как можно быстрее, — пояснил Хоукмун. — Я видел, как армии и побольше этой осаждали совсем маленькие города. Однако лагерь растянут на большое расстояние, и дисциплина в нем будет не особенно строгая. Наверное, нам удастся затеряться.

Тут и там виднелись навесы, палатки, даже шалаши. Костры, на которых готовилась самая разная еда. Загоны для скота. Рабы тянули по грязи огромные военные машины, подгоняемые надсмотрщиками из ордена Муравья. Знамена трепетали на ветру, в землю были воткнуты десятки штандартов разных боевых орденов. Издалека могло показаться, что это какой-то первобытный карнавал: шеренга Волков маршировала по истоптанному полю, толпа Кротов (один из инженерных орденов) сидела у лагерного костра, повсюду сновали Осы, Вороны, Хорьки, Крысы, Лисы, Тигры, Кабаны, Гончие, Барсуки, Козлы, Росомахи, Выдры… Хоукмун заметил даже нескольких Богомолов — элитную гвардию, возглавлял которую сам король-император.

Хоукмун узнал несколько знамен: знамя Адаза Промпа, толстяка, стоявшего во главе ордена Гончей; узорчатый флаг Бренала Фарну, означавший, что он барон Гранбретани и глава ордена Крысы; трепещущий штандарт Шенегара Тротта, графа Сассекского. Хоукмун догадался, что этот город, должно быть, остался последним непобежденным, потому и армия такая огромная, и столько высокопоставленных военачальников собралось здесь. Он узнал и самого Шенегара Тротта, которого подвезли к его палатке: одежда, украшенная драгоценными камнями, светлая маска из серебра, пародирующая человеческое лицо.

Шенегар Тротт производил впечатление мягкотелого туповатого аристократа, развращенного богатством, однако Хоукмун видел, как Шенегар Тротт сражался у брода Визна на Рейне, наблюдал, как он полностью скрылся под водой вместе с лошадью, прошел по речному дну и выбрался на вражеский берег. И это была поразительная черта всех аристократов Темной Империи. Они казались изнеженными, ленивыми, самолюбивыми, но при этом они были такими же сильными, как звери, которых они изображали, и зачастую более храбрыми. Шенегар Тротт был еще и тем человеком, который отсек руку у живого ребенка и откусил кусок, заставив смотреть на все это мать.

— Ладно, — сказал Хоукмун, делая глубокий вдох, — давайте попробуем доехать до другого конца лагеря. Надеюсь, утром сможем ускользнуть.

Они медленно двинулись через лагерь. Время от времени их приветствовал какой-нибудь Кабан, Д’Аверк отвечал. Наконец они оказались на дальнем конце лагеря и спешились. У них были с собой вещмешки солдат, убитых в таверне, и теперь они принялись ставить палатки, не вызывая никаких подозрений, поскольку на вещах не было опознавательных знаков. Д’Аверк смотрел, как работают остальные. Он заранее предупредил, что командиры его ранга никогда не помогают солдатам.

Через лагерь топал отряд из ордена Барсука с телегой запасных топоров, мечей, наконечников стрел и копий и прочих тому подобных мелочей. Еще Барсуки везли с собой точильную машинку.

— Есть для нас работа, братья Кабаны? — прокричали они, притормозив у их маленького бивака.

Хоукмун вынул затупленный меч.

— Вот, поточить бы.

— А я потерял колчан со стрелами и лук, — пожаловался Оладан, заметив связку луков на дне телеги.

— А ваш товарищ? — спросил один солдат, указывая на Иссельду. — У него вообще нет меча.

— Так дай ему меч, болван, — рявкнул Д’Аверк своим самым высокомерным тоном, и Барсук поспешно выполнил приказ.

Когда они получили обратно только что заточенное оружие, Хоукмун ощутил, как к нему возвращается уверенность. Он был доволен тем, с каким хладнокровием разыграл фарс.

Только Иссельда казалась подавленной. Она подняла длинный меч, который ей пришлось пристегнуть к поясу.

— Еще немного металла, — сказала девушка, — и я просто упаду.

— Лучше иди в палатку, — посоветовал Хоукмун, — там ты, по крайней мере, сможешь снять часть амуниции.

Д’Аверк не находил себе места, глядя, как Хоукмун с Оладаном разводят костер.

— Что тебя гложет, Д’Аверк? — спросил Хоукмун, подняв голову и всматриваясь в товарища сквозь глазницы шлема. — Присядь. Скоро будет ужин.

— Я чую что-то не то, — пробурчал Д’Аверк. — Меня не радует даже, что мы вне опасности.

— Почему? Думаешь, Барсуки что-нибудь заподозрили?

— Вовсе нет. — Д’Аверк оглядывал лагерь. Вечернее небо темнело, солдаты устраивались на ночлег, движение везде успокаивалось. На стенах города вдалеке солдаты встали цепью, готовые сопротивляться армии, которой никто не мог дать отпор, кроме Камарга. — Вовсе нет, — повторил Д’Аверк в основном для себя, — но мне было бы легче, если бы…

— Если бы что?

— Надо бы мне пройтись по лагерю, послушать, о чем болтают.

— Разумно ли это? К тому же, если к нам подойдут другие Кабаны, мы не сможем ответить на языке ордена.

— Я недолго. А вы поскорее расходитесь по палаткам.

Хоукмун хотел остановить Д’Аверка, но не знал, как это сделать, не привлекая ненужного внимания. Он смотрел, как Д’Аверк шагает по лагерю.

И тут за спиной у него раздался чей-то голос:

— Какая вкусная у вас колбаса, братья.

Хоукмун обернулся. Перед ним стоял солдат в маске ордена Волка.

— Ага, — тотчас отозвался Оладан. — Еще какая вкусная, хочешь кусочек… брат? — Он отрезал кусок колбасы и протянул солдату. Тот обернулся, приподнял маску, сунул еду в рот и тут же снова скрыл лицо.

— Спасибо. Я несколько дней провел в седле почти впроголодь. Наш командир все гнал нас вперед, только что приехали. Неслись быстрее Летучего Француза. — Он засмеялся. — От самого Прованса без остановки.

— От Прованса? — невольно переспросил Хоукмун.

— Ага. Бывал там?

— Раза два. Мы уже взяли Камарг?

— Почти. Командир говорит, это вопрос нескольких дней. Они там остались без вожаков, провизия заканчивается. Оружие, которым они владеют, убило целый миллион наших, но, когда мы пойдем в атаку в следующий раз, они уже не успеют убить много.

— А что случилось с их военачальником, графом Брассом?

— Я слышал, он умер или вот-вот умрет. Они с каждым днем все больше падают духом. Когда мы вернемся туда, все уже будет кончено. И я буду рад. Несколько месяцев там проторчал. Первый раз за все время хоть какая-то перемена с начала проклятой кампании. Спасибо за угощение, братья. Удачи завтра!

Хоукмун проводил взглядом Волка, ушедшего в ночь, теперь освещенную тысячью лагерных костров. Он вздохнул и заглянул в палатку.

— Ты слышала? — спросил он Иссельду.

— Слышала. — Она сняла шлем и поножи и сейчас расчесывала волосы. — Похоже, отец пока жив. — Она говорила как-то особенно сдержанно, но Хоукмун даже в темноте палатки увидел слезы у нее на глазах.

Он обхватил ее лицо ладонями.

— Не бойся. Еще несколько дней — и мы будем рядом с ним.

— Если он доживет…

— Он ждет нас. Он доживет.

Позже Хоукмун вышел из палатки. Оладан сидел у угасавшего костра, обхватив руками колени.

— Д’Аверка что-то давно нет, — сказал полукровка.

— Да, — отстраненно согласился Хоукмун, глядя на городские стены вдали. — Интересно, он замыслил что-то нехорошее?

— Скорее, просто бросил нас… — Оладан умолк, потому что из тени выступило несколько человек.

У Хоукмуна упало сердце, когда он увидел, что это солдаты в кабаньих масках.

— В палатку, быстрее, — велел он Оладану.

Но было уже поздно. Один из солдат-Кабанов уже заговорил с Хоукмуном, обратившись к нему на фыркающем тайном языке. Тот кивнул и вскинул руку в знак приветствия, надеясь, что этого окажется достаточно, однако тон Кабана сделался более настойчивым. Хоукмун попытался войти в палатку, однако его перехватила чужая рука.

Кабан снова заговорил. Хоукмун закашлялся, прикидываясь больным, указал на горло. Но тогда Кабан произнес:

— Я спросил тебя, брат, не выпьешь ли с нами. Сними маску!

Хоукмун знал, что ни один член ордена не имеет права требовать от другого снять маску — только если заподозрит, что тот носит ее незаконно. Он шагнул назад и обнажил меч.

— Сожалею, но я не хочу пить с вами, брат. Зато я охотно сражусь с вами.

Оладан подскочил к нему с мечом наготове.

— Вы кто такие? — прорычал Кабан. — Почему в доспехах чужого ордена? Что здесь вообще творится?

Герцог Кёльнский сдвинул маску на затылок, открыв бледное лицо со сверкающим во лбу черным камнем.

— Я Хоукмун, — сказал он просто и бросился на ошеломленных солдат.

Вдвоем с Оладаном они забрали жизни пятерых солдат Темной Империи, прежде чем шум битвы заставил сбежаться остальных. Подъехали всадники. Со всех сторон до Хоукмуна доносились крики и взволнованные голоса. Он рубил и колол вслепую, в темноте, но скоро его схватила дюжина разных рук, древко копья ударило по затылку, и он упал на грязное поле.

Все еще оглушенный, он поднялся и встал перед рослым всадником в черных доспехах, который остановил коня в стороне от основной толпы. Сдвинув маску на затылок, Хоукмун внимательно рассматривал всадника.

— О, какая радость, герцог Кёльнский, — раздался из-под шлема глубокий музыкальный голос, сочившийся злобой и насмешкой. Голос, который Хоукмун узнал, но не сразу поверил собственным ушам. — Долгая дорога была не напрасна, — продолжал всадник, развернувшись к своему спутнику.

— Я рад, мой господин, — ответил тот. — Надеюсь, теперь я оправдан в глазах короля-императора?

Хоукмун вздрогнул, уставившись на второго всадника. Глаза его загорелись, когда он узнал шлем-маску Д’Аверка.

Осипшим голосом Хоукмун прокричал:

— Так ты предал нас? И ты тоже! Неужели все вокруг предают дело Хоукмуна? — Он силился вырваться, вцепиться в Д’Аверка, но солдаты держали его крепко.

Д’Аверк засмеялся.

— Как же ты наивен, герцог Дориан… — Он слабо закашлялся.

— Вы схватили остальных? — спросил всадник в черном. — Девушку и волосатого коротышку?

— Да, ваше сиятельство, — ответил один из солдат.

— Так ведите их в мой лагерь. Хочу внимательно их рассмотреть. Сегодня у меня на редкость удачный день.

Глава девятая

Путь на юг

Пока Хоукмуна, Оладана и Иссельду конвоировали по жидкой грязи мимо солдат, провожавших их любопытными взглядами, над лагерем собиралась гроза.

Внезапно небо перечеркнула извилистая молния, зарычал и грохнул гром. Засверкали новые молнии, освещая лагерь и реющий на ветру штандарт. Хоукмун ахнул, рассмотрев знамя, и попытался было сказать что-то своим товарищам по несчастью, но тут их втолкнули в большой шатер, где на резном троне восседал человек в маске ордена Волка, перед ним стоял Д’Аверк. Знамя над походным лагерем сообщало, что здесь находится расположение главы ордена, одного из благороднейших гранбретанцев. Это был главнокомандующий армий Темной Империи короля-императора Хуона и барон Кройдена — человек, которого Хоукмун полагал мертвым, уверенный, что убил его собственными руками.

— Барон Мелиадус! — прорычал он. — Так ты не умер под Хамаданом.

— Нет, я не умер, Хоукмун, хотя ты серьезно ранил меня. Я спасся с поля боя.

Хоукмун неприятно улыбнулся в ответ.

— Немногим из ваших это удалось. Мы вас разбили наголову.

Мелиадус повернул голову в узорчатой волчьей маске к стоявшему рядом капитану.

— Принесите цепи. Принесите много цепей, крепких и тяжелых. Наденьте их на этих псов и заклепайте. Чтобы не было никаких замков, которые можно вскрыть. Я хочу быть уверен, что на этот раз они попадут в Гранбретань.

Он встал со своего трона и спустился, всматриваясь сквозь прорези маски в лицо Хоукмуна.

— О тебе часто говорили при дворе короля Хуона, подбирая тебе особенное, изысканное, великолепное наказание, предатель. Твоя смерть займет год или даже два, и каждый миг разум, душа и тело будут корчиться от боли. Все наши изобретатели, Хоукмун, трудились ради тебя одного.

Он шагнул назад и протянул руку в латной перчатке, чтобы взять за подбородок Иссельду, лицо которой было искажено от ненависти.

— А что касается тебя — я ведь предлагал тебе честь стать моей женой. Теперь никакой чести не будет, но я буду тебе мужем, пока ты не наскучишь мне или пока твое тело не сломается. — Волчья голова медленно повернулась к Оладану. — Что до этого существа, недочеловека, выучившегося ходить на двух ногах, то он пусть ходит на четвереньках и рычит, как ему и положено, пусть его научат вести себя так, как подобает животному…

Оладан плюнул на украшенную каменьями маску.

— Буду брать пример с тебя, — сказал он.

Мелиадус развернулся, взмахнув плащом, и тяжело опустился на трон.

— Подождем, пока вы все не предстанете перед Тронной Сферой, — сказал он чуть дрогнувшим голосом. — Я буду терпелив, я подожду еще несколько дней. С первым светом отправимся в Гранбретань. Однако мы сделаем небольшой крюк, чтобы вы смогли своими глазами увидеть падение Камарга. Я пробыл там месяц, я видел, как каждый день гибнут его жители, как рушатся башни одна за другой. Осталось не так уж много. Я велел повременить с последней атакой до моего возвращения. Думаю, вам будет интересно увидеть, как вашу родину… насилуют. — Он засмеялся, склонив свою гротескную голову в маске набок, чтобы снова взглянуть на пленников. — Ага! Вот и цепи.

Вошли солдаты ордена Барсука, неся огромные железные цепи, жаровню, молотки и заклепки.

Хоукмун, Иссельда и Оладан сопротивлялись, когда Барсуки связывали их, но скоро им пришлось сесть на пол под тяжестью железных звеньев.

Затем раскаленные докрасна заклепки встали на места, и Хоукмун понял, что ни одно человеческое существо не сможет освободиться из таких оков.

Когда работа была окончена, барон подошел, чтобы взглянуть на них сверху вниз.

— Мы отправимся в земли Камарга, а оттуда в Бордо, где нас будет ждать корабль. Жаль, не могу предложить вам летучую машину: большинство из них заняты. Ровняют Камарг с землей.

Хоукмун закрыл глаза — единственный жест, каким он мог выразить презрение своему врагу.

На следующее утро их погрузили на открытую повозку, не удосужившись накормить, и, окруженный со всех сторон охраной, обоз барона Мелиадуса тронулся в путь. Время от времени Хоукмун замечал своего врага — тот ехал во главе колонны бок о бок с сэром Гюйамом Д’Аверком.

Погода стояла по-прежнему дождливая и угрюмая, несколько тяжелых капель дождя упали Хоукмуну на лицо и глаза. Он был так обмотан цепями, что едва мог шевельнуть головой, чтобы стряхнуть воду.

Повозка дергалась и подпрыгивала, удаляясь от лагеря, войска Темной Империи маршировали к городу вдалеке.

Хоукмуну казалось, что он предан со всех сторон. Он доверился Воину из гагата-и-золота, и его седельные сумки были украдены; он поверил Д’Аверку — и оказался в лапах барона Мелиадуса. Теперь он вздыхал, размышляя, что и Оладан предал бы его, представься такая возможность…

Он понял, что с готовностью возвращается в то состояние, в каком пребывал несколько месяцев назад, после поражения и пленения в битве за Кёльн. Лицо его окаменело, взгляд потускнел, и он вообще перестал думать.

Иногда Иссельда заговаривала с ним, и он с усилием отвечал, не произнося слов утешения, потому что знал — нет таких слов, способных успокоить ее. Время от времени Оладан пытался бросить какое-нибудь оптимистичное замечание, но никто не отвечал ему, и он в итоге тоже погрузился в молчание. Лишь изредка, когда в рот им заталкивали пищу, пленники подавали какие-то признаки жизни.

Дни тянулись один за другим. Отряд повернул на юг, в сторону Камарга.

Все они много месяцев предвкушали возвращение домой, но теперь ожидали его без всякой радости. Хоукмун знал, что провалил возложенную на него миссию, не сумел спасти Камарг, и был полон презрения к себе.

Скоро они проехали Италию, и как-то вечером барон Мелиадус сказал:

— До Камарга осталось всего два ночных перехода. Мы только что пересекли границу Франции!

И засмеялся.

Глава десятая

Падение Камарга

— Посадите их, — велел барон Мелиадус, — пусть они видят.

Он наклонился в седле, чтобы заглянуть в повозку.

— Посадите их прямо, — приказал он обливавшимся потом солдатам, которые пытались сдвинуть три тела, до сих пор облаченные в доспехи и сделавшиеся еще тяжелее от веса огромных цепей, намотанных на них. — Выглядят они так себе, — прибавил он. — А я-то думал, они сильны духом!

Француз, который тоже подъехал поближе, закашлялся, согнувшись в седле.

— Да и ты тоже в плохом состоянии, Д’Аверк. Разве мой аптекарь не приготовил тебе лекарство, которое ты просил?

— Приготовил, господин барон, — слабо отозвался тот, — но оно не особенно мне помогает.

— Смесь трав, о которой ты говорил, должна помочь. — Мелиадус снова сосредоточился на трех пленниках. — Итак, мы остановились на этом холме, чтобы вам был как следует виден ваш дом.

Хоукмун заморгал на полуденном солнце, узнавая болотистые земли любимого Камарга, распростершиеся до самого горизонта.

Неподалеку он увидел огромные и угрюмые сторожевые башни — мощь Камарга, заключенную в странном оружии невиданной силы, тайну которого знал один лишь граф Брасс. А на подступах к башням — черную массу людей, подобную миллиону муравьев: таковы были объединенные войска Темной Империи.

— Боже! — всхлипнула Иссельда. — Они ни за что не выстоят перед такой толпой!

— Разумное замечание, моя дорогая, — сказал барон Мелиадус. — Ты совершенно права!

Они остановились на склоне холма, который плавно понижался, спускаясь в долину, где собирались войска Гранбретани: пехота, кавалерия, инженерные отряды. Шеренги строились за шеренгами. Отсюда Хоукмуну были видны военные машины невероятных размеров и гигантские огненные пушки. Орнитоптеров, хлопавших крыльями в небе, было столько, что они заслоняли солнце. Все существующие виды металлов оказались брошены на мирный Камарг: медь и железо, бронза и сталь, тугоплавкие сплавы, устойчивые к укусам огненных копий, золото и серебро, платина и свинец. Стервятники маршировали рядом с Лягушками, Кони рядом с Кротами, были здесь Волки и Кабаны, Олени и Дикие Кошки, Орлы и Вороны, Барсуки и Ласки. Шелковые знамена колыхались во влажном теплом воздухе, играя яркими цветами нескольких десятков военачальников из разных уголков Гранбретани. Здесь были желтый и пурпурный, черный и красный, синий, зеленый и пронзительно-розовый. Солнце сверкало на драгоценных камнях, закрывавших глазницы тысяч масок, делая их живыми, мрачными и зловещими.

— Да, — засмеялся барон Мелиадус. — Это моя армия. Если бы граф Брасс не отказался помочь нам тогда, сейчас вы были бы почетными союзниками Темной Империи. Но вы сопротивлялись нам и будете наказаны за это. Вы думали, что вашего оружия, ваших башен и храбрых солдат достаточно, чтобы выстоять против мощи Гранбретани? Недостаточно, Дориан Хоукмун, недостаточно! Смотри — вот моя армия, поднятая по моему приказу, чтобы совершить мою месть. Смотри, Хоукмун, и знай, какие вы все глупцы! — Он запрокинул голову и разразился долгим смехом. — Трепещи, Хоукмун, и ты тоже, Иссельда, — трепещите, как трепещут сейчас ваши соплеменники на башнях, ибо они знают, что башни должны пасть, знают, что Камарг превратится в пепел и грязь еще до завтрашнего заката. Я уничтожу Камарг, даже если для этого мне придется пожертвовать всей армией!

И Хоукмун с Иссельдой трепетали — пусть не от страха, но от горя, веря в скорую гибель Камарга, обещанную бароном Мелиадусом.

— Граф Брасс мертв, — провозгласил барон Мелиадус, разворачивая лошадь, чтобы встать во главе своего войска, — теперь очередь за Камаргом! — Он взмахнул рукой. — Вперед! Пусть они видят его гибель!

Повозка снова пришла в движение и запрыгала по камням, скатываясь в долину.

Д’Аверк продолжал ехать рядом с повозкой, кашляя напоказ.

— Лекарство барона недурно, — проговорил он спустя какое-то время. — Оно должно исцелить хвори всех его людей. — И с этим загадочным утверждением он пустил лошадь в галоп, уносясь к голове колонны, чтобы быть рядом со своим командиром.

Хоукмун увидел, как диковинные лучи засверкали на башнях Камарга и ударили в ряды объединенной армии, наступавшей на них, оставляя на земле лишь дымящиеся раны там, где только что стояли люди. Он увидел, как пришла в движение конница Камарга, занимая позиции: неплотная цепь потрепанных в боях стражников верхом на рогатых лошадях, с огненными копьями на плечах. Он увидел простых людей из окрестных селений с мечами и топорами, выстроившихся позади кавалерии. Но он нигде не увидел ни графа Брасса, ни фон Виллаха, ни философа Боженталя. Жители Камарга отправлялись на последнюю битву без командиров.

Он услышал их слабые боевые крики, тут же перекрытые криками и ревом атакующих, грохотом пушек и визгом огненных копий; до него донесся звон клинков и доспехов, скрежет металла. А потом герцог Кёльнский увидел, как черные орды остановились, перед ними поднялась стена огня. Как взмыли в небо алые фламинго, а их всадники нацелили на пощелкивавшие орнитоптеры огненные копья.

Хоукмуну до боли хотелось освободиться — ощутить в руке тяжесть меча, конскую спину под седлом. Вести за собой людей Камарга, которые, даже лишившись командира, все равно сопротивлялись Темной Империи, пусть даже их войско вместе с ополчением составляло лишь малую толику от армии врага. Он извивался в цепях и сыпал проклятиями от ярости и бессилия.

Наступил вечер, а битва продолжалась. Хоукмун видел, как старинная черная башня вспыхнула миллионом огней, вылетевших из пушек Темной Империи, как она вздулась, накренилась и упала, внезапно обратившись в гору камней. Слышал ликование черной орды.

Наступила ночь, а битва продолжалась. Жар от нее достигал повозки, заставляя пленников обливаться потом. Вокруг них сидели, болтая и смеясь, часовые-Болки, уверенные в победе. Их командир ускакал в самую гущу сражения, чтобы лучше видеть, как продвигаются войска, а солдаты достали мех с вином, в который были вставлены длинные соломинки, чтобы можно было пить, не снимая масок. Ночные часы шли, смех и разговоры понемногу стихали, и в конце концов, как ни странно, часовые заснули.

— Бдительные Волки не должны вот так спать, — заметил Оладан. — Они, наверное, нисколько не сомневаются в победе.

Хоукмун вздохнул.

— Да, но нам-то какая польза? Эти проклятые цепи заклепаны намертво, надежды бежать никакой.

— Что такое? — Голос принадлежал Д’Аверку. — Хоукмун растерял весь свой оптимизм? Не могу поверить!

— Ступай прочь, Д’Аверк, — бросил Хоукмун, когда француз вышел из темноты и остановился у повозки. — Возвращайся лизать сапоги своему господину.

— Я тут принес кое-что, — протянул Д’Аверк притворно обиженным тоном. — Хотел узнать, не пригодится ли тебе. — Он покачал на руке что-то громоздкое. — В конце концов, это мое лекарство усыпило часовых.

— Что это?

— Редкая штуковина, нашел ее на поле боя. Наверное, принадлежала кому-то из командиров, в наше время таких уже не сыщешь. Это разновидность огненного копья, но очень маленькая, можно держать одной рукой.

— Я слышал о таких, — кивнул Хоукмун. — Но мне-то от него какая польза? Я, как видишь, в цепях.

— Ага, я заметил. Но если ты согласишься рискнуть, возможно, мне удастся тебя освободить.

— Что, Д’Аверк, это новая ловушка, которую вы подготовили вместе с Мелиадусом?

— Хоукмун, я оскорблен. Откуда такое подозрение?

— Оттуда, что ты передал нас в руки Мелиадуса. Должно быть, ты подготовил ловушку заранее, когда говорил с теми Волками в карпатской деревне. Ты отправил их на поиски своего хозяина и договорился заманить нас в лагерь, чтобы нас было проще схватить.

— Что ж, звучит правдоподобно, — согласился Д’Аверк. — Хотя можно посмотреть и с другой стороны: те солдаты узнали меня и проследили за нами. В лагере я услышал, что Мелиадус отправил на твои поиски отряд, и решил сказать ему, что заманил тебя в ловушку, чтобы хоть кто-то из нас остался на свободе. — Д’Аверк помолчал. — Ну, как звучит?

— Чушь.

— Что ж, согласен, чушь. Ладно, Хоукмун, времени мало. Так как, посмотрим, смогу ли я сжечь цепи, не испепелив при этом вас, или же предпочитаете сидеть на месте и следить за ходом сражения?

— Сожги цепи. Тогда у меня хотя бы будут свободны руки, и я смогу придушить тебя, если ты солгал!

Д’Аверк поднял маленькое огненное копье и направил под углом на закованные руки Хоукмуна. Затем он коснулся переключателя, и луч жаркого огня ударил из сопла. Хоукмун ощутил, как боль пронизывает руку, но только стиснул зубы. Боль все усиливалась, и он уже думал, что вот-вот закричит, но в следующий миг раздался звон, и одно из звеньев цепи упало на дно повозки, а следом — и часть его тяжкого груза. Рука была свободна, правая рука! Он потер ее и едва не вскрикнул, коснувшись того места, где был начисто выжжен доспех.

— Быстрее, — бросил ему Д’Аверк. — Вот, держи цепь. Теперь дело пойдет веселей.

Разобравшись с его оковами, они освободили Иссельду и Оладана. Под конец Д’Аверк уже заметно нервничал.

— У меня ваши мечи, новые маски и лошади для вас. Идите за мной. И побыстрее, пока не вернулся Мелиадус. Сказать по правде, я думал, что он появится раньше.

Они прокрались в темноте к тому месту, где стояли стреноженные лошади, надели маски, затянули перевязи с мечами, сели верхом.

Тут они услышали топот копыт — кто-то несся галопом вверх по холму в их сторону, звучали испуганные голоса, затем раздался гневный рык, какой мог издать только Мелиадус.

— Быстрее! — прошипел Д’Аверк. — Мы должны ехать сражаться за Камарг!

Они пустили лошадей в бешеный галоп, спускаясь по холму туда, где шло основное сражение.

— Дорогу! — выкрикивал Д’Аверк. — Дорогу! Войско идет. Подкрепление для фронта!

Люди бросались врассыпную от их несшихся через лагерь коней, осыпая проклятиями четверку бесшабашных всадников.

— Дорогу! — ревел Д’Аверк. — Сообщение для главнокомандующего! — Он успел повернуть голову к Хоукмуну и крикнуть: — Скучно повторять одну и ту же ложь! — И снова принялся вопить: — Дорогу! Лекарство для зачумленных!

За спиной они слышали других лошадей: Мелиадус со своими солдатами кинулся в погоню.

Они видели, что бой впереди еще продолжается, но уже не такой напряженный.

— Дорогу! — ревел Д’Аверк. — Дорогу барону Мелиадусу!

Лошади перепрыгивали упавших людей, огибали военные машины, галопом проносились по лужам огня, подбираясь все ближе и ближе к башням Камарга, а за спиной у них звучали крики барона.

Они пересекли линию, за которой лошадям пришлось идти прямо по трупам; основные силы Темной Империи остались у них за спиной.

— Снимаем маски, — крикнул Д’Аверк. — Это наш единственный шанс. Если камаргцы вовремя узнают тебя и Иссельду, они перестанут стрелять. Если же нет…

Из темноты вылетел яркий луч огненного копья, едва не угодивший в Д’Аверка. Другие огненные копья попали в цель у них за спиной, без сомнения, убив кого-то из солдат Мелиадуса. Хоукмун дергал ремни шлема-маски и наконец сумел распустить их и отшвырнул шлем за спину.

— Стойте! — До них донесся голос барона Мелиадуса. — Вас испепелят свои же! Дураки!

Со стороны Камарга снова замелькали вспышки огненных копий, освещая ночь рубиновым заревом. Лошади скакали прямо по мертвецам, не успевая перепрыгивать их. Д’Аверк прижался к шее своего коня, Иссельда с Оладаном тоже пригнулись пониже, один только Хоукмун выхватил меч и прокричал:

— Народ Камарга! Я — Хоукмун! Хоукмун вернулся!

Копья не перестали плевать огнем, однако кони уже были под самой башней Камарга. Д’Аверк тоже выпрямился в седле.

— Камаргцы! Я привел вам Хоукмуна, и он… — Его захлестнуло огнем. Он закричал, всплеснув руками, и начал заваливаться в седле. Хоукмун спешно подъехал, подхватив его. Доспех раскалился докрасна, местами оплавился, но Д’Аверк, кажется, был еще жив. Слабый смешок сорвался с обожженных до волдырей губ. — Как я ошибся, связав свою судьбу с твоей, Хоукмун…

Оладан с Иссельдой тоже остановились, их кони испуганно затоптались на месте. А барон со своими солдатами приближался.

— Оладан, возьми поводья его лошади. Я поддержу его в седле, и мы попробуем доехать до башни.

Пламя снова сверкнуло, на этот раз со стороны Гранбретани.

— Стой, Хоукмун!

Тот пропустил команду мимо ушей, медленно выбирая дорогу между грязными лужами и мертвецами и стараясь не уронить Д’Аверка.

Когда с башни полыхнуло ярким огнем, Хоукмун прокричал:

— Люди Камарга! Здесь Хоукмун и Иссельда, дочь графа Брасса.

Свет погас. Лошади отряда Мелиадуса были совсем близко. Иссельда уже едва не падала из седла от усталости. Хоукмун приготовился к схватке с Волками.

Но тут вниз от башни на белых рогатых конях Камарга с топотом спустился отряд стражников в доспехах, окружив измотанную четверку.

Один из стражников внимательно всмотрелся в лицо Хоукмуна, и глаза его засветились от радости.

— Это мой господин Хоукмун! И Иссельда! Да, теперь удача на нашей стороне!

Увидев воинов Камарга, Мелиадус со своим отрядом остановился в отдалении. Затем гранбретанцы развернулись и скрылись в темноте.

Путники добрались до замка Брасс к рассвету когда блеклый солнечный свет упал на заводи, осветив диких быков на водопое, которые поднимали головы и глядели им вслед. Ветер колыхал камыш, отчего тот вздымался, словно море, а на холме напротив города дозревали виноград и другие плоды. На вершине холма стоял замок Брасс, надежный, старинный, как будто не тронутый войной, бушевавшей на границах провинции.

Они поднялись по спиральной белой дороге, въехали во двор, где радостные конюшие кинулись принимать лошадей, и вскоре вошли в главный зал, полный трофеев графа Брасса. В зале было непривычно холодно и тихо, у огромного камина их дожидался одинокий человек. Хотя он улыбался, в глазах его читался страх, а лицо казалось гораздо старше того, что запомнил Хоукмун, — это был мудрый сэр Боженталь, философ и поэт.

Боженталь обнял Иссельду, затем кинулся пожимать руку Хоукмуна.

— Как граф Брасс? — спросил герцог Кёльнский.

— Почти здоров, но совершенно лишился желания жить. — Боженталь сделал знак слугам, чтобы помогли Д’Аверку. — Отведите его в северную башню, в лазарет. Я сразу же его осмотрю. Располагайтесь, — сказал он остальным. — Вы же дома…

Оладан отправился вместе с Д’Аверком, а остальные поднялись по старинной каменной лестнице к покоям графа Брасса. Боженталь открыл дверь, и они вошли в спальню.

Здесь стояла по-солдатски строгая кровать, большая и квадратная, с белыми простынями и простыми подушками. Человек, чья голова сейчас покоилась на подушках, по-прежнему казался отлитым из металла. Пусть рыжие волосы немного подернулись сединой, а медная кожа чуть поблекла, но рыжие усы остались прежними. И кустистые брови, нависавшие, словно выступы скал над пещерами, над глубоко посаженными золотисто-карими глазами, тоже не изменились. Только вот глаза смотрели в потолок, не мигая, и губы не двигались, сжатые в узкую линию.

— Граф Брасс, — позвал Боженталь. — Смотри!

Но безучастный взгляд оставался неподвижен. Хоукмуну пришлось подойти и взглянуть графу прямо в лицо, и Иссельда сделала то же самое.

— Граф Брасс, твоя дочь Иссельда вернулась. И Дориан Хоукмун тоже.

Тот разомкнул губы, хрипло пробормотав:

— Опять видения. А я думал, лихорадка прошла, Боженталь.

— Так и есть, мой господин, и они не призраки.

Наконец взгляд графа сосредоточился на них.

— Наверное, я умер и воссоединился с вами, дети мои?

— Ты пока на Земле, граф Брасс! — ответил Хоукмун.

Иссельда опустилась на колени и поцеловала отца в губы.

— Вот, самый земной поцелуй.

Понемногу жесткая линия рта начала смягчаться, губы растянулись в улыбке — шире, шире. Тело под покрывалами шевельнулось, вскоре граф Брасс уже сидел на постели.

— Боже! Так это правда! А я уже потерял надежду. Какой же я дурак, что потерял надежду! — Он рассмеялся, вдруг снова полный жизни.

Боженталь был ошеломлен.

— Граф Брасс, я думал, ты уже стоишь одной ногой в могиле!

— Так и было, Боженталь, но я отдернул ногу, как видишь. Отступил далеко. Как протекает осада, Хоукмун?

— Скверно для нас, граф Брасс, но, думаю, все станет лучше теперь, когда мы снова вместе!

— Именно. Боженталь, пусть принесут мои доспехи. И где мой меч?

— Граф Брасс, ты, должно быть, слаб…

— Так скажи принести мне еды, побольше еды, я подкреплюсь, пока мы беседуем. — И граф Брасс выпрыгнул из постели, чтобы обнять дочь и ее жениха.

Пока они ели в главном зале, Хоукмун пересказал графу Брассу все, что с ним случилось с того момента, как он покинул замок несколько месяцев назад. Граф Брасс, в свою очередь, рассказал о своих злоключениях, связанных с тем, что, кажется, вся мощь Темной Империи обрушилась на Камарг. Он рассказал о последней битве фон Виллаха, о том, как доблестно пал старый боец, захватив с собой два десятка вражеских жизней, как сам граф был ранен, как узнал об исчезновении Иссельды и лишился желания жить.

Спустился Оладан, и его представили графу. Заодно полукровка сказал, что Д’Аверк ранен серьезно, но Боженталь уверен, что француз выкарабкается.

В целом это была радостная встреча, хотя и омраченная осознанием, что солдаты на границе сражаются, защищая Камарг, и это почти наверняка их последний бой.

Графа Брасса уже облачили в его медный доспех, он застегнул пояс со своим широким мечом и поднялся, возвышаясь над остальными.

— Хоукмун, Оладан, идемте. Мы должны вернуться на поле боя и повести наших людей к победе.

Боженталь вздохнул.

— Два часа назад я думал, что ты уже умер, а сейчас ты рвешься в бой. Ты еще нездоров, друг.

— Мое нездоровье было душевным, а не плотским, и теперь я исцелился, — прорычал граф Брасс. — Седлать лошадей! Прикажи, чтобы подавали лошадей, сэр Боженталь!

Несмотря на усталость, Хоукмун и сам ощутил свежий прилив сил, шагая за стариком через замок. Он послал Иссельде воздушный поцелуй, и они вышли во двор, где их уже ждали оседланные лошади.

Втроем они стремительно скакали по тайным тропам через болота, и огромные стаи гигантских фламинго взлетали над их головами, а стада диких рогатых лошадей галопом убегали от них. Граф Брасс взмахнул рукой в латной перчатке:

— Эта земля стоит того, чтобы ее защищали всеми силами. Этот мир достоин спасения.

Вскоре они услышали звуки битвы. Доехав до места, где Темная Империя осаждала сторожевые башни, они разом натянули поводья, пораженные открывшейся им картиной.

— Невозможно, — потрясенно прошептал граф Брасс.

Но так оно и было.

Башни пали. Все до единой. Они превратились в руины, в горы дымящихся камней. Защитников уже сейчас заметно теснили, хотя они сражались храбро.

— Это падение Камарга, — проговорил граф Брасс старческим, надтреснутым голосом.

Глава одиннадцатая

Возвращение Воина из гагата-и-золота

Один из капитанов заметил графа Брасса и Хоукмуна и поскакал к ним. Доспехи на нем были помяты, меч сломан, однако на лице читалась радость.

— Граф Брасс! Наконец-то! Теперь, сэр, мы обязаны отбросить их, прогнать прочь псов Темной Империи!

Хоукмун видел, что граф Брасс заставил себя улыбнуться и обнажил широкий меч.

— Да, капитан. Найди-ка пару герольдов, пусть все узнают, что граф Брасс вернулся!

Радостный гомон поднялся над рядами жестоко теснимых камаргцев, когда появились граф Брасс с Хоукмуном, и бойцы не только устояли на месте, но на некоторых участках даже сумели отбросить гранбретанцев. Граф Брасс с Хоукмуном и Оладаном, скакавшим следом, врубался в самую гущу схватки, снова вдруг превратившись в неуязвимого рыцаря из меди.

— В сторонку, ребята! — кричал он. — Расступись, я иду на врага!

Выхватив собственный потрепанный штандарт у ближайшего всадника и зажав его сгибом локтя, граф Брасс взмахнул мечом и понесся на толпу звериных масок впереди.

Хоукмун скакал рядом, и они являли собой жутковатое, почти нереальное зрелище: один в пламенеющем медью доспехе, второй — с черным камнем во лбу. Их мечи взлетали и падали на головы гранбретанских пехотинцев, зажатых в плотных рядах. А когда к ним присоединился третий воин, с лицом, полностью поросшим шерстью, и сверкающая сабля разила тут и там, словно молния, они показались троицей, явившейся из легенд, и у солдат Гранбретани сдали нервы — они отшатнулись назад.

Хоукмун высматривал Мелиадуса, обещая, что на этот раз непременно убьет его, но пока что барона нигде не было видно.

Руки в латных перчатках пытались сдернуть его с лошади, но его меч вонзался в глазницы масок, разрубал шлемы, сносил головы с плеч.

День разгорался, а битва продолжалась без передышки. Хоукмун уже покачивался в седле, устав от рубки, одурев от боли, вызванной десятком мелких ран и бесчисленными синяками. Лошадь под ним убили, однако его так подпирали со всех сторон, что он сражался еще полчаса, прежде чем понял, что лошадь погибла. Тогда он выпрыгнул из седла и продолжил биться пешим.

Он понимал, что, сколько бы народу он и остальные ни положили, враг все равно превосходит их и числом, и вооружением. Понемногу их начали оттеснять назад.

— Эх, — пробормотал он себе под нос, — нам бы несколько сотен свежих солдат, и день был бы наш. Во имя Рунного посоха, нам необходима помощь!

И вдруг какой-то странный электрический заряд прошел по его телу. Он охнул, понимая, что невольно позвал на выручку Рунный посох. Красный Амулет уже засверкал на шее, затапливая алым светом доспехи его врагов, вливая силу в его тело. Хоукмун засмеялся и продолжил рубиться с неистовой энергией, отшвырнув назад воинов, наседавших со всех сторон. Меч переломился, но он выхватил у всадника, несшегося на него, длинное копье, выдернув самого противника из седла, и, размахивая копьем как мечом, запрыгнул на лошадь, возобновляя наступление.

— Хоукмун! Хоукмун! — издал он древний боевой клич своих предков. — Эй, Оладан… граф Брасс! — Он прокладывал себе дорогу через ряды солдат в звериных масках, отделявших его от друзей. Штандарт графа Брасса до сих пор был зажат в руке самого графа. — Гоним их отсюда! прокричал герцог Кёльнский. — Гоним обратно к границе!

А потом Хоукмун был везде и сразу, обратившись в смертоносный вихрь. Он прорывался через ряды гранбретанцев, и везде, где он проходил, оставались только мертвые тела. Мощный ропот поднялся над рядами врагов, и они дрогнули.

Вскоре они уже отступали, а некоторые даже просто бежали прочь. Барон Мелиадус, также появившийся на поле боя, кричал, что они должны развернуться и сражаться дальше.

— Назад! — орал он. — Их всего жалкая кучка! — Однако отступление уже катилось лавиной, и сам он был ею подхвачен, унесен назад бегущими солдатами.

Они бежали от ужаса перед рыцарем с бледным лицом, перед его разящим мечом. Черный камень сверкал у него во лбу, амулет алого пламени пылал на шее. Его неистовая лошадь вставала на дыбы над головами врагов и била копытами.

Они слышали, как он выкрикивает имя мертвеца… Нет, он и есть этот самый мертвец — Дориан Хоукмун, который сражался с ними под Кёльном и почти победил их. Который бросил вызов самому королю-императору. Который едва не уничтожил барона Мелиадуса и уже не раз побеждал его.

Хоукмун! Только этого имени и боялась Темная Империя.

— Хоукмун! Хоукмун! — Рыцарь поднял меч над головой, а его лошадь снова поднялась на дыбы. — Хоукмун!

Подхваченный силой Красного Амулета, Хоукмун гнал разбегающуюся армию и дико хохотал, торжествуя, словно безумец. За ним скакал граф Брасс — ужасный и величественный в своем медном с золотым отливом доспехе, и его широкий меч был покрыт кровью врагов. Несся с ухмылкой на волосатой физиономии Оладан, и глаза его ярко блестели, а сабля сделалась липкой от запекшейся крови. А вслед за ними двигалась ликующая армия Камарга — горстка воинов, глумившаяся над могучей армией, обращенной ими в бегство.

Сила амулета начала уже покидать Хоукмуна. Он чувствовал, как возвращается боль, и снова ощущал усталость, но теперь это было уже неважно, ведь они уже стояли на границе, обозначенной руинами башен, и смотрели, как разбегаются их враги.

Оладан засмеялся.

— Победа наша, Хоукмун!

Граф Брасс помрачнел.

— Да, только удержать ее мы не сможем. Нам придется отступить, перегруппироваться, найти безопасное место, чтобы держать оборону. Ведь не можем же мы биться с ними в чистом поле.

— Ты прав, — кивнул Хоукмун. — Теперь, когда башни рухнули, придется найти другое хорошо укрепленное место, и мне на ум приходит только одно… — Он поднял глаза на графа.

— Да, замок Брасс, — подтвердил старик. — Надо послать гонцов во все города и деревни Камарга с известием, чтобы люди шли со всем своим добром в Эг-Морт, под защиту крепостных стен…

— И мы сможем прокормить такую толпу во время долгой осады? — удивился Хоукмун.

— Посмотрим, — отозвался граф Брасс, глядя, как армия вдалеке начинает перегруппировываться. — Но у людей хотя бы будет защита, когда войска Темной Империи захлестнут Камарг.

И не скрывая навернувшихся на глаза слез, он развернул лошадь и поскакал обратно к замку.

С балкона своей комнаты в восточной башне Хоукмун смотрел, как крестьяне загоняют скотину за спасительные стены старинной крепости Эг-Морт. Большую часть животных отправили в стойла под амфитеатром в дальнем конце крепости. Солдаты вносили припасы, помогали крестьянам загонять груженые телеги. К вечеру все, за редким исключением, были уже за крепостными стенами, набившись в дома или разбив лагерь прямо на улицах. Хоукмун молился, чтобы никакая зараза или паника не охватили людей, потому что подобную толпу невозможно сдержать.

Оладан вышел к нему на балкон и указал на северо-восток.

— Смотри. Летучие машины.

Зловещие очертания орнитоптеров Темной Империи, которые махали крыльями на горизонте, были верным знаком, что армия Гранбретани готова прийти в движение.

С наступлением ночи они увидели огни лагерных костров ближайших к ним отрядов.

— Завтра, — сказал Хоукмун, — наверное, наша последняя битва.

Они спустились в главный зал, где Боженталь беседовал с графом Брассом. Ужин был готов, такой же обильный, как и всегда. Боженталь с графом обернулись к вошедшим.

— Как там Д’Аверк? — спросил Хоукмун.

— Уже лучше, — отозвался Боженталь. — У него отменное здоровье. Сказал, что хотел бы спуститься сегодня к ужину. Я разрешил ему.

С улицы вошла Иссельда.

— Я говорила с женщинами, они уверяют, что все уже в крепости. Провизии у нас хватит на год, если зарезать скотину…

Граф Брасс печально улыбнулся.

— Эта битва продлится меньше года. А как настроение в городе?

— Бодрое. Все уже знают о сегодняшней победе и о том, что вы оба живы.

— Хорошо, — мрачно проговорил граф Брасс, — они не знают, что завтра умрут. А если не завтра, то через день. Мы не сможем долго держаться против такого количества солдат, милая моя. Почти все наши фламинго погибли, а из людей, способных держать оружие, остались в основном необученные.

Боженталь вздохнул.

— А мы-то думали, что Камарг никогда не падет…

— Что-то вы слишком уверены в его гибели, — проговорил кто-то с лестницы. Это пришел Д’Аверк, бледный, одетый в свободный коричневый балахон, спадавший до самого пола. — При таком настрое вы обречены на поражение. Надо хотя бы попытаться говорить о победе.

— Ты прав, сэр Гюйам. — Граф Брасс усилием воли переломил свое настроение. — И можно еще подкрепиться этой доброй пищей, чтобы у нас были силы сражаться завтра.

— Как ты себя чувствуешь, Д’Аверк? — спросил Хоукмун, когда все уселись за стол.

— Довольно неплохо, — бодро отозвался Д’Аверк. — Наверное, смогу проглотить кусочек чего-нибудь укрепляющего. — И с этими словами он принялся наполнять свою тарелку мясом.

Почти весь ужин они провели в молчании, наслаждаясь трапезой, которая могла оказаться последней в их жизни.

Когда утром Хоукмун выглянул в окно, то болота внизу были сплошь заняты людьми. Ночью Темная Империя подкралась к самым стенам и теперь готовилась к осаде.

Хоукмун быстро оделся, затянул на себе доспехи и спустился в зал, где застал Д’Аверка, уже облаченного в его потрепанную броню, Оладана, начищающего клинок, и графа Брасса, который обсуждал детали предстоящего сражения с двумя капитанами, уцелевшими в прошлых боях.

Атмосфера в зале была напряженная, мужчины переговаривались друг с другом вполголоса.

Выглянула Иссельда и негромко позвала:

— Хоукмун…

Он развернулся, взбежал по ступенькам на площадку, где она стояла, и обнял девушку, нежно прижимая к себе и целуя в лоб.

— Дориан, — сказала она, — давай поженимся до того…

— Хорошо, — негромко согласился он. — Надо найти Боженталя.

Философа они отыскали в его комнатах, он читал. Когда они вошли, он поднял глаза и улыбнулся им. Они объяснили, чего хотят, и он отложил книгу.

— Я надеялся на пышную церемонию, — вздохнул поэт, — но я всё понимаю.

Он велел им взяться за руки и опуститься на колени, а сам произнес речь собственного сочинения, которую произносил, совершая этот обряд, с тех самых пор, как прибыл со своим другом в замок Брасс.

Когда недолгая церемония была окончена, Хоукмун поднялся и снова поцеловал возлюбленную.

— Береги ее, Боженталь, — попросил он и вышел из комнаты.

Когда они садились на коней на замковом дворе, огромная тень упала на брусчатку, а сверху зазвучали клацанье и скрежет, которые мог издавать только орнитоптер Темной Империи. Пламенный поток ударил из машины, растекся по булыжникам, едва не задев Хоукмуна и заставив его лошадь встать на дыбы.

Граф Брасс выхватил огненное копье, которым уже успел вооружиться, нажал на рычаг, и красный всплеск жара рванулся вверх, к летучей машине. Пилот закричал, механические крылья вздрогнули и перестали работать, и машина куда-то спикировала, исчезая из поля зрения. Должно быть, упала на склоне холма.

— Я должен расставить солдат с огненными копьями на башнях, — сказал граф Брасс. — Оттуда будет удобно бить в хвост орнитоптерам. Идемте, джентльмены, пора в бой.

Выйдя за пределы замковых стен, они поскакали по городу, видя, что громадная приливная волна врагов уже омывает городские укрепления, на которых отчаянно сражаются солдаты Камарга, пытаясь развернуть ее вспять.

Орнитоптеры, гротескные металлические птицы, вились над городом, выплевывая пламя на улицы. В воздухе стояли крики горожан, рев огненных копий, грохот металла о металл. Черный дым клубился над Эг-Мортом, в нескольких местах уже горели дома.

Хоукмун повел солдат в нижнюю часть города, проталкиваясь между испуганными женщинами и детьми. Оттуда они добрались до стены и вступили в бой. А граф Брасс, Д’Аверк и Оладан успевали повсюду, помогая отражать атаки там, где это было наиболее необходимо.

Из одной части города донесся многоголосый отчаянный крик, которому вторили вопли радости, и Хоукмун, двинувшись в том направлении, увидел, что в обороне пробита брешь и солдаты Темной Империи в масках волков и медведей уже пытаются попасть через нее в город.

Он встретил их — и гранбретанцы тут же отхлынули, помня предыдущую встречу. Да, сверхъестественная сила больше не наполняла его, но, воспользовавшись замешательством врага, он прокричал старинный клич своего рода: «Хоукмун!» — и ринулся в бой, рубя мечом по металлу, по плоти, по костям, вынуждая отступить.

Они дрались весь день, удерживая город, хотя число защитников стремительно уменьшалось. С наступлением ночи войска Темной Империи отошли на отдых, разойдясь по своим лагерям, но Хоукмун знал, как знали и все остальные, что следующее утро принесет защитникам Камарга гибель.

Измученный Хоукмун, граф Брасс и остальные вели своих коней назад в замок по спиральной дороге, и у каждого на душе тяжким камнем лежала мысль обо всех невинных, убитых сегодня, и обо всех, кто будет убит завтра, — если им еще повезет вовремя умереть.

Услышав за спиной перестук копыт идущей галопом лошади, они обернулись, держа наготове мечи, и увидели странный силуэт незнакомого всадника, который поднимался по холму к замку. Вытянутый глухой шлем почти полностью скрывал лицо незнакомца, доспехи блестели — гагатом и золотом.

Хоукмун поморщился.

— Чего надо этому вору и предателю? — проворчал он.

Воин из гагата-и-золота подъехал ближе и придержал коня. Из-под шлема зазвучал глубокий, зычный голос:

— Приветствую вас, защитники Камарга. Вижу, день у вас выдался нелегкий. Завтра барон Мелиадус разобьет вас.

Хоукмун потер лоб.

— Нет нужды сообщать очевидное, Воин. Что ты хочешь украсть на этот раз?

— Ничего. Я привез вам кое-что. — Тот протянул руку за спину и вручил Хоукмуну его потрепанные седельные сумки.

Молодой герцог, воспряв духом, торопливо проверил их содержимое. В одной из них среди прочих вещей, бережно завернутый в ткань, лежал предмет, который ему вечность назад подарил Райнал. Подарок вернулся, и кристалл, как поторопился удостовериться Хоукмун, тоже уцелел.

— Но зачем же ты его забрал?

— Давайте вернемся в замок Брасс, и я все вам объясню, — предложил рыцарь.

В главном зале Воин остановился у большого камина, а остальные расселись вокруг, собираясь слушать.

— В замке Безумного бога, — начал рыцарь, — я вас покинул, поскольку знал, что с помощью зверей Безумного бога вы благополучно выберетесь оттуда. Но я также знал, что впереди вас ждут другие испытания, и подозревал, что вас могут схватить. Поэтому я решил забрать предмет, подаренный тебе Байкалом, и сберечь его до вашего возвращения в Камарг.

— А я думал, что ты вор! — повинился Хоукмун. — Прости меня.

— Но что это за предмет? — спросил граф Брасс.

— Одна старинная машина, — ответил рыцарь, — построенная одними из самых мудрых ученых, какие только существовали на Земле.

— Оружие?

— Нет. Это изобретение способно сворачивать целые пласты времени и пространства, перенося их в другие измерения. Пока существует машина, эффект длится, но если по какой-то несчастной случайности она будет повреждена, то свернутый пласт тотчас же вернется на прежнее место.

— А как она работает? — Хоукмун вдруг осознал, что не имеет ни малейшего понятия о том, как пользоваться этим подарком.

— Объяснить это трудно, вы просто не знаете слов, какие мне пришлось бы произнести, — покачал головой Воин из гагата-и-золота. — Однако Райнал в числе прочего научил меня управлять ею, и я смогу ее запустить.

— Но чего ради? — удивился Д’Аверк. — Отправить надоедливого барона и его солдат в какое-нибудь небытие, чтобы они больше не докучали нам?

— Нет. Я объясню…

Двери с грохотом распахнулись, в зал ввалился запыхавшийся солдат.

— Правитель, — прокричал он, адресуя свои вести графу Брассу, — барон Мелиадус пришел под белым флагом. Он просит переговоров у городской стены.

— Мне нечего ему сказать, — отрезал граф Брасс.

— Он говорит, что намерен атаковать ночью. Что уже через час снесет городские стены, ему прибыло пополнение. И еще говорит, если ты добровольно сдашься ему вместе с дочерью, Хоукмуном и Д’Аверком, он проявит милосердие к оставшимся.

Лорд-хранитель Камарга на мгновение задумался, но тут вмешался Хоукмун:

— Нет смысла даже размышлять о подобном соглашении, граф. Мы оба знаем о предательской сущности барона. Он лишь ищет способ облегчить себе победу.

Граф Брасс вздохнул.

— Но если он сказал правду, то я не сомневаюсь, что укрепления действительно не задержат его надолго, и все мы погибнем.

— По крайней мере, с честью, — заметил Д’Аверк.

— Да, — подтвердил граф Брасс с сардонической улыбкой. — По крайней мере, с честью. — Он обернулся к гонцу. — Передай барону Мелиадусу, что мы все равно не хотим с ним говорить.

Гонец поклонился.

— Передам, мой господин. — Он вышел из зала.

— Нам лучше вернуться на стены. — Граф Брасс устало поднялся из своего кресла, и в этот момент вошла Иссельда.

— О, папа, Дориан, вы живы!

Хоукмун обнял ее.

— Но сейчас нам придется вернуться на стены, — проговорил он мягко. — Мелиадус готовит новую атаку.

— Подождите, — попросил Воин из гагата-и-золота. — Я ведь еще не изложил вам свой план.

Глава двенадцатая

Уход в никуда

Барон Мелиадус усмехнулся, выслушав ответ.

— Прекрасно, — сказал он своим заместителям, — значит, сровняем город с землей и захватим живыми как можно больше жителей, чтобы как следует повеселиться в день победы. — Он развернул лошадь в ту сторону, где его дожидались свежие войска. — В атаку, — приказал он.

Он видел огонь на городских стенах, силуэты нескольких солдат, замерших в ожидании атаки. Он ласкал взглядом изящный абрис замка, который еще недавно так хорошо защищал город внизу, и смеялся. В сердце разливалось тепло: об этой победе он мечтал с того часа, как его изгнали отсюда два года назад.

И вот теперь его войска почти достигли стен замка… барон уже собирался подъехать ближе, чтобы не упустить ни единой подробности предстоящего сражения, но внезапно нахмурился. Что-то шло не так. Как будто перед глазами на миг мелькнула какая-то пелена, искажая и без того неверный свет: очертания города и замка заметно заколыхались, вызывая тревогу.

Он сдвинул маску и потер глаза, потом посмотрел еще раз.

Силуэт замка Брасс и крепости Эг-Морт, кажется, засветился — сначала розовым, затем светло-красным с переходом в багровый, и у барона Мелиадуса зашумело в голове. Он облизнул пересохшие губы, испугавшись за свое умственное здоровье.

Наступавшее войско замерло, солдаты бормотали что-то себе под нос, пятясь от своей цели. Целый город, холм и крепость озарились новым, теперь уже синим огнем, который начал блекнуть и вскоре исчез совсем, а вместе с ним — и замок Брасс, и крепость Эг-Морт. Налетел дикий ветер, качнувший барона Мелиадуса в седле.

— Стража! Что случилось?

— Город… п-просто исчез, милорд, — прозвучал испуганный голос.

— Исчез! Невозможно. Как это целый город с холмом могли исчезнуть? Они всё еще здесь. Должно быть, какой-то экран подняли вокруг крепости.

Барон Мелиадус бешено понесся туда, где были городские стены, ожидая наткнуться на преграду, но ничто не мешало ему, и лошадь лишь месила грязную землю, которую как будто недавно вспахали.

— Они сбежали от меня! — взвыл гранбретанец. — Но как? Что за наука им помогла? Как они могут владеть силой большей, чем есть у меня?

Войска начали возвращаться, некоторые солдаты явно раздумывали о побеге. Но барон Мелиадус, напротив, сошел с лошади и раскинул руки, силясь нащупать стены исчезнувшего города. Он визжал от ярости и рыдал от бессильной злобы, пока наконец не упал в грязь на колени и принялся потрясать кулаками, грозя тому месту, где недавно стоял замок Брасс.

— Я найду тебя, Хоукмун, тебя и твоих друзей! Я брошу все силы Гранбретани на поиски. И я последую за тобой, если придется, в любое место, куда бы ты ни сбежал, будь то на Земле или за ее пределами, и ты познаешь мою месть. Клянусь Рунным посохом, я сделаю это!

Тут он поднял голову, заслышав топот лошадей, пронесшихся мимо, и в этот миг ему померещился всадник в доспехе из гагата и золота, в воздухе разлился язвительный призрачный смех, а потом исчез и он.

Барон Мелиадус поднялся с колен и огляделся, высматривая свою лошадь.

— Ну, Хоукмун, — скрежетал он сквозь стиснутые зубы. — Ну, Хоукмун, тебе не скрыться!

Он снова поклялся Рунным посохом, как и тем роковым утром два года назад. Тогда клятва начертила новый узор в истории. Второй зарок закрепил этот узор, во благо то ли самому Мелиадусу, то ли Хоукмуну, и сделал судьбы всех чуть более определенными.

Барон нашел свою лошадь и вернулся в лагерь. Завтра он отправится в Гранбретань, в лабиринты лабораторий ордена Змеи. Рано или поздно он непременно отыщет дорогу в исчезнувший замок Брасс.

Иссельда с изумлением глядела в окно, лицо ее светилось радостью. Хоукмун улыбался ей, прижимая к себе.

У них за спиной граф Брасс кашлянул и произнес:

— Сказать правду, дети мои, я немного беспокоюсь из-за всей этой… науки. Где, по словам того человека, мы оказались?

— В другом Камарге, — повторила Иссельда.

Вид за окном был подернут туманом. Хотя город и холм остались вполне материальными, все прочее — нет. За пределами холма все словно пронизывало синее свечение, повсюду виднелись блестящие заводи и колышущийся камыш, но краски несколько изменились: это были уже не просто зеленый или желтый, а все цвета радуги, лишенные материальности самого замка.

— Он сказал, можно изучать местность вокруг, — заметил Хоукмун. — Так что, наверное, она более осязаема, чем кажется.

Д’Аверк кашлянул.

— Я уж лучше останусь здесь или в городе. Что скажешь, Оладан?

Тот усмехнулся.

— И я тоже. Во всяком случае, пока не привыкну немного.

— Ага, и я. — Граф Брасс засмеялся. — Значит, спасены? И наш народ тоже. Есть за что благодарить.

— Да, — задумчиво протянул Боженталь. — Но нельзя недооценивать научный прогресс Гранбретани. Если есть способ последовать за нами сюда, они отыщут его, уж не сомневайтесь.

Хоукмун кивнул.

— Ты прав, Боженталь. — Он указал на подарок Райнала, лежавший посреди пустого обеденного стола и испускавший то же самое бледно-синее свечение, какое они видели за окном. — Мы должны хранить его в самом надежном месте. Помните, что сказал Воин из гагата-и-золота — если кристалл сломать, мы снова окажемся в своем времени и пространстве.

Боженталь подошел к машине и осторожно поднял ее.

— Я позабочусь о его безопасности.

Когда он вышел, Хоукмун снова повернулся к окну, поглаживая Красный Амулет.

— Воин обещал, что вернется с сообщением и с заданием для меня. Теперь я нисколько не сомневаюсь, что действительно служу Рунному посоху, и, когда Воин вернется, мне придется покинуть замок Брасс, оставить эту безопасную гавань и вернуться в мир. Иссельда, прошу тебя, будь к этому готова.

— Давай пока не будем об этом, — покачала головой она, — лучше отпразднуем нашу свадьбу.

— Да, действительно, — улыбнулся он.

Дориан Хоукмун не мог совершенно избавиться от осознания, что где-то там, отделенный от них непрочной преградой иного времени, продолжает существовать мир, которому по-прежнему угрожает Темная Империя. Молодой герцог был признателен судьбе за эту передышку, за время, которое он проведет со своей возлюбленной, но знал, что скоро ему предстоит вернуться и снова вступить в схватку с Темной Империей, каким бы неравным ни казался этот бой.

Но сейчас… сейчас он был счастлив.

Конец второй книги

Третья книга Хоукмуна

Меч Рассвета

Посвящается Эду и Ли Брэкетт Гамильтон

Часть первая

Когда воплощение Вечного Воителя по имени Дориан Хоукмун, последний герцог Кёльнский, вырвал Красный Амулет из рук Безумного бога и могущественный талисман начал служить ему, он вместе с Гюйамом Д’Аверком, горцем Оладаном и своей невестой Иссельдой вернулся в Камарг, где граф Брасс, отец Иссельды, и их друг философ Боженталь во главе всего народа сдерживали натиск орд Темной Империи под предводительством давнего врага Хоукмуна, барона Мелиадуса Кройденского.

Ибо столь сильной стала Темная Империя, что угрожала даже существованию хорошо защищенного Камарга. Если бы Камарг пал, Мелиадус схватил бы Иссельду и поработил всех остальных, превратив Камарг в выжженную пустыню. Лишь благодаря могучей силе одной древней машины, подаренной призрачным народом, удалось свернуть само время и пространство и спастись, переместившись в иное измерение Земли.

И там нашли они убежище. Пристанище в каком-то ином Камарге, где не существовало зла и ужасов Гранбретани. Однако они знали, что, если машина с кристаллом будет уничтожена, их вышвырнет обратно в хаос их собственного времени и пространства.

Пока что они жили, радуясь спасению, однако Хоукмун все чаще поглядывал на свой меч, гадая о судьбе собственного мира…

Полная история Рунного посоха

Глава первая

Последний город

Угрюмые всадники пришпорили боевых коней, поднимаясь по глинистому склону холма и выкашливая из легких густой черный дым, наползавший из долины.

Стоял вечер, и гротескные тени ездоков вытягивались в свете закатного солнца. В сумерках казалось, будто на конях скачут гигантские чудовища со звериными мордами.

Каждый всадник вез с собой потрепанное в битве знамя, на каждом красовался огромный шлем в виде головы животного из украшенного драгоценными камнями металла. На каждом был помятый в бою тяжелый доспех из стали, меди и серебра с эмблемой владельца, а в правой руке каждый всадник сжимал оружие, покрытое запекшейся кровью сотен невинных людей.

Шесть седоков достигли вершины холма, остановили храпящих коней, воткнули в землю знамена, и они затрепетали на жарком ветру из долины, словно крылья хищных птиц.

Шлем-маска в форме волчьей головы развернулась к маске мухи, обезьяна поглядела на козла, а крыса, кажется, с торжеством ухмыльнулась гончей. Твари Темной Империи — военачальники, стоящие во главе тысячных армий, — обратили взор на долину, на море за холмами, потом снова взглянули на пылающий внизу город, откуда доносились стоны замученных и умирающих.

Солнце село, спустилась ночь, и пламя в городе разгорелось ярче, играя на темном металле масок гранбретанских лордов.

— Итак, господа, — проговорил барон Мелиадус, Великий коннетабль ордена Волка и командующий армией завоевателей, и его глубокий, звучный голос зарокотал внутри огромной маски, — итак, мы завоевали всю Европу.

Майгель Хольст, похожий на скелет эрцгерцог Лондры, глава ордена Козла, ветеран битвы при Камарге, из которой он с трудом вышел живым, засмеялся.

— Именно, всю Европу! Не осталось ни дюйма, который не принадлежал бы нам. А теперь и громадные территории на Востоке тоже наши.

Козлиный шлем довольно закивал, рубиновые глаза, в которых отразился свет пожара, зловеще вспыхнули.

— Уже скоро, — радостно прорычал Адаз Промп, мастер ордена Гончей, — совсем скоро мир будет наш. Весь!

Бароны Гранбретани, хозяева континента, тактики и воины исключительной храбрости и мастерства, не боящиеся смерти люди с черной душой и больным разумом, которые ненавидели всё, что не подвержено гниению, обладая силой, лишенной морали и справедливости, угрюмо радовались, наблюдая, как последний город Европы, оказавший им сопротивление, превращается в руины и умирает. Это был древний город. Когда-то он назывался Афинами.

— Весь, — сказал Джерек Нанкенсин, военачальник ордена Мухи, — кроме сокрытого Камарга…

И тогда барон Мелиадус утратил всю свою веселость и едва не замахнулся на товарища, такого же полководца, как и он сам.

Украшенная драгоценностями маска Джерека Нанкенсина чуть развернулась: он взглянул на Мелиадуса, и голос, зазвучавший из-под маски, был полон ехидства:

— Разве недостаточно того, что ты прогнал их прочь, господин барон?

— Нет, — прорычал Волк, предводитель Волков. — Недостаточно.

— Они никак нам не угрожают, — буркнул барон Бренал Фарну из-под крысиной маски. — Наши ученые установили, что они существуют в некоем измерении за пределами Земли, в каком-то ином времени и пространстве. Мы не можем добраться до них, а они не могут добраться до нас. Так будем же праздновать победу, не портя себе настроение мыслями о Хоукмуне и графе Брассе…

— Не могу!

— Или ты не можешь позабыть иное имя, мой брат барон? — насмешничал Джерек Нанкенсин над человеком, который не раз становился его соперником в любовных похождениях в Лондре. — Имя прелестницы Иссельды? Неужели это любовь движет тобой, мой господин? Это сладкое чувство?

Мгновение Волк ничего не отвечал, лишь рука сильнее сжала меч, словно в гневе. Затем раздался звучный, мелодичный голос, вновь обретший сдержанность и едва ли не легкомысленный:

— Месть, барон Джерек Нанкенсин, вот что мною движет…

— Как ты предан своему делу, барон… — сухо проговорил Джерек Нанкенсин.

Мелиадус вдруг убрал меч в ножны и, протянув руку к знамени, выдернул его из земли.

— Они нанесли оскорбление нашему королю-императору, нашей земле… и мне лично. С девчонкой я поступлю по своему усмотрению, но милости она от меня не дождется, мною движут вовсе не нежные чувства…

— Ну разумеется, — пробормотал Джерек Нанкенсин несколько покровительственным тоном.

— …что до остальных, с ними я тоже поступлю по своему усмотрению — в подземельях Лондры. Дориан Хоукмун, граф Брасс, философ Боженталь, Оладан, недочеловек из Булгарских гор, и этот предатель Гюйам Д’Аверк — все они будут мучиться не один год. Я поклялся Рунным посохом!

Позади раздался какой-то шум. Всадники обернулись, вглядываясь, и в мерцающем свете пожара увидели закрытый паланкин, который тащила на холм дюжина афинских рабов, прикованных цепями к шестам. В паланкине раскинулся чуждый условностям Шенегар Тротт, граф Сассекский. Граф Шенегар пренебрегал даже ношением традиционной маски-шлема, а если все-таки надевал, то лишь серебряную, которая напоминала карикатурное изображение его собственного лица и ненамного превышала размеры головы.

Граф не принадлежал ни к одному из орденов, и король-император, и все придворные терпели Шенегара из-за его несметных богатств и почти нечеловеческой храбрости в бою — однако внешне, в изукрашенном драгоценными камнями платье и со своими вальяжными манерами, Шенегар производил впечатление полного идиота. Он пользовался безоговорочным доверием короля-императора Хуона, даже большим, чем сам барон Мелиадус (так уж вышло), потому что его советы всегда были великолепны. Шенегар Тротт успел услышать обрывок разговора и теперь произнес благодушно:

— Какая опасная клятва, господин барон. Одна из тех, что обязательно аукнется тому, кто ее произнес…

— Я клялся, понимая это, — ответил Мелиадус. — И я найду их, граф Шенегар, не беспокойся.

— Господа, я пришел напомнить вам, — продолжал Шенегар Тротт, — что наш король-император сгорает от нетерпения увидеть нас и услышать доклад о том, что вся Европа теперь его собственность.

— Я немедленно отправляюсь в Лондру, — сказал Мелиадус. — Там я посоветуюсь с магами-учеными и найду способ добраться до своих врагов. Прощайте, господа.

Он взялся за поводья, развернул коня и помчался галопом вниз с холма, провожаемый взглядами товарищей.

Звериные шлемы сошлись в кружок в свете пожара.

— Такая узость мысли может погубить всех нас, — прошептал один шлем.

— Подумаешь, — хихикнул Шенегар Тротт. — В нас и без того всё уже погублено…

В ответ ему из-под украшенных каменьями масок раздался раскатистый хохот. То был смех безумцев, в котором слышалась ненависть не только ко всему миру, но даже к самим себе.

Ибо в том и заключалась сила лордов Темной Империи — они не ценили ничего на земле, ни единого человеческого качества, ничего ни в себе, ни помимо себя. Завоевывать и сеять разрушение, страх, муку — вот их главная забава, способ скоротать время, пока крутится веретено жизни. Для них война была всего лишь лучшим средством от томления духа…

Глава вторая

Танец фламинго

На заре, когда стаи алых фламинго поднимались со своих гнезд среди камыша и взмывали в небо в причудливом ритуальном танце, граф Брасс обычно стоял на краю болота и глядел на темные заводи странной формы и на желтоватые островки, казавшиеся ему иероглифами какого-то примитивного языка.

Онтологические откровения, возможно, таившиеся в этих узорах, неизменно занимали его разум, и в последнее время он изучал птиц, камыши и лагуны, силясь подобрать ключ к этому зашифрованному ландшафту.

Ландшафт, как он считал, был закодирован. В нем могли найтись решения дилемм, которые он и сам с трудом формулировал, например, ему бы вдруг открылось всё, что необходимо знать о нарастающей угрозе, которая, как он предчувствовал, вот-вот настигнет его и физически, и психически.

Солнце встало, заиграв на воде бледным светом, граф Брасс услышал какой-то шум, обернулся и увидел свою дочь Иссельду, златовласую мадонну лагун, почти нереальную в струящемся голубом одеянии. Она скакала на белой рогатой камаргской лошади без седла, загадочно улыбаясь, как будто тоже знала тайну, какую он не в силах был даже представить себе до конца.

Граф Брасс решил избежать встречи и спешно отступил от берега, но Иссельда была уже близко и махала ему.

— Отец, как ты рано! И уже не в первый раз.

Граф Брасс кивнул и снова отвернулся, чтобы созерцать воды и камыши; он резко поднял взгляд на танцующих птиц, как будто надеясь застать их врасплох или же интуитивно разгадать секрет их странного, почти безумного круженья.

Иссельда спешилась и уже стояла рядом с ним.

— Это не наши фламинго, — сказала она. — Но все равно так похожи. Что ты видишь?

Граф Брасс пожал плечами и улыбнулся дочери.

— Ничего. Где Хоукмун?

— В замке. Он все еще спит.

Граф Брасс буркнул что-то, сложил вместе крупные ладони, словно в безнадежной молитве, все еще прислушиваясь к хлопанью огромных крыльев над головой. Затем успокоился, взял дочь за руку и повел по берегу лагуны.

— Как красиво, — едва слышно проговорила она. — Восход…

Граф Брасс нетерпеливо махнул рукой.

— Ты не понимаешь… — начал он, но осекся.

Он знал, что она не видит этот ландшафт таким, каким видит он. Как-то раз он попытался ей описать, но она быстро утратила интерес и даже не постаралась вникнуть в смысл узоров, которые он наблюдал повсеместно: в воде, камышах и деревьях, в жизни животного мира, такого же разнообразного в нынешнем Камарге, как и в Камарге из прошлого.

Для графа в этом заключалась квинтэссенция порядка, а для Иссельды всего лишь приятное глазу зрелище, нечто «красивое», побуждающее любоваться «дикой жизнью».

Только Боженталь, поэт и философ, его старинный друг, примерно представлял себе, о чем толкует граф, но даже Боженталь был уверен, что это отражает не природу окружающего ландшафта, а удивительную природу разума самого графа Брасса.

— Ты измучен, сбит с толку, — обычно говорил Боженталь. — Механизм, упорядочивающий восприятие мира мозгом, работает с перегрузом, и потому ты видишь закономерность в окружающей действительности, но это проистекает лишь из твоей собственной усталости и тревоги…

Граф Брасс хмуро отмахивался от его доводов, облачался в медный доспех и снова уезжал кататься в одиночестве, расстраивая родных и друзей. Он много времени проводил, изучая этот новый Камарг, который был так похож на его собственный — не считая отсутствия признаков существования здесь прежде людей.

— Он человек действия, как и я, — говорил в таких случаях Дориан Хоукмун, муж Иссельды. — Боюсь, его разум обращен внутрь себя, потому что силится отыскать задачу, которую можно было бы потом решать.

— Подлинные задачи кажутся неразрешимыми, — отзывался Боженталь, и на этом разговор угасал, потому что Хоукмун тоже погружался в себя, опустив руку на эфес меча.

Напряженная атмосфера ощущалась в замке Брасс и даже в деревне внизу, потому что народ беспокоился: хотя все радовались избавлению от ужасов Темной Империи, никто не знал, навсегда ли они пришли в эти земли, так сильно похожие на те, которые оставили. Поначалу, сразу после перемещения, эти края казались некой вариацией Камарга, окрашенного во все цвета радуги, но постепенно краски изменились, став более естественными, как будто воспоминания людей повлияли на ландшафт, и теперь отличий почти не осталось. Здесь бродили табуны рогатых коней и стада белых быков, которых можно было приручать, летали алые фламинго, которых можно было дрессировать, превращая в ездовых птиц, однако в глубине души у крестьян затаился страх, что Темная Империя каким-то образом отыщет способ добраться до них.

Хоукмуна и графа Брасса — наверное, даже Д’Аверка, Боженталя и Оладана — эта мысль не особенно пугала. Бывали моменты, когда им даже хотелось нападения из оставленного ими мира.

Но если граф Брасс изучал пейзаж и силился разгадать его тайны, то Дориан Хоукмун во весь опор скакал по тропинкам вдоль лагуны в поисках врага, распугивая по дороге стада быков и лошадей, заставляя фламинго с шумом взмывать в небо.

Однажды днем, когда он возвращался на взмыленной лошади из очередной вылазки на берег фиалкового моря (морю и земле, кажется, не было конца и краю), он увидел, как фламинго кружат в небе, поднимаясь по спирали вместе с воздушными потоками, а затем снова снижаясь. День стоял в разгаре, а фламинго обычно танцуют на рассвете. Кажется, что-то потревожило гигантских птиц, и Хоукмун решил выяснить причину.

Он погнал лошадь по извилистой тропинке через болота, пока не оказался прямо под птичьей стаей, и увидел, что фламинго кружат над маленьким островком, скрытым высокими камышами. Он напряженно всматривался в островок, и ему казалось, что в камышах мелькает что-то красное, похожее на человеческую одежду.

Сначала Хоукмун подумал, что кто-то из крестьян охотится на уток, но понял, что, будь это так, крестьянин обязательно крикнул бы ему — хотя бы махнул рукой, чтобы он не спугнул дичь.

Озадаченный, Хоукмун заставил лошадь шагнуть в воду, они доплыли до островка и выбрались на топкую почву. Лошадь на ходу раздвинула камыш мощным корпусом, и Хоукмун снова увидел промельк чего-то красного, уверенный теперь, что там человек.

— Стой! — крикнул он. — Кто ты?

Ответа он не получил. Вместо этого камыши заволновались, как будто человек пустился наутек.

— Ты кто такой? — прокричал Хоукмун, и тут его осенило, что Темная Империя наконец-то прорвалась, что в камышах затаились солдаты, готовые атаковать замок Брасс.

Он рванулся через заросли, преследуя беглеца в красной куртке, которого теперь отчетливо видел — тот бросился в лагуну и поплыл к берегу.

— Стой! — крикнул Хоукмун, но тот удалялся.

Лошадь Хоукмуна снова вошла в воду и поплыла, взбивая белую пену. Беглец уже выбирался на противоположный берег, он бросил взгляд назад, увидел, что Хоукмун почти нагнал его, и тогда он развернулся и выхватил блестящий тонкий меч удивительной длины.

Но Хоукмуна поразил вовсе не меч — ему показалось, что у этого человека нет лица! Голова с длинными светлыми волосами, покрытыми грязью, была лишена черт. Хоукмун охнул, выдергивая из ножен клинок. Может, это какой-то диковинный обитатель здешнего мира?

Пока лошадь выбиралась на берег, Хоукмун выпрыгнул из седла, держа меч наготове, встал, широко расставив ноги, и развернулся к странному противнику, а потом вдруг рассмеялся, поняв, в чем дело. На человеке была маска из тонкой кожи, с такими узкими отверстиями для рта и глаз, что рассмотреть их издалека не представлялось возможным.

— Ты чего смеешься? — спросил человек в маске резким голосом, выставив перед собой меч. — Нечего тебе смеяться, приятель, ведь ты вот-вот умрешь.

— Ты кто такой? — спросил Хоукмун. — Пока что я знаю только, что передо мной хвастун.

— Я владею мечом лучше тебя, — заявил незнакомец. — У тебя лучший противник из возможных.

— Сожалею, но не могу без доказательств принять на веру твои слова, — с улыбкой отозвался Хоукмун. — Между прочим, как так получилось, что такой виртуоз клинка так плохо одет?

Кончиком меча он указал на залатанную красную куртку противника, брюки и сапоги из растрескавшейся кожи. Даже блестящий меч у него не имел ножен, а висел на веревочной петле, привязанной к поясу, где так же болтался пухлый кошель. Пальцы чужака унизывали кольца со стекляшками вместо настоящих камней, а кожа на теле выглядела серой и нездоровой. Сам он был высок, но тощ: судя по виду, страдал от недоедания.

— Наверное, ты нищий, — насмехался Хоукмун. — Где ты украл меч, нищий?

Он удивленно ахнул, когда чужак сделал стремительный выпад, а затем отдернул клинок. Движение было невероятно быстрым, и Хоукмун ощутил укол на щеке, поднес руку к лицу и понял, что из ранки идет кровь.

— Мне что, проткнуть тебя насквозь? — фыркнул незнакомец. — Положи меч и признай себя моим пленником!

Хоукмун захохотал, по-настоящему довольный.

— Господи! Наконец-то достойный противник. Ты не представляешь, как я рад встрече, друг. Я уже вечность не слышал звона клинков! — И с этими словами он бросился на чужака в маске.

Его противник ловко парировал удар, каким-то образом успев перейти в нападение, и Хоукмуну едва удалось прикрыться. Ноги накрепко увязли в болотистой почве, и никто из соперников ни на дюйм не сдвинулся с места, оба фехтовали умело и хладнокровно, и каждый признавал в другом истинного мастера клинка.

Они сражались час, совершенно на равных, ни один не нанес и не получил ран, и Хоукмун решил переменить тактику, постепенно отступая по берегу к воде.

Решив, что Хоукмун слабеет, человек в маске, кажется, преисполнился самоуверенности, и его меч замелькал еще быстрее, так что Хоукмуну пришлось собрать все силы, чтобы отражать удары.

Затем Хоукмун сделал вид, что поскользнулся в грязи, и упал на одно колено. Противник прыгнул вперед, чтобы нанести удар, Хоукмун проворно развернул клинок и плашмя ударил чужака по запястью. Тот вскрикнул, и меч выпал из его руки. Хоукмун быстро вскочил, наступил на меч незнакомца, приставив свой клинок к его горлу.

— Такой прием недостоин подлинного мечника, — пробурчал человек в маске.

— Меня быстро одолевает скука, — пояснил Хоукмун. — Мне надоела эта игра.

— Ну, и что дальше?

— Как тебя зовут? — потребовал ответа Хоукмун. — Сначала я узнаю это, потом рассмотрю твое лицо, затем выясню, что ты здесь делаешь, а уж после — и это самое главное — спрошу, как ты пробрался сюда.

— Мое имя ты должен знать, — сказал человек с неприкрытой гордостью. — Я Элвереца Тоцер.

— Действительно, знаю! — с удивлением воскликнул герцог Кёльнский.

Глава третья

Элвереца Тоцер

Уж Элверецу Тоцера Хоукмун никак не ожидал увидеть. Сказал бы ему кто-нибудь, что его ждет встреча с величайшим драматургом Гранбретани, писателем, чьими произведениями восхищаются по всей Европе даже те, кто в целом ненавидит Гранбретань! Об авторе «Короля Сталина», «Трагедии Катины и Карны», «Последнего из Блардуров», «Анналы», «Чершилы и Адульфа», «Комедии стали» и многих других пьес в последнее время было почти не слышно, но Хоукмун решил, что это из-за войны. Он-то думал, что Тоцер должен носить богатое платье, быть уверенным в себе, полным достоинства и благоразумия. Вместо этого он наблюдал человека, который лучше владел мечом, чем словом, человека тщеславного, какого-то дурня и задаваку, наряженного в обноски.

Подгоняя Тоцера мечом по болотным тропкам в сторону замка Брасс, Хоукмун размышлял об очевидном парадоксе. Не солгал ли этот тип? А если так, то почему из всех имен он выбрал имя знаменитого драматурга?

Тоцер шагал вперед, явно нисколько не смущенный таким поворотом судьбы, и даже что-то весело насвистывал.

Хоукмун притормозил.

— Подожди-ка минутку, — сказал он, подбирая поводья лошади, которая шла за ним.

Тоцер обернулся. Он все еще был в маске. Хоукмун так изумился, услышав его имя, что позабыл приказать Тоцеру открыть лицо.

— Что ж, — заметил Тоцер, оглядываясь по сторонам. — Чудесное место, хоть и безлюдное, насколько я могу судить.

— Угу, — отозвался Хоукмун невозмутимо. — Точно… — Он указал на лошадь. — Думаю, мы сейчас прокатимся. В одном седле, мастер Тоцер.

Тоцер вскочил верхом, и Хоукмун последовал его примеру, взяв поводья и пустив лошадь в легкий галоп.

Они ехали так, пока не оказались у городских ворот, миновали их и медленно двинулись по извилистым улицам, а потом вверх по крутой дороге, к стенам замка Брасс.

Спешившись во дворе, Хоукмун передал лошадь конюху и указал спутнику на дверь, которая вела в главный зал замка.

— Сюда, пожалуйста, — сказал он Тоцеру.

Чуть пожав плечами, Тоцер неторопливо вошел и поклонился двум мужчинам, стоявшим у огромного камина, пламя которого играло на стенах зала. Хоукмун кивнул им.

— Доброе утро, сэр Боженталь… Д’Аверк. Я захватил пленника…

— Это я вижу, — сказал Д’Аверк, его худощавое, красивое лицо оживилось, на нем отразилось любопытство. — Неужели солдаты Гранбретани снова у наших ворот?

— Только он один, насколько я могу судить, — ответил Хоукмун. — Он утверждает, что он Элвереца Тоцер…

— В самом деле? — В обычно спокойном взгляде Боженталя отразился интерес. — Автор «Чершилы и Адульфа»? Верится с трудом.

Тонкая рука Тоцера потянулась к маске, он дернул за удерживавшие ее шнурки.

— Я знаю вас, сэр, — сказал он. — Мы встречались лет десять назад, когда я приезжал со своей пьесой в Малагу.

— Помню тот раз. Мы обсуждали ваши только что опубликованные стихи, которые вызывали мое восхищение. — Боженталь покачал головой. — Вы действительно Элвереца Тоцер, но…

Маска опустилась, явив взглядам изможденное, нервное лицо; жидкая борода не скрывала безвольного, скошенного подбородка. Самой выдающейся чертой физиономии Тоцера оказался длинный, тонкий нос. Кожа у него была нездоровая, со следами оспы.

— И это лицо я помню, хотя тогда оно было несколько круглее. Умоляю вас, расскажите, — что с вами случилось, сэр? — тихим голосом попросил Боженталь. — Вы беженец, который спасается от соотечественников?

— Ах, — вздохнул Тоцер, бросая на Боженталя оценивающий взгляд. — Возможно. Не пропустить ли нам по стаканчику вина, сэр? Боюсь, после поединка с вашим задиристым другом меня мучает жажда.

— Что? — воскликнул Д’Аверк. — Так вы сражались?

— Дрались насмерть, — угрюмо подтвердил Хоукмун. — У меня ощущение, что мастер Тоцер явился к нам в Камарг не по ошибке. Я обнаружил его, когда он прятался в камышах на южной оконечности лагуны. Думаю, он шпион.

— Но с чего бы Элвереце Тоцеру, величайшему в мире драматургу, становиться шпионом? — Тоцер произнес эту фразу надменным тоном, но прозвучала она как-то неубедительно.

Боженталь закусил губу и позвонил в колокольчик, вызывая прислугу.

— Это уж вы нам скажите, сэр, — проговорил Гюйам Д’Аверк с насмешкой. Он нарочито закашлялся. — Прошу прощения — кажется, небольшая простуда. В замке полно сквозняков…

— Вот бы и меня просквозило, — сказал Тоцер, — чтобы пропустить глоточек горячительного. — Он выжидающе смотрел на них. — Горячительное, чтобы позабыть о сквозняке, если вы меня понимаете. Глоточек…

— Да-да, — торопливо проговорил Боженталь и повернулся к вошедшему слуге. — Кувшин вина для нашего гостя, — потребовал он. — Что будете есть, мастер Тоцер?

— Вкусил бы хлеба Бабела и мяса Марахана… — мечтательно произнес Тоцер. — Ведь те плоды, что запасают дурни, всего лишь…

— Вам сыру мы предложим в этот час, — саркастически перебил Д’Аверк.

— «Аннала», акт четвертый, сцена пятая, — сообщил Тоцер. — А вы помните всю сцену?

— Помню, — кивнул Д’Аверк. — Мне всегда казалось, что этот отрывок слабее всего остального.

— Тоньше, — небрежно отмахнулся Тоцер. — Тоньше.

Слуга вернулся с вином, и Тоцер налил себе в кубок щедрую порцию.

— Проблемы литературы, — сказал он, — не всегда очевидны толпе обывателей. Пройдет лет сто, и люди будут считать последний акт «Анналы» всего лишь, как утверждают недалекие критики, написанным поспешно, продуманным слабо, тогда как на самом деле вся конструкция…

— Я тоже считаю себя в какой-то мере писателем, — сказал Боженталь, — но, должен признаться, я не вижу тут утонченности… Может быть, вы объясните.

— В другой раз, — сказал им Тоцер, беззаботно взмахнув рукой. Он выпил вино и снова налил себе полный кубок.

— Между прочим, — твердо произнес Хоукмун, — может, объясните свое присутствие в Камарге. Все-таки мы считали себя надежно защищенными, но теперь…

— Вы по-прежнему надежно защищены, не бойтесь, — сказал Тоцер. — Впрочем, не от меня. Силой своего разума я сумел проникнуть сюда.

Д’Аверк скептически потер подбородок.

— Силой вашего… разума? Как это?

— Древнее учение, которое мне преподавал мастер-философ, обитающий в тайной долине Йеля… — Тоцер рыгнул и налил еще вина.

— Йель — это ведь юго-западная провинция Гранбретани? — уточнил Боженталь.

— Да. Далекая, почти необитаемая местность, населенная немногочисленными варварами с темной кожей, которые живут в ямах. После того как моя пьеса «Чершила и Адульф» вызвала неудовольствие определенных кругов при дворе, я рассудил, что будет разумно удалиться туда на время, оставив врагам свои пожитки, сбережения и любовниц, которых я не взял с собой. Что я смыслю в грязной политике? Откуда мне было знать, что в некоторых эпизодах пьесы увидят изображение интриг, ведущихся в тот момент во дворце?

— Так вы впали в немилость? — уточнил Хоукмун, пристально глядя на Тоцера. Эта история могла оказаться частью большого обмана.

— Хуже того — едва не лишился жизни. Но и сельский быт едва не прикончил меня…

— Вы встретили философа, который научил вас путешествовать по другим измерениям? И отправились сюда в поисках убежища? — Хоукмун внимательно следил за реакцией Тоцера на эти вопросы.

— Нет… ах, да… — ответил драматург. — Скажем так, я не вполне точно знал, куда отправляюсь…

— Подозреваю, вас отправил сюда король-император Хуон, чтобы уничтожить нас, — сказал Хоукмун. — Я думаю, мастер Тоцер, что вы лжете нам.

— Лгу? Да что есть ложь? Что есть правда? — Тоцер пьяно улыбнулся Хоукмуну, а потом икнул.

— Правда, — многозначительно проговорил Хоукмун, — это грубая петля на вашей шее. Полагаю, придется вас повесить.

Он указал на тусклый черный камень у себя во лбу.

— Я не понаслышке знаком с фокусами Темной Империи. Слишком часто я становился ее жертвой, чтобы снова купиться на обман. — Он обвел взглядом остальных. — Мое мнение: следует повесить его немедленно.

— Но откуда нам знать, что он не единственный, кто может сюда попасть? — рассудительно спросил Д’Аверк. — Не стоит слишком спешить, Хоукмун.

— Я единственный такой, клянусь! — Тоцер теперь занервничал. — Признаю, добрый сэр, что меня вынудили отправиться сюда. Выбор был такой: либо сюда, либо сгнить в катакомбах под Великим Дворцом. Овладев секретами старика философа, я вернулся в Лондру, решив, что моего влияния хватит, чтобы договориться с теми придворными, которые меня невзлюбили. Я всего-то и хотел вернуть себе прежнее положение и знать, что у меня есть публика, для которой снова можно писать. Однако, когда я рассказал о своем новоприобретенном умении, мне немедленно пригрозили, что убьют, если я не отправлюсь сюда и не разведаю, каким способом вы попали в это измерение… и вот я отправился, и даже с радостью, признаю, — лишь бы спастись от них. Мне не особенно хотелось рисковать жизнью, оскорбляя вас, добрые люди…

— И гранбретанцы никак не обеспечили полного повиновения с вашей стороны? — поинтересовался Хоукмун. — Это странно.

— Сказать по правде, — произнес Тоцер, опуская глаза, — мне кажется, они вообще не поверили в мои возможности. Думаю, они просто хотели проверить, смогу ли я. И когда я согласился и ушел в тот же миг, они, наверное, обалдели.

— Лордам Темной Империи не свойственна подобная непредусмотрительность, — задумчиво проговорил Д’Аверк, морща орлиный нос. — И все же, если вы не завоевали нашего доверия, с чего бы вам завоевать их? Как бы то ни было, я не уверен до конца, что вы говорите правду.

— Вы рассказали им о том старике? — спросил Боженталь. — Значит, они смогут и сами овладеть его секретами!

— Не совсем так, — усмехнулся Тоцер. — Я сказал им, что обрел силу самостоятельно, за месяцы одиноких скитаний.

— Неудивительно, что вас не восприняли всерьез! — улыбнулся Д’Аверк.

Тоцер поглядел оскорбленно и выпил еще вина.

— Мне трудно поверить, что вы проникли сюда одним лишь усилием воли, — признался Боженталь. — Вы уверены, что не прибегали к иным средствам?

— Ни к одному.

— Мне совсем это не нравится, — мрачно сообщил Хоукмун. — Даже если он говорит правду, лорды Гранбретани заинтересуются, откуда у него такие способности, они выяснят, где он побывал, наверняка отыщут того старика, и тогда у них будет способ прийти сюда с войском, и мы будем обречены!

— Воистину тяжелые времена, — проговорил Тоцер, снова наполняя кубок. — Напоминает «Короля Сталина», акт четвертый, сцена вторая. «Суровы дни, суровы люди, и гарь войны разносится по миру!» Ого! У меня было озарение, а я и не понял!

Теперь он окончательно захмелел.

Хоукмун недобро глядел на пьяницу с безвольным подбородком, все еще не в силах поверить, что перед ним великий драматург Тоцер.

— Вижу, вы недоумеваете, почему я в таком плачевном положении, — выговорил Тоцер заплетающимся языком. — Всего лишь эффект от пары строк из «Чершилы и Адульфа», как я уже говорил. О, злобная судьба! Всего пара строк, написанных от души, и вот где я теперь — мне угрожает петля. Вы ведь, без сомнения, помните ту сцену и те строки? «Двор и король, погрязшие в разврате»? Акт первый, сцена первая? Сжальтесь надо мной, господа, не вешайте меня. Великий артист уничтожен собственным могучим гением.

— А тот старик, — заговорил Боженталь. — Как он выглядел? И где именно он жил?

— Тот старик… — Тоцер с усилием глотнул еще вина. — Старик напомнил мне моего Иони из «Комедии стали». Акт второй, сцена шестая…

— Какой он был? — нетерпеливо спросил Хоукмун.

— «Машиной пожранный, свои года он отдал механизму и не заметил, как состарился, служа моторам». Он жил только ради своей науки, видите ли. Он делал кольца… — Тоцер зажал рот рукой.

— Кольца? Что за кольца? — быстро спросил Д’Аверк.

— Боюсь, вам придется меня извинить, — проговорил Тоцер, поднимаясь с деланым достоинством, — однако вино оказалось слишком терпким для моего пустого желудка. Сожалею, но с вашего позволения…

Лицо Тоцера и впрямь позеленело.

— Хорошо, — устало отозвался Боженталь. — Я вас провожу.

— Прежде чем он уйдет, — раздался от двери новый голос, — спросите его о кольце, которое надето у него на среднем пальце левой руки. — Голос звучал немного глуховато и саркастично. Хоукмун сразу его узнал и обернулся.

Тоцер разинул рот, прикрыв кольцо ладонью.

— Что вы об этом знаете? — спросил он. — Кто вы такой?

— Герцог Дориан, присутствующий здесь, — проговорил новый гость, указывая на Хоукмуна, — зовет меня Воином из гагата-и-золота.

Выше любого из присутствующих, полностью скрытый черным с золотом доспехом и шлемом, таинственный воин поднял руку и нацелил закованный в металл палец на Тоцера.

— Отдай это кольцо ему.

— Это простая стекляшка, ничего больше. Оно ничего не стоит…

Д’Аверк сказал:

— Вы упоминали кольца. Так, значит, на самом деле вас перенесло сюда кольцо?

Тоцер все еще колебался, его лицо стало глупым от вина и испуга.

— Говорю же, это простая стекляшка, не имеющая ценности…

— Именем Рунного посоха, повелеваю тебе! — пророкотал воин жутким голосом.

Элвереца Тоцер нервно стянул кольцо с пальца и швырнул его на плитки пола. Д’Аверк наклонился и поднял кольцо, внимательно рассмотрел.

— Это кристалл, — сказал он, — а не стекло. И очень знакомый кристалл…

— Оно вырезано из того же материала, что и прибор, который доставил вас сюда, — пояснил им Воин из гагата-и-золота. Он показал им руку в латной перчатке, и у него на среднем пальце оказалось такое же точно кольцо. — И оно обладает теми же свойствами — способно перемещать человека в иные измерения.

— Так я и думал, — сказал Хоукмун. — Тебя привели сюда вовсе не умственные способности, а кусок кристалла. Вот теперь я точно тебя вздерну! Откуда ты взял кольцо?

— У того человека… у Майгана из Лландара. Клянусь, это правда. У него есть еще кольца, он может сделать новые! — закричал Тоцер. — Умоляю, не вешайте меня. Я расскажу вам, где найти того старика.

— Нам необходимо это выяснить, — задумчиво произнес Боженталь, — потому что мы должны отыскать его раньше, чем это сделают лорды Гранбретани. Мы должны заполучить его со всеми его тайнами — ради нашей безопасности.

— Что? Нам придется отправиться в Гранбретань? — с легким изумлением спросил Д’Аверк.

— Похоже, это необходимо, — ответил ему Хоукмун.

Глава четвертая

Флана Микошевар

Флана Микошевар, графиня Кэнберийская, слушая концерт, поправила маску из золотых нитей и рассеянно поглядела по сторонам — остальной зал представлялся ей всего лишь массой разноцветных пятен. Оркестр, выстроившийся в центре, исполнял неистовую замысловатую мелодию, одно из финальных творений последнего великого композитора Гранбретани, Лондена Джона, умершего двумя столетиями раньше.

Маска графини изображала голову пестрой цапли с глазами-многогранниками, фрагменты которых были собраны из редких драгоценных камней. Тяжелое платье из переливчатой парчи меняло оттенки при малейшей смене освещения.

Графиня была вдовой Асровака Микошевара, погибшего от клинка Дориана Хоукмуна в первую битву за Камарг. Флана Кэнберийская не носила траур по московитскому перебежчику, сформировавшему Легион Стервятника для вторжения вглубь Европы под девизом «Жизни — смерть!», и не держала зла на его убийцу. В конце концов, Микошевар приходился ей двенадцатым мужем, и этот кровожадный безумец достаточно долго тешил ее, прежде чем отправиться на войну в Камарг. С того времени она сменила нескольких любовников, и ее воспоминания об Асроваке Микошеваре сделались такими же призрачными, как и воспоминания обо всех прочих мужчинах, потому что Флана обладала нездоровым разумом и с трудом отличала одного человека от другого.

Со временем у нее развилась привычка уничтожать мужей и любовников, когда те переставали устраивать ее. Но инстинкт, а не доводы разума удерживал ее от убийства самых могущественных. Это не означало неспособности к любви — любить она умела страстно, полностью отдаваясь предмету своих чувств, просто не могла долго выдерживать накал страстей. Ненависть была ей неведома, как и верность. Существо по большей части безразличное, она напоминала кому-то кошку, кому-то паучиху, пусть и нисколько не походила на последнюю внешне, отличаясь грацией и красотой. Находилось немало тех, кто ненавидел ее, замышлял месть либо за украденного мужа, либо за отравленного брата, и месть осуществилась бы, не будь она графиней Кэнберийской и кузиной короля-императора Хуона, бессмертного монарха, навеки заключенного в похожую на утробу Тронную Сферу, которая находилась в громадном тронном зале дворца.

Флана привлекала к себе внимание и иного рода, поскольку была единственной уцелевшей кровной родственницей монарха, и некоторые при дворе принимали во внимание тот факт, что в случае гибели Хуона она может сделаться королевой-императрицей и послужить их интересам.

Не подозревая о плетущихся вокруг нее интригах, Флана Кэнберийская нисколько не взволновалась бы, услышь она о них, поскольку ее вовсе не интересовали дела других живых существ она стремилась лишь к удовлетворению собственных темных желаний, чтобы развеять странную сосущую тоску в душе, названия которой она не знала. Многие интересовались ею, искали ее расположения с единственной целью — снять с нее маску и увидеть лицо. Однако это белое красивое лицо с легким румянцем на щеках, с большими золотистыми глазами, смотревшими отстраненно и загадочно, скрывало гораздо больше, чем может скрыть любая золотая маска.

Музыка умолкла, публика зашевелилась, заиграли все оттенки цветов, когда заколыхались ткани и маски принялись разворачиваться и кивать. Изящные маски дам окружали боевые шлемы недавно вернувшихся с войны капитанов великих армий Гранбретани.

Графиня встала, но не двинулась в их сторону. Она смутно узнавала некоторые из этих шлемов, в особенности шлем-маску Мелиадуса из ордена Волка, который состоял с ней в браке пятью годами раньше, но успел вовремя развестись (она едва заметила это). Еще был Шенегар Тротт, возлежавший на горе подушек, ему прислуживали обнаженные рабыни, а его серебряная маска являла собой пародию на человеческое лицо. Кроме того она заметила маску герцога Лакасдехского, Пра Фленна: перед этим восемнадцатилетним юнцом в маске-шлеме ухмыляющегося дракона пали десять великих городов.

Были и другие, казавшиеся ей знакомыми, и она сознавала, что все они влиятельные военачальники, вернувшиеся праздновать победу, делить между собой завоеванные земли и принимать поздравления от императора. Все они много смеялись, гордо расправляли плечи, когда дамы принимались им льстить, — все, кроме ее бывшего мужа Мелиадуса, который кажется, избегал женского общества, вместо этого беседуя со своим зятем Тарагормом, мастером Дворца Времени, и бароном Каланом Витальским в змеиной маске, Великим коннетаблем ордена Змеи и старшим ученым короля-императора. Флана нахмурилась под своей маской, смутно припомнив, что обычно Мелиадус избегал Тарагорма…

Глава пятая

Тарагорм

— Как же ты поживал всё это время, брат Тарагорм? — спрашивал

Мелиадус с наигранной сердечностью.

Муж его сестры ответил коротко:

— Хорошо.

Он недоумевал, с чего вдруг Мелиадус подошел к нему, когда всем известно, что тот жутко ревнует и недолюбливает Тарагорма, сумевшего завоевать сердце его сестры. Огромная маска мастера времени надменно кивнула. Она представляла собой чудовищные позолоченные часы, инкрустированные эмалью, украшенные бесчисленными чешуйками перламутра, со стрелками из филигранного серебра и с гигантским маятником, который выходил из корпуса часов, свешиваясь на широкую грудь Тарагорма. Корпус был сделан из какого-то прозрачного материала, похожего на синеватое стекло, и сквозь него виднелся золотой маятник, который ходил из стороны в сторону. К самим часам прилагался сложный механизм, подстраивавшийся под любое движение Тарагорма. Часы отбивали час, полчаса и четверти, а в полдень и в полночь исполняли первые восемь тактов «Антипатии к миру» Шеневена.

— А как, — продолжал вопрошать Мелиадус в той же не свойственной ему заискивающей манере, — поживают дворцовые часы? Всё тики тикают, а таки такают?

Тарагорму понадобилось несколько мгновений, чтобы понять: его шурин на самом деле пытается пошутить. Он ничего не ответил.

Мелиадус кашлянул, прочищая горло.

Калан в змеиной маске произнес:

— Я слышал, ты экспериментируешь с некой машиной, способной путешествовать через время, лорд Тарагорм. Так случилось, что я и сам провожу опыты… с одной машиной…

— Я хотел расспросить тебя о твоих экспериментах, брат, — сказал Мелиадус Тарагорму. — Далеко ли ты продвинулся?

— Достаточно далеко, брат.

— Ты уже путешествовал через время?

— Не лично я.

— А моя машина, — неумолимо продолжал барон Калан, — способна перемещать корабли на огромные расстояния и на невероятной скорости. Мы ведь сможем вторгнуться на любую территорию, на каком бы расстоянии от нас она ни находилась…

— Когда же наступит момент, — спрашивал Мелиадус, придвигаясь ближе к Тарагорму, — чтобы человек смог отправиться в прошлое или будущее?

Барон Калан пожал плечами и отвернулся.

— Мне пора возвращаться к своим занятиям, — объявил он. — Король-император поручил мне как можно скорее закончить работу. Хорошего дня, господа.

— Хорошего дня, — рассеянно отозвался Мелиадус. — Послушай, брат, ты непременно должен рассказать мне о своей работе. Может, даже продемонстрируешь мне, каких успехов ты добился?

— Я должен? — насмешливо переспросил Тарагорм. — Моя работа засекречена, брат. Я не могу взять тебя во Дворец Времени без личного дозволения самого короля Хуона. Сначала получи разрешение.

— Разве мне обязательно получать разрешение?

— Никто не велик настолько, чтобы действовать без одобрения нашего короля-императора.

— Но дело исключительной важности, брат, — сказал Мелиадус едва ли не с отчаянием, едва ли не умоляя. — От нас сбежали наши враги, возможно, отправились в другую эпоху жизни Земли. Они угрожают безопасности Гранбретани!

— Ты говоришь о кучке бунтовщиков, которых не сумел победить в битве за Камарг?

— Они почти уже были завоеваны, лишь наука или же магия спасли их от нашего возмездия. Никто не упрекает меня за неудачу…

— А ты? Ты тоже себя не упрекаешь?

— Нет, я ни в чем не виноват. Я обязательно довел бы дело до конца. Я избавил бы империю от врагов. Где же тут моя вина?

— До меня доходили слухи, что ты вел битву скорее ради себя, а не ради общего дела, что ты пошел на глупейшие уступки и напал на жителей Камарга из личной мести.

— Это всего лишь досужие домыслы, брат, — сказал Мелиадус, с трудом скрывая досаду. — Меня беспокоит одно только благополучие империи.

— Тогда сообщи о своем беспокойстве королю Хуону, и он, возможно, позволит тебе посетить мой дворец.

Тарагорм отвернулся. В этот момент его маска начала отбивать время. Вести беседу дальше стало невозможно. Мелиадус двинулся было вслед за Тарагормом, но потом передумал и, кипя от негодования, вышел из зала.

Окруженная теперь молодыми лордами, каждый из которых стремился завоевать ее смертельно опасное внимание, графиня Флана Микошевар наблюдала, как удаляется барон Мелиадус.

По его дерганой походке она заключила, что он раздосадован. Потом она забыла о нем, сосредоточившись на льстивых речах ухажеров, вслушиваясь не в слова (все они были ей знакомы), но в голоса, похожие на старинные, любимые инструменты.

Тарагорм теперь беседовал с Шенегаром Троттом.

— Утром я предстану перед королем-императором, — говорил Тротт мастеру из Дворца Времени. — Вероятно, какое-то поручение, в данный момент ведомое только ему одному. Нет нам ни сна, ни отдыха, лорд Тарагорм.

— Воистину так, граф Шенегар, но иначе все мы начнем маяться скукой.

Глава шестая

Аудиенция

На следующее утро Мелиадус нетерпеливо дожидался перед дверью тронного зала короля-императора. Накануне вечером он просил об аудиенции, и ему велели явиться к одиннадцати часам. Уже пробило двенадцать, однако двери пока не открывались, чтобы впустить его. Створки, уходившие в сумеречные высоты под гигантской крышей, были инкрустированы драгоценными камнями, которые складывались в мозаичные изображения древних символов. Двери охраняли пятьдесят застывших в карауле стражников в шлемах-масках богомолов, угрожающе выставивших перед собой огненные копья. Мелиадус метался взад и вперед перед строем, а у него за спиной сверкали золотом коридоры вызывающего галлюцинации дворца короля-императора.

Мелиадус силился подавить раздражение, вызванное тем, что король-император не даровал ему немедленной аудиенции. В конце концов, разве не он самый блистательный военачальник Европы? Разве не под его командованием армии Гранбретани завоевали весь континент? Разве не он повел эти самые армии на Ближний Восток и еще больше расширил владения Темной Империи? Так почему же король-император пытается оскорбить его подобным образом? У Мелиадуса, первого из воинов Гранбретани, должно быть преимущество перед прочими смертными. Он подозревал, что против него зреет заговор. Из слов Тарагорма и некоторых других знакомых следует, что они считают его утратившим былую хватку. Они просто дураки, если не сознают, какую угрозу представляют Хоукмун, граф Брасс и Гюйам Д’Аверк. Стоит позволить им избежать заслуженной кары, и это подстрекнет к бунту других, замедлит темпы завоевания. Но ведь король Хуон не станет слушать тех, кто наговаривает на него? Король-император мудр, король-император беспристрастен. Если бы это не соответствовало действительности, он был бы недостоин править…

Мелиадус в ужасе прогнал от себя эту мысль.

Наконец украшенные драгоценностями двери пришли в движение и приоткрылись настолько, чтобы пропустить одного-единственного человека — через эту щель протиснулся жизнерадостный толстяк.

— Шенегар Тротт! — воскликнул Мелиадус. — Так это ты заставил меня так долго ждать!

Серебряная маска блеснула в свете дворцового коридора.

— Мои извинения, барон Мелиадус. Мои глубочайшие извинения. Нужно было обсудить так много деталей. Но я уже закончил. Задание, дражайший барон, у меня задание! И какое задание, ха-ха-ха!

И, прежде чем Мелиадус успел расспросить его подробнее, он унесся прочь.

Из тронного зала зазвучал теперь молодой, сочный голос, голос самого короля-императора:

— Теперь можешь войти, барон Мелиадус.

Воины-богомолы разомкнули ряды и позволили барону пройти в тронный зал.

В неимоверных размеров зал, заполненный ослепительным светом, где висели яркие знамена пятисот благородных семейств Гранбретани, где по всему периметру стояла тысяча стражников-богомолов, застывших, словно статуи, вошел барон Мелиадус Кройденский и преклонил колени.

Украшенные галереи тянулись одна над другой, уходя под немыслимо высокий потолок. Доспехи солдат ордена Богомола переливались черным, зеленым и золотым блеском, а вдалеке барон Мелиадус, поднявшись с колен, увидел Тронную Сферу короля-императора: белый проблеск на фоне зеленых и пурпурных стен.

Мелиадус вышагивал медленно, и минуло двадцать минут, прежде чем он дошел до сферы и снова упал на колени. Сфера была заполнена апатично переливающейся молочно-белой жидкостью, пронизанной кое-где светящимися жилками кроваво-красного и синего цвета. Посреди этой жидкости циркулировал сам король Хуон — сморщенное, древнее, бессмертное существо, свернувшееся в позе зародыша, живыми выглядели только его глаза, черные, пронзительные и недобрые.

— Барон Мелиадус. — Этот золотой голос был вырван из горла прекрасного юноши, чтобы украсить речь короля Хуона.

— Великий правитель, — пробормотал Мелиадус. — Благодарю за милостивое дозволение аудиенции.

— Но по какой причине ты пожелал аудиенции, барон? — Тон был издевательский и слегка нетерпеливый. — Неужели хочешь еще раз услышать от нас похвалы за свои труды в Европе?

— Мне достаточно того, что они завершены, сир. Я лишь хочу предостеречь об опасности, которая до сих пор угрожает нам в Европе…

— Что? Разве континент не принадлежит нам целиком и полностью?

— Вам известно, что принадлежит, великий император, от края и до края, до самых границ Московии и дальше. Лишь немногие, оставшиеся в живых, не стали нашими рабами. Но я говорю о тех, кто сумел бежать от нас…

— Хоукмун и его друзья?

— Именно так, могучий король.

— Ты изгнал их. Они не представляют угрозы.

— Пока они живы, они угроза для нас, благородный сир, ведь их побег дает другим надежду, а именно надежду мы должны убить во всех завоеванных, если не хотим подавлять потом восстания.

— Тебе уже доводилось подавлять восстания. Ты давно привык. Нам кажется, барон Мелиадус, что ты ставишь свои личные интересы выше интересов своего короля-императора…

— Мои личные интересы — ваши интересы, великий король, ваши интересы — мои личные интересы, они просто неразделимы. Разве я не самый верный из ваших слуг?

— Наверное, сам ты действительно в это веришь, барон Мелиадус…

— О чем вы говорите, могущественный монарх?

— Мы говорим о том, что этот германец Хоукмун и кучка негодяев, которые считаются его друзьями, вовсе не входят в число наших интересов. Они не вернутся, а если посмеют вернуться — что ж, тогда мы с ними и разберемся. Мы опасаемся, что тобою движет всего лишь жажда мести, но ты оправдываешь эту жажду мести, уверяя, что вся Темная Империя под угрозой из-за тех, на кого у тебя зуб.

— Нет! Нет, правитель мира! Клянусь, это не так!

— Оставь их там, где они есть, Мелиадус. Займешься ими только в том случае, если они вернутся.

— Великий король, они являются потенциальной угрозой империи. Ведь какие-то силы помогли им — иначе как они смогли заполучить машину, унесшую их прочь, когда мы уже готовились уничтожить их? Сейчас я не могу предоставить убедительные доказательства, но если бы мне позволили поработать с Тарагормом, использовать его знания, чтобы выяснить всё о Хоукмуне и его компании, то я достал бы доказательства, и вы бы поверили мне!

— Нас терзают сомнения, Мелиадус! — В музыкальном голосе зазвучали теперь мрачные нотки. — Однако, если это не помешает исполнению твоих обязанностей при дворе, мы готовы дать позволение: можешь посетить дворец лорда Тарагорма и заручиться его поддержкой в поисках твоих врагов…

— Наших врагов, великий правитель…

— Посмотрим, барон, посмотрим.

— Благодарю вас за веру в меня, ваше величество. Я…

— Аудиенция еще не окончена, барон Мелиадус, ибо мы еще не сообщили тебе об упомянутых выше обязанностях.

— Большая честь для меня исполнять их, благородный правитель.

— Ты говорил, что нашей безопасности угрожает Камарг. Однако мы считаем, что угрозы могут исходить и из других областей. Если точнее, нас тревожит Восток, он может превратиться в нового врага, такого же могущественного, как сама Темная Империя. Так вот, возможно, дело как-то связано с твоими подозрениями относительно Хоукмуна и его предполагаемых союзников, и вполне вероятно, что прямо сейчас у нас при дворе гостят эти самые союзники…

— Король-император, если бы это было так…

— Позволь мне договорить, барон Мелиадус!

— Прошу прощения, благородный сир.

— Вчера ночью у ворот Лондры появились два чужестранца, они объявили себя эмиссарами империи Коммуназии. Появление их было таинственным, они дали понять, что обладают средствами передвижения, неведомыми нам, поскольку, как они сказали, свою столицу они покинули двумя часами раньше. Мы считаем, что они явились сюда с той же целью, с какой мы посещаем те территории, которые вызывают наш интерес, — оценить нашу силу. Мы же, со своей стороны, должны попытаться оценить их могущество, потому что может настать день — пусть даже и не скоро, — когда мы вступим с ними в конфликт.

Несомненно, они узнали о нашем завоевании Ближнего и Среднего Востока, и они забеспокоились. Мы обязаны разузнать о них всё, что только возможно, попытаться убедить их, что не желаем им зла, внушить им мысль, что было бы неплохо отправить наших послов в их земли. Если они согласятся, мы бы хотели, чтобы ты, Мелиадус, стал одним из наших послов, поскольку у тебя большой опыт в дипломатии подобного рода — больше, чем у других моих слуг.

— Это тревожная новость, великий император.

— Да, однако мы должны воспользоваться преимуществом, какое можно извлечь из происходящего. Ты станешь их гидом, окажешь им любезный прием, попытаешься выудить из них сведения, разговоришь их на тему их силы и площади их территорий, численности войска их монарха, мощи их оружия и вместимости транспортных средств. Их визит, барон Мелиадус, как ты понимаешь, несет куда большую потенциальную угрозу, чем исчезнувший замок графа Брасса.

— Но, может быть, благородный правитель…

— Нет, никаких «может быть», барон Мелиадус! — Цепкий язык стремительно высунулся из сморщенного рта. — Это самая главная твоя задача. Если у тебя будет свободное время, можешь посвятить его планам мести Дориану Хоукмуну и остальным.

— Но, могучий король…

— В точности следуй нашим указаниям, Мелиадус. Не разочаруй нас.

Тон стал угрожающим. Язык коснулся крошечного драгоценного камешка, проплывавшего мимо головы, и сфера начала меркнуть, пока не превратилась в непроницаемый черный шар.

Глава седьмая

Эмиссары

Барон Мелиадус так и не смог отделаться от ощущения, что король-император утратил к нему доверие, что король Хуон намеренно выискивает предлог помешать его поискам обитателей замка Брасс. Правда, король высказал убедительный довод, поручив Мелиадусу позаботиться о странных послах Коммуназии, и даже польстил, намекнув, что никто, кроме Мелиадуса, не сможет разрешить проблему, и, если позже представится такая возможность, Мелиадус будет считаться не только Первым Воином Европы, но еще и Главным Военачальником Коммуназии. Однако Коммуназия интересовала Мелиадуса не так сильно, как замок Брасс, — он нутром чуял, что вот-вот сможет доказать, что замок Брасс несет значительную угрозу Темной Империи, тогда как у его монарха не было никаких поводов считать, что Коммуназия опасна Гранбретани.

Облаченный в самые дорогие одеяния, в лучшей маске, Мелиадус прошел по сияющим коридорам дворца в зал, где накануне встречался со своим зятем Тарагормом. Теперь в зале был устроен новый прием: торжественная встреча гостей с Востока, со всеми положенными церемониями.

Будучи сейчас представителем короля-императора, барон Мелиадус должен был гордиться оказанной ему честью — ведь он стал вторым лицом после короля Хуона, но даже это не помогло ему отбросить мысли о мести.

Он ступил в зал под звуки фанфар с галереи, тянувшейся вдоль стен. Здесь собрались все благородные гранбретанцы, и от роскошных одеяний рябило в глазах. О прибытии эмиссаров Коммуназии пока не объявляли. Барон Мелиадус подошел к возвышению, на котором стояло три золотых трона, поднялся по ступенькам и уселся на трон в середине. Людское море заколыхалось перед ним, опускаясь в поклоне, и в зале наступила полная предвкушения тишина. Мелиадус и сам еще не видел послов. До сих пор их повсюду сопровождал капитан Виель Фонг из ордена Богомола.

Мелиадус окинул взглядом зал, отметив, что здесь Тарагорм, Флана, графиня Кэнберийская, Адаз Промп и Майгель Хольст, Джерек Нанкенсин и Бренал Фарну. Он на миг задумался, понимая, что что-то не так. Потом он понял, что из всех великих полководцев не хватает только Шенегара Тротта. Он вспомнил, что толстый граф толковал о каком-то задании. Неужели он уже отбыл выполнять его? Почему же ему, Мелиадусу, не доложили об экспедиции Тротта? Разве от него держат что-то в секрете? Он что, действительно утратил доверие короля-императора? Ощущая сумбур в мыслях, Мелиадус обернулся, когда снова затрубили фанфары и двери зала распахнулись, чтобы впустить двух человек в невероятных одеяниях.

Мелиадус автоматически поднялся им навстречу, ошеломленный их видом, потому что они были гротескными дикарями: великаны семи футов в высоту, шагающие на негнущихся ногах, словно автоматы. Он невольно задался вопросом: а люди ли они на самом деле? Ему раньше как-то не приходило в голову, что они могут оказаться кем-то еще. Может, это какие-нибудь чудовищные порождения Трагического Тысячелетия? Вдруг обитатели Коммуназии не человеческие существа?

Как и жители Гранбретани, они носили маски (он заключил, что конструкции у них на плечах — маски), поэтому не представлялось возможным определить, человеческие ли у них лица. Маски были вытянутые и бесформенные, из раскрашенной кожи с синими, зелеными, желтыми и красными узорами, которые причудливо переплетались, время от времени складываясь в дьявольские картинки: горящие огнем глаза и полные зубов пасти. Тяжелые меховые Шубы спадали до пола; кроме того послы облачились в кожу с нарисованными на ней человеческими конечностями и органами, напомнившими Мелиадусу цветные картинки, которые он как-то видел в медицинском атласе.

Герольд объявил гостей:

— Лорд-коминсар Каов Шаланг Гатт, наследный представитель Президента-Императора Коммуназии Джонг Манг Шена и принц-избранник Солнечной орды.

Первый из эмиссаров выступил вперед, чуть приспустил меховое одеяние и продемонстрировал плечи шириной не меньше четырех футов, а также рукава из плотного разноцветного шелка. В правой руке он сжимал отделанный драгоценными камнями золотой посох, который вполне мог бы оказаться самим Рунным посохом, судя по тому почтению, с каким его держал эмиссар.

— Лорд-коминсар Оркей Хеонг Фун, наследный представитель Президента-Императора Коммуназии Джонг Манг Шена и принц-избранник Солнечной орды.

Второй человек (если это был человек) выступил вперед, одетый точно так же, но без посоха.

— Приветствую благородных послов Президента-Императора Джонг Манг Шена, вся Гранбретань к их услугам, они вольны делать всё, что угодно. — Мелиадус широко раскинул руки.

Человек с посохом остановился перед возвышением и заговорил со странным мелодичным акцентом, как будто язык Гранбретани, язык всей Европы и Ближнего Востока, не был ему родным:

— Мы горячо благодарим вас за оказанным прием, и нам не терпится узнать, что за могущественный властитель приветствует нас.

— Я барон Мелиадус Кройденский, Великий коннетабль ордена Волка, Главный военачальник Европы, представитель бессмертного короля-императора Хуона Восемнадцатого, правителя Гранбретани, Европы и всех царств Среднеморья, Великого коннетабля ордена Богомола, Вершителя судеб, Творца истории, могучего и ужасного Повелителя Всего. Я приветствую вас, как он приветствовал бы вас сам, говорю от его имени, действую согласно его пожеланиям, ибо он, да будет вам известно, будучи бессмертным, не может покидать таинственную Тронную Сферу, хранящую его и оберегаемую день и ночь тысячей гвардейцев. — Мелиадусу показалось, что стоит подчеркнуть неуязвимость короля-императора, произвести впечатление на визитеров, донести до них мысль о том, что любая попытка покушения на жизнь короля Хуона просто немыслима. Мелиадус указал на два одинаковых трона по бокам от своего. — Прошу вас, присаживайтесь, нас ждет развлечение.

Два гротескных персонажа поднялись по ступенькам и не без труда устроились в раззолоченных креслах. Пиршества не предполагалось — народ Гранбретани считает любой прием пищи делом интимным, ведь для этого необходимо снимать маски и — о ужас! — демонстрировать голые лица. Всего три раза в год они публично скидывали маски, заодно с одеждами, под защитой стен тронного зала, где пред жадным взглядом короля Хуона устраивалась недельная оргия с омерзительными, кровавыми церемониями, названия для которых существовали лишь в тайных языках орденов и не произносились никогда, за исключением этих трех раз в году.

Барон Мелиадус хлопнул в ладоши, давая знак к началу представления, придворные расступились, словно занавес, заняв свои места вдоль стен зала, после чего на передний план вышли акробаты и фигляры, Арлекины, Пьеро и Коломбины, а с галереи сверху понеслась дикая музыка.

Пирамиды из людей росли, наклонялись, неожиданно рассыпались, чтобы снова собраться в еще более сложные конструкции, клоуны скакали, проделывая друг с другом опасные трюки, которых от них и ждали, а акробаты рядом с ними бешено вращались, ходили по натянутым между галереями проволокам и раскачивались на трапециях, подвешенных высоко над головами публики.

Флана Кэнберийская не смотрела на акробатов и не замечала смешных ужимок клоунов. Вместо этого клюв ее маски был нацелен на чужестранцев, она разглядывала их с необычным для себя любопытством, смутно сознавая, что неплохо бы узнать их получше, ведь они, вероятно, могли бы предложить ей уникальный опыт, в особенности если они, как она подозревала, не вполне люди.

Мелиадус, который так и не мог отделаться от ощущения, что его оговорили перед королем и что его товарищи-дворяне плетут против него интриги, с большим усилием оказывал гостям радушный прием. Когда он того хотел, он умел произвести впечатление на незнакомцев (как это было однажды с графом Брассом) своим достоинством, своими разумом и мужественностью, однако в этот вечер ему приходилось прилагать усилия, и он опасался, что это заметно по его тону.

— Нравится ли вам представление, лорды Коммуназии? — спрашивал он и видел, как громадные головы едва заметно склоняются. — Разве клоуны не забавны? — и получал в ответ взмах руки Каова Шаланга Гатта, того, кто был с золотым посохом.

Мелиадус говорил:

— Какое мастерство! Этих фокусников мы привезли с наших территорий в Италии, а вон те акробаты когда-то принадлежали герцогу Крахова, впрочем, при императорском дворе имеются равные им по мастерству…

На что второй, по имени Оркей Хеонг Фун, лишь ерзал в кресле, как будто ему было неудобно сидеть. В конце концов все это лишь усилило раздражение барона Мелиадуса и вызвало ощущение, что эти странные создания каким-то образом ставят себя выше него либо же его попытки проявить любезность вызывают у них скуку, и ему становилось все труднее и труднее вести светскую беседу — единственно возможную беседу, когда гремит музыка.

В итоге он поднялся и хлопнул в ладоши.

— Довольно. Пусть акробаты уходят. Перейдем к более экзотическому представлению.

И он чуть расслабился, когда в зал вошли сексуальные гимнасты и началось представление вполне в извращенном вкусе Темной Империи. Он хихикал, узнавая некоторых артистов и указывая на них гостям.

— Вон тот был когда-то принцем Мадьярии, те две близняшки — сестры короля Туркии. Ту блондинку я лично взял в плен — и того жеребца заодно — на конюшне в Булгарии. Многих из них я сам обучал.

Но хотя представление успокоило напряженные нервы барона Мелиадуса Кройденского, эмиссары Президента-Императора Джонг Манг Шена сидели такие же бесстрастные и молчаливые, как и прежде.

Наконец представление завершилось, и артисты ретировались (как показалось, к облегчению эмиссаров). Заметно приободрившийся барон Мелиадус гадал, точно ли эти существа из плоти и крови, подавая знак к началу бала.

— А теперь, господа, — сказал он, поднимаясь с трона, — не прогуляться ли нам по залу, чтобы вы могли познакомиться с теми, кто собрался здесь почтить вас и получить от вас знаки внимания.

Эмиссары Коммуназии на негнущихся ногах последовали за бароном Мелиадусом, на голову возвышаясь над всеми самыми высокими гостями в зале.

— Не хотите ли потанцевать? — спросил барон.

— Сожалею, мы не танцуем, — без всякого выражения проговорил Каов Шаланг Гатт, и, поскольку этикет требовал, чтобы гости начали танцевать первыми, танцы так и не состоялись. Мелиадус дымился от негодования. Чего же король Хуон ожидал от него? Как ему иметь дело с этими автоматами?

— Разве в Коммуназии нет танцев? — спросил он, и голос его подрагивал от подавленного гнева.

— Боюсь, это не те танцы, которые нравятся вам, — отозвался Оркей Хеонг Фун, и, хотя его голос был лишен всяких интонаций, барон Мелиадус снова решил, что подобного рода развлечение высшие классы Коммуназии считают ниже своего достоинства. Он с досадой подумал, что ему всё труднее и труднее оставаться вежливым с этими высокомерными чужестранцами. Мелиадус не привык скрывать свои чувства перед какими-то презренными чужаками, и он мысленно пообещал, что не откажет себе в удовольствии лично разобраться с этими двумя, если ему выпадет честь возглавить армию, идущую на Дальний Восток.

Барон Мелиадус остановился перед Адазом Промпом, который поклонился гостям.

— Разрешите представить одного из наших могущественнейших военачальников, графа Адаза Промпа, Великого коннетабля ордена Гончей, принца Пари и протектора Мунхейна, командующего Десятью Тысячами.

Узорчатая собачья маска снова склонилась.

— Граф Адаз возглавлял войско, которое помогло нам завоевать все земли Европы за два года, хотя там можно было бы потратить все двадцать лет, — сказал Мелиадус. — Его Гончие непобедимы.

— Барон мне льстит, — сказал Адаз Промп. — Я уверен, господа, что у вас в Коммуназии имеются легионы помощнее.

— Возможно, но я не знаю точно. Похоже, ваши армии так же свирепы, как наши псы-драконы, — ответил Каов Шаланг Гатт.

— Псы-драконы? А кто они такие? — спросил Мелиадус, вспомнив наконец, чего хотел от него король.

— Разве у вас в Гранбретани нет таких?

— Возможно, мы просто называем их иначе. Не могли бы вы их описать?

Каов Шаланг Гатт махнул посохом.

— Они в два раза больше человека — нашего человека, у них по семьдесят острых, как бритвы, зубов. Еще они очень шерстистые, а когти у них кошачьи. Мы охотимся с ними на тех рептилий, которых еще не приспособили для военных нужд.

— Ясно, — пробормотал Мелиадус, размышляя о том, что для победы над подобными боевыми зверями потребуется особая тактика. — И сколько же у вас таких обученных псов-драконов?

— Изрядное количество, — ответил гость.

Они двинулись дальше, знакомиться с прочими благородными господами и их дамами, и каждый, как и Адаз Промп, задавал свой заготовленный вопрос, давая Мелиадусу возможность выудить из эмиссаров какие-нибудь сведения. Но стало совершенно ясно, что, хотя они охотно говорят о мощи своего оружия и войск, они слишком осторожны, чтобы распространяться в подробностях об их численности и возможностях. Мелиадус сообразил, что для сбора такой информации потребуется больше одного вечера, и у него зародилось подозрение, что собрать ее будет вовсе не просто.

— Должно быть, у вас весьма искушенные ученые мужи, — заметил он, пробираясь через толпу. — Возможно, более продвинутые, чем наши?

— Возможно, — отозвался Оркей Хеонг Фун, — но мне слишком мало известно о вашей науке. Было бы любопытно сравнить.

— В самом деле, любопытно, — согласился Мелиадус. — К примеру, я слышал, что ваши летучие машины переносят вас на несколько тысяч миль за весьма короткий промежуток времени.

— Это не летучие машины, — сказал Оркей Хеонг Фун.

— Нет? Но как же тогда…

— Мы называем это Колесницей Земли, она проносится сквозь землю…

— Как же она движется? Куда девается почва с ее пути?

— Ну, сами мы не ученые, — вставил Каов Шаланг Гатт. — Мы даже не делаем вид, будто понимаем принцип действия наших машин. Подобные вещи мы предоставляем низшим сословиям.

Барон Мелиадус, снова ощутив себя уязвленным, остановился перед прекрасной маской цапли, скрывавшей графиню Флану Микошевар. Он представил ее, и она опустилась в реверансе.

— Вы очень высокие, — проговорила она грудным голосом. — Да, чрезвычайно высокие.

Барон Мелиадус сделал попытку двинуться дальше — графиня смутила его, чего он почти ожидал. Он подошел к ней только потому, что после последней фразы гостя повисла неловкая пауза. Но Флана протянула руку и тронула Оркея Хеонга Фуна за плечо.

— А плечи у вас такие широкие, — продолжала она.

Эмиссар ничего не ответил, но застыл как вкопанный. Мелиадус подумал: а вдруг она его оскорбила? Если так, он ощутил бы хоть какое-то удовлетворение. Он сомневался, что жители Коммуназии станут жаловаться, ведь в их интересах, понял он, сохранить добрые отношения с гранбретанской знатью, точно так же как Гранбретани на данном этапе важно сохранить добрые отношения с ними.

— Может быть, я смогу чем-нибудь вас развлечь? — спросила Флана, неопределенно взмахнув рукой.

— Благодарю, но в данный момент мне ничего не приходит на ум, — ответил гость, и они двинулись дальше.

Ошеломленная, Флана смотрела, как они удаляются. Никогда еще ее вот так не отвергали, и она была заинтригована. Она решила, что выяснит причину такого отношения, как только улучит подходящий момент. Какие же они странные, эти немногословные существа с такими резкими движениями. Они словно люди из стали, решила она. Найдется ли хоть что-то, думала она, способное вызвать в них человеческие чувства?

Их громадные маски из раскрашенной кожи возвышались над головами толпы, пока Мелиадус представлял их Джереку Нанкенсину и его супруге, герцогине Фалмоливе Нанкенсин, которая в юности выезжала на поле боя вместе с мужем.

И когда обход был завершен, барон Мелиадус вернулся к своему золоченому трону, гадая со всё возрастающим возмущением, куда запропастился его соперник, Шенегар Тротт, и почему это король Хуон не доверил ему информацию о передвижениях Тротта. Ему не терпелось отделаться от своих подопечных и мчаться в лаборатории Тарагорма, чтобы узнать, каких успехов добился мастер Дворца Времени, и возможно ли обнаружить во времени или пространстве местоположение ненавистного замка Брасс.

Глава восьмая

Мелиадус во Дворце Времени

На следующий день, ранним утром, после скверно проведенной ночи, когда сон бежал от него, а найти удовольствие не получилось, барон Мелиадус отправился с визитом к Тарагорму во Дворец Времени.

В Лондре почти не было открытых улиц. Все дома, дворцы, склады и казармы соединялись между собой крытыми пассажами, яркими, со стенами из витражного стекла в богатых кварталах или из темного маслянистого камня — в бедных.

Мелиадуса пронесли по этим пассажам в паланкине с задернутыми шторами двенадцать девушек-рабынь, обнаженных, с раскрашенными телами (только женщинам Мелиадус позволял прислуживать себе). Он хотел навестить Тарагорма до того, как проснутся эти неотесанные болваны из Коммуназии. Конечно, не исключено, что они действительно как-то связаны с теми, кто помог исчезнуть Хоукмуну и остальным, но доказательств пока никаких. Если оправдаются его надежды на исследования Тарагорма, он, вероятно, получит необходимые доказательства, представит их королю Хуону, оправдается в его глазах и, возможно, избавится от хлопотного задания принимать эмиссаров.

Пассажи начали расширяться, и в воздухе возник странный звук: приглушенный гул и размеренное механическое щелканье. Мелиадус знал, что слышит часы Тарагорма.

Когда он приблизился к входу во Дворец Времени, шум сделался оглушительным, потому что тысяча гигантских маятников качались каждый в своем ритме, колесики жужжали, поворачиваясь, молоточки ударяли по колокольчикам, гонгам и цимбалам, механические птицы свистели, а механические голоса говорили. От всего этого голова шла кругом, потому что, хотя дворец содержал в себе несколько тысяч часов разных размеров, он и сам был гигантскими часами, главным регулятором для всех остальных. И над всеми прочими звуками царило неторопливое, громкое, отдающееся эхом тиканье массивного механизма, идущее откуда-то из-под крыши, и еще шелест чудовищного маятника, который разрезал воздух в Зале Маятника, где Тарагорм проводил большинство своих экспериментов.

Паланкин Мелиадуса наконец поднесли к ряду относительно небольших бронзовых дверей, путь тут же преградили выскочившие навстречу механические люди, а механический голос, перекрывая тиканье всех часов, вопросил:

— Кто явился к лорду Тарагорму во Дворец Времени?

— Барон Мелиадус, его шурин, с разрешением от короля-императора, — отвечал барон, вынужденно перейдя на крик.

Двери не открывались гораздо дольше, чем обычно, решил Мелиадус, но затем они медленно отворились, впуская паланкин.

Теперь Мелиадус оказался в зале с закругленными металлическими стенами, словно попал в корпус часов, и шум еще больше усилился. Зал был полон «тик-таков», «бим-бомов», цоканья и клацанья, и если бы не волчий шлем, барон зажал бы уши руками. Он подумал, что еще немного, и вообще оглохнет.

Его пронесли через этот зал в следующий, увешанный гобеленами (на всех без исключения были строгие изображения сотен разнообразных хронометров), которые приглушали самые сильные звуки. Здесь девушки-рабыни опустили паланкин, барон Мелиадус отдернул занавески руками в латных перчатках и вышел, чтобы дождаться появления зятя.

И снова ему показалось, что прошло слишком много времени, прежде чем его родственник степенно вышел из дверей в дальнем конце зала и кивнул своей громадной маской-часами.

— Ты рано, брат, — сказал Тарагорм. — Сожалею, что заставил тебя ждать, но я еще даже не завтракал.

Мелиадус вспомнил, что Тарагорм никогда не относился с должным вниманием к придворному этикету, и произнес резко:

— Мои извинения, брат, но мне не терпится увидеть твою работу.

— Я польщен. Прошу сюда, брат.

Тарагорм развернулся и вышел в ту же дверь, через которую вошел. Мелиадус не отставал от него ни на шаг.

Они шли через многочисленные коридоры, увешанные гобеленами, пока наконец Тарагорм не навалился всем телом на засов, запиравший гигантскую дверь. Дверь отворилась, и воздух внезапно наполнился свистом сильного ветра: то шумел гигантский барабан, вращавшийся мучительно медленно.

Мелиадус автоматически поднял глаза к потолку и увидел, как в воздухе над ним качается маятник — его гиря, пятьдесят тонн меди, была отлита в виде яркого солнца с лучами, и от ее движения поднимался такой сквозняк, что трепетали все гобелены за спиной, а плащ Мелиадуса взметался, словно тяжелые шелковые крылья. Маятник порождал ветер, а спрятанный где-то внутри анкер рождал звук, подобный бою барабана. Через весь просторный Зал Маятника протянулись ряды машин на разной стадии готовности и столы с лабораторным оборудованием, с инструментами из меди, бронзы и серебра, с облаками тончайшей золотой проволоки, паутинами нитей с нанизанными драгоценными камнями и инструментами для измерения времени.

То были приборы с водяными механизмами, с маятниковым движением, с анкерным и шариковым движением, наручные часы, хронометры, механические модели планетной системы, астролябии, часы с закрытыми циферблатами, часы с выставленными напоказ механизмами, настольные часы, солнечные часы. И над всем этим трудились рабы Тарагорма, ученые и инженеры, взятые в плен в десятках разных стран, и многие из них были лучшими у себя на родине.

Пока Мелиадус смотрел на всё это, в одной части зала вспыхивал пурпурный огонь, в другой сыпались каскады зеленых искр, откуда-то еще валил багровый дым. Он увидел, как какая-то черная машина рассыпалась в прах, человек, управлявший ею, закашлялся, оступился, повалившись в пыль, и исчез.

— И что это было? — лаконично поинтересовался кто-то рядом. Мелиадус обернулся и увидел Калана Витальского, главного ученого короля-императора, который тоже зашел к Тарагорму.

— Эксперимент по ускорению времени, — пояснил Тарагорм — Мы умеем запускать процесс, однако мы не умеем им управлять. Пока что ничего не работает. Обратите внимание… — Он указал на машину в форме яйца, сделанную из непонятной желтой субстанции, похожей на стекло. — Вот эта машина создает противоположный эффект, однако и этот процесс мы, к сожалению, пока не можем контролировать. Человек, который стоит рядом, — он махнул на фигуру, которую Мелиадус принял за статую в полный рост, за механическую фигуру из часов, которую принесли на ремонт, — уже несколько недель как окаменел!

— А что насчет путешествия во времени? — спросил Мелиадус.

— Это там, — ответил Тарагорм. — Видишь вон те серебряные коробки? В каждой лежит созданный нами инструмент, способный перебросить предмет сквозь время, либо назад, либо вперед, но мы не уверены насчет расстояния. Однако живые существа сильно страдают, когда совершают подобное перемещение. Лишь немногие из рабов и животных, на которых мы проводили опыты, выжили, и все без исключения испытали страшные боли и деформации тела.

— Если бы мы поверили Тоцеру, — сказал Калан, — может, тогда мы бы овладели умением путешествовать через время. Не стоило нам так над ним потешаться, но я действительно был не в силах поверить, что этот жалкий писака может владеть тайным знанием!

— Что ты говоришь? Что? — Мелиадус ничего не слышал о случае с Тоцером. — Тоцер ведь драматург. Я думал, он умер! Что он знает о путешествиях во времени?

— Он снова появился при дворе, пытался вернуть милость короля-императора, рассказывая о том, что научился путешествовать во времени у какого-то старика с Запада — что-то умозрительное, так он сказал. Мы притащили его сюда, смеялись, требовали доказать, подтвердить, что он умеет путешествовать во времени. После чего, барон Мелиадус, он исчез!

— И вы… вы даже не попытались его задержать?

— Поверить ему было невозможно, — вставил Тарагорм. — Ты сам поверил бы?

— Я проявил бы большую осмотрительность, испытывая его.

— Мы подумали, что в его интересах вернуться обратно. Кроме того, брат, мы не цепляемся за соломинку.

— Что ты имеешь в виду, брат? — резко спросил Мелиадус.

— Я говорю о том, что мы проводим чисто научные исследования, тогда как ты требуешь немедленных результатов, чтобы продолжить свой поход на замок Брасс с целью мести.

— Я воин, брат, человек действия. И мне не к лицу прохлаждаться, играя в игрушки или корпя над книжками. — Защитив таким образом свою честь, барон Мелиадус вернулся к вопросу о Тоцере. — Так вы говорите, драматург узнал секрет от какого-то старика с Запада?

— Так он сказал, — отозвался Калан. — Но я думаю, он солгал. Он уверял, что тут важна только сила мысли, но мы сомневаемся, что он способен овладеть подобным учением. Однако факт остается фактом: он растаял и исчез на наших глазах.

— Почему мне ничего об этом не рассказали? — в отчаянии простонал Мелиадус.

— Когда это случилось, ты всё еще был на континенте, — заметил Тарагорм. — Кроме того, мы и подумать не могли, что подобное происшествие может заинтересовать такого человека действия, как ты.

— Но ведь его знания могли упростить вам работу, — сказал Мелиадус. — А ты так легко рассказываешь об упущенной возможности.

Тарагорм пожал плечами.

— Теперь-то уже ничего не поделаешь. Мы понемногу продвигаемся… — где-то что-то громыхнуло, закричал человек, розово-оранжевое пламя осветило зал, — и уже скоро мы приручим время, как приручили пространство.

— Да, лет через тысячу! — фыркнул Мелиадус. — А Запад… как же этот старик с Запада? Мы должны его найти. Как его зовут?

— Тоцер сказал лишь, что его имя Майган и он мудрый чародей. Но, как я уже говорил, он, скорее всего, солгал. В конце концов, что есть на Западе, кроме запустения? Там никто не живет, за исключением разных уродливых созданий, оставшихся от Трагического Тысячелетия.

— Мы должны отправиться туда, — сказал Мелиадус. — Не оставить там камня на камне, осмотреть все углы…

— Я не собираюсь ехать в эти холодные горы, искать неизвестно кого, — отвечал Калан, передернувшись. — У меня здесь работа, я довожу до ума машины, которые помогут нам завоевать оставшийся кусок мира так же быстро, как мы завоевали Европу. Кроме того, как мне кажется, и у тебя, барон Мелиадус, имеются дома дела — твои гости…

— К черту гостей! Они отнимают у меня драгоценное время.

— Уже скоро я дам тебе всё время, какое пожелаешь, брат, — пообещал Тарагорм. — Только немного потерпи…

— Ба! Я ничего в этом не понимаю. Твои машины, которые рассыпаются в прах и взрываются, выглядят впечатляюще, однако мне от них никакого проку. Играй в свои игры, брат, если тебе так угодно. Желаю тебе удачного утра!

Ощутив облегчение от того, что ему больше нет нужды быть вежливым со своим родственником, Мелиадус развернулся и вышел из Зала Маятника, зашагал по завешенным гобеленами коридорам и залам обратно к своему паланкину.

Уселся в него и буркнул девушкам, чтобы несли обратно.

Пока его доставляли в собственный дворец, Мелиадус обдумывал полученную информацию.

При первой же возможности он избавится от навязанных ему эмиссаров и рванет на Запад, выяснит, возможно ли повторить путь Тоцера и отыскать старика, владеющего не только тайнами времени, но и средствами, благодаря которым он наконец-то окончательно разделается с замком Брасс.

Глава девятая

Интерлюдия в замке Брасс

Во дворе замка Брасс сам граф Брасс и Оладан из Булгарских гор вскочили на рогатых коней и понеслись через городок с крытыми красной черепицей домами в сторону болот, что они по обыкновению проделывали каждое утро.

Угрюмое настроение графа Брасса немного рассеялось, и впервые с визита Воина из гагата-и-золота он начал ценить компанию.

Плененный Элвереца Тоцер был заточен в нескольких комнатах одной из башен; кажется, он даже обрадовался, когда Боженталь снабдил его бумагой, перьями и чернилами, велев отрабатывать свое содержание сочинением новой пьесы и пообещав пусть небольшую, но зато понимающую аудиторию.

— Интересно, как там дела у Хоукмуна, — проговорил граф Брасс, пока они скакали, наслаждаясь обществом друг друга. — Как жаль, что не я вытянул короткую соломинку и не смог отправиться с ним.

— И мне жаль, — сказал Оладан. — Д’Аверку повезло. Печально, что у нас оказалось всего два кольца, Тоцера и Воина. Если они вернутся с остальными, тогда все мы сможем воевать с Темной Империей…

— Преопасная идея, друг Оладан, отправить их, как предложил Воин, прямо в Гранбретань, чтобы искать там в Йеле Майгана из Лландара.

— Я слышал поговорку, что зачастую не так опасно жить в логове льва, как за его пределами, — заметил Оладан.

— Еще безопаснее жить там, где вообще не водятся львы, — возразил граф Брасс, насмешливо скривив губы.

— Ладно, понадеемся, что львы не сожрут их, только это нам и остается, граф, — нахмурившись, произнес Оладан. — Может, я полный глупец, но все равно завидую выпавшей им возможности.

— У меня предчувствие, что нам недолго осталось пребывать здесь в бездействии, — сказал граф Брасс, направляя лошадь на узкую тропу в зарослях камыша. — Сдается мне, что нашей безопасности угрожают не с одной стороны, но со множества…

— Лично меня тревожит не столько это, — сказал Оладан, — я больше опасаюсь за Иссельду, Боженталя и простых горожан, ведь они не находят отдохновения в тех занятиях, какие так нравятся нам.

Они скакали в сторону моря, наслаждаясь одиночеством и в то же время мечтая о шумной и яростной битве.

Граф Брасс иногда задавался вопросом, не лучше ли разбить машину с кристаллом, обеспечившую им безопасную жизнь, и не вернуть ли замок Брасс в тот мир, который они покинули, не вступить ли в сражение за него, пусть даже у них нет ни малейшего шанса одолеть орды Темной Империи.

Глава десятая

Виды Лондры

Крылья орнитоптера завибрировали в воздухе, когда летучая машина зависла над шпилями Лондры.

Машина была большая, рассчитанная на четыре или пять человек, ее металлический корпус поблескивал орнаментами и затейливыми узорами.

Мелиадус перегнулся над бортом и указал вниз. Его гости тоже подались вперед, но явно только из вежливости. Казалось, их высокие, тяжелые маски свалятся с плеч, если они нагнутся чуть сильнее.

— Перед вами дворец короля Хуона, в котором вы остановились, — сказал Мелиадус, указывая на безумную громаду, где обитал его король-император. Дворец возвышался над прочими постройками, стоя в отдалении от них, в самом центре города. В отличие от большинства прочих зданий, туда было невозможно попасть по крытым коридорам. Его четыре башни, светящиеся глубоким золотистым светом, даже сейчас парили где-то над головами, хотя Мелиадус и его гости сидели в орнитоптере, вознесшись высоко над остальными домами.

Карнизы сплошь покрывали барельефы, отображающие все темные дела, столь любимые Империей. На углах парапетов стояли гигантские вычурные статуи, которые, как казалось, запросто могут рухнуть во двор, оставшийся далеко-далеко внизу. Дворец был выкрашен во все мыслимые цвета, и все эти цвета перемешались так, что в глазах начинало рябить за считаные секунды.

— Дворец Времени, — говорил Мелиадус, указывая на превосходно отделанное строение, бывшее заодно и гигантскими часами, а затем: — Мой личный дворец. — Угрюмое черное здание с серебристым фасадом. — Река, которую вы видите, разумеется, река Тейм.

На реке не было видно воды из-за плотного движения. По кроваво-красным волнам скользили бронзовые баржи и корабли из эбенового и тикового дерева, украшенные драгоценными металлами и полудрагоценными камнями, с огромными парусами, которые покрывали вышитые или напечатанные узоры.

— Поодаль слева, — продолжал барон Мелиадус, глубоко уязвленный необходимостью проводить эту глупейшую экскурсию, — наша Висячая Башня. Как вы видите, она кажется свисающей с неба, словно на земле у нее вовсе нет основания. Она появилась в результате эксперимента одного нашего мага, которому удалось поднять башню на несколько футов, однако не выше. После чего выяснилось, что он не в состоянии опустить ее обратно на землю — вот так она с тех пор и висит.

Он показал им набережные, где стояли огромные блестящие военные корабли Гранбретани, выгружавшие награбленное добро; квартал Сорванных Масок, где обитали городские подонки; купол громадного театра, где когда-то ставили пьесы Тоцера; Храм Волка, штаб-квартиру его ордена с монструозной и гротескной каменной волчьей головой, водруженной на конек крыши, а также прочие многочисленные храмы, украшенные такими же гротескными звериными головами из камня, весившими десятки тонн.

На протяжении скучного дня, когда они летали над городом, останавливаясь лишь для того, чтобы заправить орнитоптер и сменить пилотов, раздражение Мелиадуса с каждым часом нарастало. Он показал все чудеса, которыми был напичкан этот древний и недружелюбный город, пытаясь понять, как велел король-император, что произведет на гостей Темной Империи самое сильное впечатление.

Когда наступил вечер и заходящее солнце населило город уродливыми тенями, барон Мелиадус с облегчением выдохнул и велел пилоту сажать орнитоптер на площадку на крыше дворца.

Они спустились под бешеное колыханье металлических крыльев, под клацанье и жужжанье, и оба эмиссара выбрались из машины на негнущихся ногах — сами лишь подобие настоящей жизни.

Они шагнули под навес над входом во дворец и принялись спускаться по винтовой лестнице, пока наконец не оказались снова в коридорах, полных неровного света, где их встретил почетный эскорт — шесть высокопоставленных членов ордена Богомола, в масках, отражавших яркие краски стен, — и проводил в отведенные им покои, где они могли отдохнуть и перекусить.

Покинув их перед дверью в апартаменты, барон Мелиадус поклонился и поспешил прочь, пообещав, что завтра они непременно обсудят научные вопросы и сравнят достижения Коммуназии с открытиями Гранбретани.

Стремительно шагая по вызывающим галлюцинации коридорам, он едва не сбил с ног родственницу короля-императора, Флану, графиню Кэнберийскую.

— Мой господин!

Он притормозил, дал ей дорогу, остановился.

— Моя госпожа, приношу свои извинения.

— А ты торопишься, мой господин!

— Так и есть, Флана.

— Похоже, нервы у тебя расшалились.

— Нервы ни к черту.

— Не хочешь ли утешиться?

— У меня неотложные дела…

— Дела необходимо вести с холодной головой, мой господин.

— Наверное.

— Если хочешь утихомирить свои страсти…

Он зашагал было дальше, затем снова остановился. В прошлом он не отказывался от утешения, какое обещала Флана. Наверное, она права. Наверное, она действительно ему нужна. С другой стороны, необходимо подготовить всё для похода на Запад, в который он отправится, как только отделается от послов. Но они все равно задержатся здесь еще на несколько дней. Кроме того, прошлая ночь не принесла отдохновения, и он совсем пал духом. По крайней мере, с Фланой он докажет себе, что годится на что-то в постели.

— Наверное… — сказал он снова, на этот раз задумчиво.

— В таком случае, поспешим в мои покои, мой господин, — ответила она с легким нетерпением.

Мелиадус со всё нарастающим интересом взял ее за руку.

— Ах, Флана, — пробормотал он. — Ах, Флана…

Глава одиннадцатая

Размышления графини Фланы

Флана искала общества Мелиадуса по нескольким причинам, но интересовал ее главным образом не барон, а его подопечные, два восточных великана с плохо гнущимися конечностями.

Она спросила о них, когда они с бароном, потные, лежали на ее огромной кровати, и тогда он пожаловался на свое тяжелое положение, на то, как ему ненавистно поручение короля, ненавистны эти эмиссары, рассказал о своих истинных устремлениях, о желании отомстить врагам, убившим ее мужа, обитателям замка Брасс. Рассказал о своем открытии, что Тоцер познакомился с неким стариком с Запада, из забытой провинции Йель, который, вероятно, владеет секретом, как добраться до его противников.

И он заговорил о своих опасениях, что теряет былое могущество, свое положение (хотя и знал, что из всех женщин на свете Флана последняя, перед кем стоит озвучивать подобные мысли), что король-император теперь больше доверяет другим, например Шенегару Тротту, и делится с ним тем, чем раньше делился с одним лишь Мелиадусом.

— Эх, Флана, — сказал он перед тем, как провалиться в тревожный сон, — вот была бы ты королевой, вместе мы бы осуществили судьбу нашей могущественной империи.

Однако Флана едва слушала его, почти не думала, она просто лежала, время от времени потягиваясь всем пышным телом, потому что Мелиадус не сумел снять боль с ее души, он лишь кое-как притушил жар ее чресел, и ее мысли были сосредоточены на послах, которые спали сейчас всего двумя этажами выше.

Спустя какое-то время она поднялась с постели, оставив Мелиадуса стонать и храпеть во сне, снова надела платье и маску, выскользнула из спальни и поплыла по коридорам и вверх по лестницам, пока не дошла до дверей последних комнат, которые охраняли воины-богомолы. Маски насекомых вопросительно повернулись в ее сторону.

— Вам известно, кто я, — сказала она.

Им было известно, и они отступили от дверей. Она выбрала одну из комнат и открыла дверь, входя в будоражащую темноту апартаментов послов.

Глава двенадцатая

Разоблачение

Одна лишь луна освещала комнату, заливая кровать, на которой зашевелился человек — по брошенным рядом доспехам, украшениям и маске Флана поняла, который из послов здесь спит.

Она подошла ближе.

— Мой господин? — позвала она шепотом.

Внезапно человек вскочил с постели, Флана увидела его перепуганное лицо, увидела, как руки взметнулись, закрывая голову, и ахнула, узнавая его.

— Я тебя знаю!

— Кто ты? — Обнаженный, он выскочил из-под шелковых простыней, подбежал к ней в лунном свете, чтобы схватить. — Женщина!

— Да-да… — промурлыкала она. — А ты мужчина. — Она мелодично рассмеялась. — Вовсе не великан, хотя и приличного роста. Эта маска и доспех делают тебя выше на целый фут.

— Чего тебе надо?

— Я хотела развлечь тебя, сэр… хотела развлечься сама. Но теперь я разочарована, ведь я была уверена, что ты не совсем человек. Теперь-то мне ясно, что ты тот, кого я видела в тронном зале два года назад, — человек, которого Мелиадус приводил к королю-императору.

— Значит, ты была там тогда.

Его хватка усилилась, рука поднялась, чтобы сорвать с нее маску и зажать ей рот. Она принялась покусывать ему пальцы, поглаживая другую руку. Ладонь, зажимавшая ей рот, опустилась.

— Кто ты? — прошептал он. — Остальные знают?

— Я Флана Микошевар, графиня Кэнберийская. Никто не подозревает тебя, дерзкий германец. И я не стану звать стражу, если это тебя тревожит, потому что меня не интересует политика и я не питаю симпатии к Мелиадусу. На самом деле я признательна тебе, потому что ты избавил меня от надоедливого супруга.

— Значит, ты вдова Микошевара?

— Да. А тебя я сразу же узнала по черному камню во лбу, который ты пытался прикрыть, когда я вошла. Ты, герцог Дориан Хоукмун фон Кёльн, наверняка явился сюда, чтобы разузнать секреты своих врагов.

— Боюсь, мне придется убить тебя, госпожа.

— Я не собираюсь тебя выдавать, герцог Дориан. По крайней мере, не сразу. Я пришла предложить себя для твоего удовольствия, вот и всё. Ты уже сорвал с меня маску. — Она подняла на него золотистые глаза, всматриваясь в его красивое лицо. — Теперь можешь избавить меня и от остальной одежды…

— Сударыня, — проговорил он сипло. — Я не могу. Я женатый человек. Она засмеялась.

— И я замужняя дама… была замужем несчетное количество раз.

У него на лбу проступила испарина, когда он посмотрел ей в глаза, и мышцы его напряглись.

— Сударыня… я… я не могу…

Послышался шорох, и они оба обернулись.

Дверь смежной комнаты открылась, и вошел поджарый, красивый мужчина, который несколько театрально закашлялся, а затем поклонился. Он тоже был совершенно гол.

— Сударыня, — начал Гюйам Д’Аверк, — мой друг придерживается устаревших моральных принципов. Однако если я чем-нибудь могу посодействовать…

Она подошла к нему, окинула взглядом с головы до пят.

— А ты, похоже, здоровяк, — сказала она.

Он отвел взгляд.

— Ах, сударыня, как ты любезна. Увы, это не так, я человек нездоровый. С другой стороны, — он протянул руку и взял ее за плечо, увлекая в свою комнату, — я сделаю всё, что в моих силах, чтобы порадовать тебя, пока мое усталое сердце еще служит мне…

Дверь закрылась, и дрожащий Хоукмун остался один.

Он присел на край кровати, проклиная себя за то, что не лег спать в своем громоздком наряде, но изнурительная дневная экскурсия заставила его пренебречь подобной предосторожностью. Когда Воин из гагата-и-золота изложил им план, он показался всем неоправданно рискованным. Однако логика была вполне понятна: прежде чем отправляться в западную часть Гранбретани на поиски старика из Йеля, они должны выяснить, не нашли ли его уже гранбретанцы. Но теперь казалось, что их шансы узнать это равны нулю.

Стражники, должно быть, видели, как входила графиня. И если ее убить или взять в заложницы, стражники что-нибудь заподозрят. Хоукмун и Д’Аверк находились в городе, желавшем во что бы то ни стало уничтожить их. У них не было союзников, не было даже надежды спастись бегством, если их подлинные личности будут раскрыты.

Хоукмун ломал голову, пытаясь придумать план, который позволил бы им хотя бы удрать из города раньше, чем поднимется тревога, но все казалось ему безнадежным.

Он принялся стаскивать в кучу тяжелые одеяния и доспехи. Единственным его оружием была золотая дубинка, выданная ему Воином. Он взвесил ее на руке, мечтая, чтобы на ее месте оказался меч или какое-нибудь другое оружие, но кроме дубинки имелось только кольцо с кристаллом.

Хоукмун метался по комнате, пытаясь придумать какой-нибудь действенный план побега, но ничего не приходило на ум.

Он все еще мучился, когда наступил рассвет и Гюйам Д’Аверк просунул в дверь голову, широко улыбаясь.

— Доброе утро, Хоукмун. Что, даже глаз не сомкнул? Сочувствую. Я, кстати, тоже. Графиня — волшебное создание. Однако я рад видеть, что ты уже собрался в дорогу. Нам надо поторапливаться.

— О чем ты говоришь, Д’Аверк? Всю ночь я пытался придумать какой-нибудь план, но так ничего и не решил…

— Я расспросил Флану Кэнберийскую, и она рассказала нам всё, что мы хотели узнать, поскольку Мелиадус, кажется, очень ей доверяет. И еще она согласилась помочь нам сбежать.

— Как это?

— На ее личном орнитоптере. Он в нашем распоряжении.

— Ей можно верить?

— Придется. Послушай, у Мелиадуса пока не было времени на поиски Майгана из Лландара. По счастливой случайности, наше прибытие вынудило его задержаться в городе. Но он знает о старике — по крайней мере, знает, что Тоцер научился путешествовать во времени у старика с Запада, — и твердо намерен его разыскать. У нас все шансы первыми найти Майгана. Мы сможем проделать часть пути на орнитоптере Фланы, ведь я умею им управлять, а затем пойдем пешком.

— Но мы безоружны, у нас нет подходящей одежды!

— Оружие и одежду достанем через Флану, и маски заодно. В ее покоях хранятся тысячи трофеев с прошлых кампаний.

— Но для начала надо попасть в ее покои!

— Нет. Для начала надо лишь дождаться, когда она вернется сюда.

— Зачем?

— Затем, друг мой, что Мелиадус, возможно, все еще спит в ее постели. Наберись терпения. Нам здорово повезло. Молись, чтобы так было и впредь!

Довольно скоро Флана вернулась, сняла маску и поцеловала Д’Аверка едва ли не со смущением, как целует любовника молодая девушка. Черты ее лица как будто смягчились, взгляд уже не был таким тревожным, словно, занимаясь любовью с Д’Аверком, она действительно испытала неведомые до сих пор ощущения — может быть, проявление нежности, не входившее в число достоинств мужчин Гранбретани.

— Он ушел, — сказал она. — Как бы мне хотелось, Гюйам, задержать тебя здесь, оставить себе. Столько лет во мне жило невыразимое желание, которое никто не мог удовлетворить. И ты был так близок к тому, чтобы сделать это…

Д’Аверк наклонился и легонько поцеловал ее в губы, и голос его звучал вполне искренне, когда он сказал:

— Флана, ты тоже подарила мне кое-что… — Он неловко выпрямился, облаченный в свой тяжелый, громоздкий доспех. Водрузил на голову высокую маску. — Идем, нужно поторапливаться, пока дворец не проснулся.

Хоукмун последовал примеру Д’Аверка, тоже нахлобучил шлем, и вот уже снова явились два странных, не вполне похожих на людей эмиссара Коммуназии.

Флана первая вышла за дверь, прошествовала мимо стражников-богомолов, которые затопали следом по извилистым сияющим коридорам, проводив их до самых покоев графини. Здесь стражникам приказали оставаться за дверью.

— Они доложат, что проводили нас сюда, — сказал Д’Аверк. — На тебя падет подозрение, Флана!

Она сбросила маску цапли и улыбнулась.

— Нет, — сказала она, идя по пушистому ковру к полированному сундуку, украшенному алмазами. Она подняла крышку и вынула оттуда длинную трубку, на конце которой была мягкая груша. — Внутри груши ядовитая жидкость, — пояснила она. — Стоит вдохнуть брызги, и жертва сходит с ума, начинает беситься и бежать куда глаза глядят, пока не умрет. Стражники пробегут через много коридоров, прежде чем погибнут. Я уже пользовалась этим средством. Оно всегда работает.

Она говорила об убийстве так непринужденно, что Хоукмун невольно содрогнулся.

— Смотрите, всё, что нужно сделать, — продолжала она, — вставить трубку в замочную скважину и нажать на грушу.

Она положила прибор на крышку сундука и повела их через анфиладу великолепно и экзотично убранных комнат в зал с огромными окнами, выходившими на широкий балкон. Там, на балконе, аккуратно сложив крылья, стоял орнитоптер Фланы, похожий на прекрасную, алую с серебром, цаплю.

Она торопливо прошла в другую часть комнаты и отодвинула занавеску. За ней оказалась огромная куча трофеев: одежда, маски и оружие всех ее любовников и мужей, получивших отставку.

— Берите всё, что вам нужно, — промурлыкала она, — и поторопитесь.

Хоукмун выбрал дублет из синего бархата, узкие штаны из оленей кожи, вышитую золотом перевязь, на которой висели длинный, отлично сбалансированный меч и кинжал. Маску он взял из тех, что раньше принадлежали уничтоженному им лично врагу, Асроваку Микошевару: сверкающую маску, изображавшую стервятника.

Д’Аверк облачился в темно-желтый костюм и блестящий синий плащ, сапоги из оленьей кожи, подобрал себе клинок, похожий на клинок Хоукмуна. Он тоже выбрал маску стервятника, рассудив, что двум членам одного ордена вполне логично путешествовать вместе. Теперь они оба выглядели как истинные благородные мужи Гранбретани.

Флана открыла окно, и они вышли в прохладное, туманное утро.

— Прощайте, — прошептала Флана. — Мне надо вернуться к стражникам. Прощай, Гюйам Д’Аверк. Надеюсь, мы еще встретимся.

— Я тоже надеюсь на это, Флана, — ответил Д’Аверк с неожиданной нежностью в голосе. — Прощай.

Он забрался в кабину орнитоптера и завел мотор. Хоукмун спешно уселся у него за спиной.

Крылья машины захлопали по воздуху, и она, издавая металлическое клацанье, поднялась в угрюмое небо над Лондрой, беря курс на запад.

Глава тринадцатая

Король Хуон недоволен

Противоречивые чувства раздирали барона Мелиадуса, когда он вошел в тронный зал короля-императора, низко поклонился и пустился в долгий путь до Тронной Сферы.

Белая жидкость внутри шара клубилась энергичнее обычного, что встревожило барона. Он злился из-за исчезновения эмиссаров, опасался гнева монарха, сгорал от желания отправиться на поиски старика, который может дать ему средство добраться до замка Брасс. А еще он боялся, как бы не утратить свое влияние и высокое положение и не оказаться изгнанным (известно, что король проделывал такое раньше) в квартал Сорванных Масок. Он нервно поглаживал волчий шлем, и шаг становился все более неровным по мере того, как Мелиадус приближался к Тронной Сфере и с опаской поглядывал на монарха, похожего по форме на зародыш.

— Великий король-император, слуга империи, барон Мелиадус, явился. Он упал на колени и склонился до земли.

— Слуга? Не очень-то хорошо ты нам услужил, Мелиадус!

— Прошу прощения, ваше благородное величество, но…

— Но?

— Но я понятия не имел, что они решат уехать прошлой ночью, вернувшись тем же путем, каким пришли…

— Твой задачей и было предчувствовать их решения, Мелиадус.

— Предчувствовать? Предчувствовать решения, могущественный монарх?

— Интуиция подводит тебя, Мелиадус. Когда-то она была безупречна, и ты действовал, подчиняясь ей. Теперь же твой разум полон глупых планов мести, ты глух и слеп ко всему остальному. Мелиадус, эти эмиссары уничтожили шестерых моих лучших гвардейцев. Я не знаю, как они убили их — возможно, каким-то заклинанием, но убили, неведомым путем покинули дворец и вернулись к неизвестной машине, принесшей их сюда. Они многое узнали о нас, а вот мы, Мелиадус, не узнали о них буквально ничего.

— Нам кое-что известно об их военной экипировке…

— В самом деле? Знаешь, Мелиадус, людям свойственно лгать. Мы недовольны тобой. Мы поручили тебе задание, но ты выполнил его лишь частично и отнесся без должного внимания. Ты терял время во дворце Тарагорма, предоставив эмиссаров самим себе, когда должен был уделять внимание им. Ты глупец, Мелиадус. Глупец!

— Мессир, я…

— Это всё твоя нелепая одержимость горсткой бунтарей из замка Брасс. Ты хочешь заполучить девушку? Поэтому ты так упорно преследуешь их?

— Боюсь, они угрожают нашей империи, благородный мессир…

— Так ведь и Коммуназия угрожает нашей империи, барон Мелиадус, — настоящими мечами, настоящими армиями, настоящими кораблями, которые могут двигаться и по суше. Барон, ты должен забыть о своей глупой вендетте и замке Брасс, или же — и мы предостерегаем тебя! — берегись нашего недовольства.

— Но, мессир…

— Мы предупредили тебя, барон Мелиадус. Выбрось замок Брасс из головы. Вместо этого попытайся узнать всё, что только возможно, об эмиссарах, выясни, где ждала их машина, как им удалось выбраться из города. Оправдай себя в наших глазах, барон Мелиадус, восстанови былую репутацию…

— Да, мессир, — проговорил барон Мелиадус, скрежеща зубами, чтобы сдержать гнев и горечь.

— Аудиенция окончена, Мелиадус.

— Благодарю вас, — сказал Мелиадус, чувствуя, как кровь бросилась в голову, — мессир.

Он попятился от Тронной Сферы.

Развернулся на каблуках и помчался по вытянутому залу.

Он достиг украшенных драгоценными камнями дверей, промчался мимо стражников и зашагал по сияющим коридорам, полным мерцающего света.

Мелиадус всё шагал и шагал, торопливо переставляя ноги, но движения его были автоматическими, рука, крепко сжимавшая рукоять меча, побелела от напряжения.

Он шел, пока не оказался в огромной приемной дворца, где благородные господа дожидались аудиенции короля-императора, спустился по ступеням, которые вели к воротам, открывающимся во внешний мир, сделал знак носильщицам подавать паланкин, забрался в него и, тяжело откинувшись на подушки, позволил нести себя обратно в черный с серебром дворец.

Теперь он ненавидел короля-императора. Он питал отвращение к существу, которое так унизило его, сорвало его планы, так его оскорбило. Король Хуон дурак, если не понимает потенциальной угрозы, которая исходит от замка Брасс. Такой дурак не годится на роль правителя, не достоин командовать рабами, не говоря уже о бароне Мелиадусе, Великом коннетабле ордена Волка.

Мелиадус не станет слушаться глупых приказов короля Хуона, он будет делать то, что считает правильным, а если король-император возражает — к черту короля-императора.

Чуть позже Мелиадус выехал из дворца верхом. Он выступал во главе отряда из двадцати человек. Двадцати тщательно отобранных человек, которые, как он знал, последуют за ним куда угодно — даже в Йель.

Глава четырнадцатая

Пустоши Йеля

Орнитоптер графини Фланы приближался к земле, его брюхо задевало верхушки сосен, крылья едва не путались в ветвях берез, пока наконец из-за леса не показалась вересковая пустошь.

День стоял холодный, пронизывающий ветер свистел на пустоши, забираясь под тонкую одежду.

Дрожа от холода, путешественники выбрались из летучей машины и устало огляделись по сторонам. Рядом никого не было.

Д’Аверк сунул руку под куртку и вынул кусок тонкой кожи, на котором была нарисована карта.

Он указал точку на ней.

— Мы движемся сюда. Теперь надо загнать орнитоптер в лес и спрятать его.

— Почему просто не бросить здесь? Его вряд ли кто-нибудь найдет в ближайшие пару дней, — сказал Хоукмун.

Но Д’Аверк был серьезен.

— Хоукмун, я не хочу, чтобы у графини Фланы были какие-нибудь неприятности. Если машину найдут, ей не поздоровится. Пошли.

И они принялись катить и толкать металлическую машину, пока не загнали ее под сосны и не накрыли толстым слоем валежника. Эта птица несла их, пока не закончилось топливо. Они и не ожидали проделать на ней весь путь до Йеля.

Теперь предстояло идти пешком.

Четыре дня они шли по лесам и вересковым пустошам, почва понемногу становилась всё беднее по мере того, как они приближались к границам Йеля.

Затем, в один из дней, Хоукмун остановился и указал на что-то:

— Смотри, Д’Аверк, — Йельские горы.

И действительно, вдали показались горы, их пурпурные вершины скрывались в облаках, а основания были из коричнево-желтой породы, так же как и долины вокруг.

Пейзаж выглядел диким и прекрасным, ничего подобного Хоукмун до сих пор не встречал.

Он вздохнул.

— Значит, в Гранбретани все-таки остались места, не оскорбляющие взора.

— Да, красиво, — согласился Д’Аверк. — Но и страшновато. Нам придется найти где-то здесь Майгана. Судя по карте, до Лландара еще много миль по этим горам.

— В таком случае поднажмем. — Хоукмун поправил перевязь меча. — У нас имеется небольшое преимущество во времени перед Мелиадусом, но вполне вероятно, что уже сейчас он торопится в Йель, чтобы отыскать Майгана.

Д’Аверк стоял на одной ноге, энергично растирая ступню другой.

— Верно, но, боюсь, эти сапоги долго не протянут. Я выбрал их из тщеславия, очень уж красивые, но непрактичные. Учусь на собственных ошибках.

Хоукмун хлопнул его по плечу.

— Я слышал, где-то здесь обитают дикие пони. Моли, чтобы нам удалось поймать и приручить парочку.

Однако никаких диких пони им не попалось, желтоватая почва под ногами была твердой и каменистой, а небо над головой переливалось живым светом. Хоукмун с Д’Аверком начали понимать, почему жители Гранбретани испытывают перед этой местностью суеверный ужас — действительно, и в небе, и в земле ощущалось что-то неестественное.

Наконец они вплотную подошли к горам.

С близкого расстояния они оказались такими же желтыми, хотя и с вкраплениями темно-красной и зеленоватой породы, очень гладкими и угрюмыми. Странного вида животные бросались врассыпную при появлении чужаков, пока они преодолевали зубчатые скалы. А из укромных пещер за ними наблюдали диковинные, похожие на людей создания ростом меньше фута, с волосатым телами и совершенно лысыми головами.

— Когда-то они явно были людьми, — заметил Д’Аверк. — Их предки обитали в этих краях. Однако Трагическое Тысячелетие оставило здесь заметный след.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Хоукмун.

— Я читал книжки. Из всей Гранбретани именно в Йеле последствия Трагического Тысячелетия проявились заметнее всего. Потому-то это место такое заброшенное, люди просто не хотят больше здесь жить.

— Кроме Тоцера и еще этого старика, Майгана из Лландара.

— Ну да… если Тоцер сказал правду. Мы по-прежнему идем наобум, Хоукмун.

— Но Мелиадус слышал ту же историю.

— Может, Тоцер любит повторять одну и ту же ложь?

Дело шло уже к ночи, когда горные жители повыскакивали из своих пещер наверху и напали на Хоукмуна и Д’Аверка.

Они обросли маслянистым мехом, у них были птичьи носы, кошачьи когти и огромные горящие глаза, они разевали клювы, полные зубов, издавая жуткое шипенье. Насколько сумели разглядеть в сумерках Хоукмун и Д’Аверк, в толпе находились как три особи женского пола, так и примерно шесть самцов.

Хоукмун выхватил меч, поправил маску стервятника, как поправил бы обычный шлем, и прижался спиной к скале.

Д’Аверк занял позицию рядом с ним. А в следующий миг их атаковали.

Хоукмун ударил первого противника, оставив у него на груди длинный кровоточащий порез. Существо с воплем отступило.

Второго принял Д’Аверк, пронзив ему сердце. Хоукмун аккуратно перерезал горло третьему, но четвертый успел вцепиться ему когтями в левую руку. Хоукмун боролся, напрягая мышцы, и старался развернуть кинжал лезвием вверх, чтобы ткнуть противника в запястье. Мимоходом полоснул еще одного, который попытался зайти с другой стороны.

Хоукмун кашлял, чувствуя тошноту, потому что воняли эти твари немилосердно. Наконец ему удалось развернуть руку и уколоть острием кинжала предплечье противника. Тот охнул и выпустил его.

Хоукмун мгновенно всадил кинжал в таращившийся на него единственный глаз и оставил клинок там, развернувшись, чтобы прикончить следующую тварь.

Уже стемнело, и было трудно понять, сколько еще врагов осталось. Д’Аверк держался молодцом, осыпая тварей грязными ругательствами, пока его клинок стремительно разил во все стороны.

Хоукмун поскользнулся в луже крови, оступился, но успел упереться спиной в скальный выступ. И тут же на него с шипеньем бросилась тварь с птичьим клювом, сграбастала в медвежьи объятия, прижав к скале, и клюв защелкал перед самым лицом, вцепляясь в клюв маски стервятника.

Хоукмун обливался потом, пытаясь ослабить хватку противника, он высвободил голову из шлема-маски, оставив его в клюве горной твари, развел в стороны руки врага и с силой ударил его в грудь. Тварь пошатнулась, застигнутая врасплох, не понимающая, что маска стервятника вовсе не часть тела Хоукмуна.

Хоукмун быстро вонзил меч в сердце противника и обернулся к Д’Аверку, на которого наседали сразу двое.

Одному из них Хоукмун начисто снес голову и собирался взяться за второго, но тот выпустил Д’Аверка и с воплями скрылся в темноте, успев вырвать клок из его куртки.

Они расправились со всеми омерзительными тварями, кроме последнего беглеца.

Д’Аверк тяжело дышал, легко раненный в грудь там, где когти выхватили кусок куртки. Хоукмун оторвал полоску ткани от своего плаща и прикрыл рану.

— Пустяки, царапина, — сказал Д’Аверк. Он сорвал с себя помятый шлем и отшвырнул в сторону. — Хотя они неплохо нам послужили, мне нет смысла носить маску, когда ты остался без своей. Этот камень у тебя во лбу узнается настолько безошибочно, что мне просто глупо маскироваться! — Он широко улыбнулся. — Говорил же я тебе, что Трагическое Тысячелетие породило омерзительных тварей, друг Хоукмун.

— Верю, — улыбнулся в ответ Хоукмун. — Пошли, нам надо найти укрытие, чтобы пережить эту ночь. Тоцер отметил на карте места, где можно безопасно отдохнуть. Звездного света хватит, чтобы рассмотреть карту.

Д’Аверк потянулся за пазуху, но в следующий миг его рот широко раскрылся от ужаса.

— О Хоукмун! Как же нам не повезло!

— Что случилось, друг?

— Та тварь вырвала кусок куртки вместе с карманом, где лежала карта Тоцера. Мы заблудимся, Хоукмун!

Хоукмун выругался, убрал меч в ножны и задумался.

— Ничего не поделаешь, — сказал он. — Придется пойти по следу того существа. Оно было слегка ранено, возможно, остались следы крови. Может, выронит карту по пути к своему логову. Если же нет, нам придется проделать весь путь до его берлоги и каким-то образом вернуть карту!

Д’Аверк нахмурился.

— А дело того стоит? Может, сами сумеем вспомнить, куда идти?

— Вряд ли. Идем, Д’Аверк.

Хоукмун принялся карабкаться на острые скалы, за которыми скрылась из виду горная тварь, и Д’Аверк неохотно последовал за ним.

По счастью, небо было ясное, луна светила ярко, и Хоукмун в итоге заметил на камнях блестящие пятна — наверняка кровь. Чуть поодаль виднелись еще пятна.

— Нам туда, Д’Аверк, — позвал он.

Его друг вздохнул, пожал плечами и пошел следом.

Поиски продолжались до самого рассвета, когда Хоукмун наконец потерял след и покачал головой. Они забрались высоко по склону, откуда открывался отличный вид на две долины внизу. Он провел рукой по светлым волосам и вздохнул.

— Ни малейшего следа той твари. Но я все равно уверен…

— Теперь мы совсем заплутали, — рассеянно произнес Д’Аверк, потирая сонные глаза. — Карты нет, и даже того пути, по которому мы шли, тоже нет…

— Прости, Д’Аверк. Мне казалось, что это удачная идея. — Плечи Хоукмуна обмякли. Но затем он вдруг приободрился и махнул рукой. — Вон там! Что-то движется. Быстрее. — И он побежал по выступу скалы и скрылся из виду.

Д’Аверк услышал изумленный возглас, после чего наступила тишина.

Француз вынул меч из ножен и последовал за товарищем, гадая, что же тот увидел.

А потом он тоже разглядел то, что так изумило Хоукмуна. Далеко внизу, в долине, стоял город из металла, поверхности домов сверкали красным, золотым, оранжевым, синим и зеленым, повсюду вились металлические дороги и вздымались острые металлические башни. Даже с такого расстояния было заметно, что город заброшен, он рассыпается в прах, его стены и архитектурные излишества ржавеют.

Хоукмун стоял, глядя на город. Потом указал на что-то рукой. Ночной противник, уцелевший в битве, был там, скатывался по скалистому склону горы к городу.

— Должно быть, здесь он и живет, — сказал Хоукмун.

— Я бы не стал спускаться туда за ним, — пробурчал Д’Аверк. — Воздух может быть отравлен, от такого воздуха кожа с лица облезает, потом тебя начинает рвать, а потом ты умираешь…

— Д’Аверк, отравленного воздуха больше нет, и ты сам это знаешь. Он держится недолго, затем рассеивается. Я уверен, что отравленного воздуха тут не было уже несколько сотен лет. — Он начал спускаться с горы по следам врага, который до сих пор не выпускал из рук кусок куртки с карманом, где лежала карта Тоцера.

— Ну ладно, — проворчал Д’Аверк. — Если что, примем смерть вместе! — И снова он двинулся вслед за товарищем. — Что ты за нетерпеливый, взбалмошный господин, герцог фон Кёльн!

Камни, сыпавшиеся из-под их ног, заставили горную тварь прибавить ходу — их противник несся к городу во весь опор, Хоукмун с Д’Аверком поспевали, как могли, поскольку они были непривычны к горной местности, кроме того, сапоги Д’Аверка превратились в опорки.

Они видели, как их враг вошел в тень металлического города и исчез.

Спустя несколько минут они тоже достигли города и с некоторым внутренним трепетом задрали головы к громадным металлическим конструкциям, устремленным в небо, которые оставляли на земле лишь зловещие тени.

Хоукмун заметил новые пятна крови и принялся пробираться между строениями, с трудом высматривая следы в мутном свете.

А потом вдруг что-то щелкнуло, зашипело, раздалось приглушенное ворчанье… и горная тварь набросилась на него, впиваясь когтями в горло, запуская их все глубже и глубже. Он ощутил один укол, затем второй. Хоукмун вскинул руки и попытался оторвать от себя когтистые пальцы, почувствовал, как клюв щелкнул у самой шеи.

Раздался пронзительный крик, вопль, и когти отпустили его горло.

Хоукмун, пошатнувшись, развернулся и увидел Д’Аверка, который с мечом в руке рассматривал мертвое тело клювастого противника.

— У этой мерзкой твари совсем нет мозгов, — небрежно заметил Д’Аверк. — Каким же дураком надо быть, чтобы напасть на тебя, оставив меня за спиной. — Он протянул руку и осторожно поднял обрывок материи, выпавший из мертвой лапы врага. — А вот и наша карта, целая и невредимая!

Хоукмун стер с шеи кровь. Когти пронзили кожу не слишком глубоко.

— Несчастное создание, — сказал он.

— Не размякай, Хоукмун! Ты ведь знаешь, как меня пугают подобные речи в твоих устах. Вспомни — эти уроды сами на нас напали.

— Хотел бы я знать с чего. В горах явно нет недостатка дичи, там полным-полно разных съедобных животных. С чего они решили сожрать нас?

— Либо мы оказались ближе любой другой добычи, — предположил Д’Аверк, озираясь по сторонам и рассматривая металлические сооружения, — либо же их выучили ненавидеть людей.

Д’Аверк снова размашистым движением убрал меч в ножны и двинулся через лес металлических опор, поддерживавших башни и улицы города у них над головами. Запустение царило повсеместно, здесь же валялись останки мертвых животных, требуха, какие-то гниющие ошметки, не поддающиеся определению.

— Давай осмотрим город, раз уж попали сюда, — предложил Д’Аверк, поднимаясь по какой-то решетке. — Здесь можно поспать.

Хоукмун сверился с картой.

— Это место отмечено, — сказал он. — Называется Халапандур. Чуть восточнее пещеры нашего таинственного философа.

— Насколько восточнее?

— По горам примерно день пути.

— Давай сегодня передохнем, а завтра ускоримся, — сказал Д’Аверк.

Хоукмун на миг нахмурился. Затем пожал плечами.

— Хорошо.

Он тоже полез вверх по перекладинам, пока оба они не оказались на странно изогнутых металлических улицах.

— Давай-ка заберемся повыше, — предложил Д’Аверк.

Они поднялись по наклонному скату к башне, сиявшей в солнечном свете бирюзовыми и огненно-алыми красками.

Глава пятнадцатая

Заброшенная пещера

У основания башни оказалась небольшая дверца, открывавшаяся внутрь — словно отверстие, пробитое кулаком великана. Протиснувшись туда, Хоукмун с Д’Аверком попытались рассмотреть в полумраке интерьер башни.

— Вон там, — сказал Хоукмун. — Лестница или что-то очень на нее похожее.

Преодолев завал из мусора, они обнаружили, что это не лестница, ведущая на верхние ярусы башни, а пандус вроде тех, что соединяли друг с другом все строения в городе.

— Из того, что я читал, следует, что это место появилось незадолго до Трагического Тысячелетия, — сказал Хоукмуну Д’Аверк, пока они поднимались по пандусу. — Этот город был полностью отдан ученым — Город Исследователей, вроде бы так его называли. Сюда съезжались служители науки со всех концов света, занятые самыми разными темами. Кажется, они проводили какие-то новые исследования по скрещиванию видов. Если я ничего не путаю, легенды говорят, что здесь изобрели множество удивительных вещей, хотя большинство из них на данный момент утрачено.

Они поднимались, пока наклонный скат не вывел на широкую платформу, со всех сторон закрытую стеклянными окнами. Многие стекла треснули и даже полностью отсутствовали, зато отсюда можно было рассмотреть город.

— Я почти уверен, что с этой платформы наблюдали за делами, творившимися в Халапандуре, — сказал Хоукмун. Он огляделся. Повсюду лежали останки инструментов, о предназначении которых он даже не догадывался. Они казались доисторическими в скучных, простых футлярах, нисколько не похожие на вычурно украшенные предметы новых времен. На металле были выгравированы строгие буквы и цифры, совершенно не напоминающие современные скругленные символы.

— Какая-то комната управления всеми функциями остального Халапандура.

Д’Аверк поджал губы и указал на что-то.

— Ага, и сейчас польза от нее особенно очевидна. Смотри, Хоукмун.

На некотором расстоянии от города, со стороны, противоположной той, откуда они пришли, двигался отряд всадников в шлемах и доспехах солдат Темной Империи. С такой высоты подробностей было не рассмотреть.

— Думаю, их возглавляет сам Мелиадус, — сказал Хоукмун, поглаживая меч. — Пусть он не знает, где именно искать Майгана, но он, вероятно, знает, что Тоцер бывал в этом городе, у него в отряде наверняка есть следопыты, которые скоро узнают, где находится пещера Майгана. Д’Аверк, теперь мы не сможем здесь отдохнуть. Нам придется уходить немедленно.

Д’Аверк кивнул.

— Жаль.

Они бегом спустились по пандусу к выходу из башни. Рискуя быть обнаруженными воинами Темной Империи, беглецы во весь опор пронеслись по широким внешним пандусам, затем снова спустились по перекладинам и скрылись из виду.

— Думаю, нас не заметили, — сказал Д’Аверк. — Пошли, берлога Майгана где-то в той стороне.

Они резво поднимались по склону горы, оступаясь и соскальзывая, мечтая добраться до престарелого мага раньше Мелиадуса.

Опустилась ночь, но они все равно шли дальше.

Путников терзал голод, потому что они почти ничего не ели с тех пор, как вошли в долину Лландара, и силы начали их покидать.

Однако они не сдавались и перед самым рассветом достигли долины, отмеченной на карте. Долины, где, как было сказано, обитал чародей Майган.

Хоукмун заулыбался.

— Те всадники Темной Империи наверняка сделают на ночь привал в городе. У нас будет время, чтобы найти Майгана, взять его кристаллы и уйти раньше, чем они подъедут!

— Будем надеяться, — согласился Д’Аверк, подумав про себя, что Хоукмуну необходимо отдохнуть, потому что глаза у него совсем покраснели. Однако герцог шел вслед за ним в долину, сверяясь с картой. — Вон туда, наверх, — сказал Д’Аверк. — Там должна находится пещера Майгана, но лично я ничего не вижу.

— Судя по карте, это примерно на середине высоты вон того утеса, — отозвался Хоукмун. — Поднимемся повыше и посмотрим.

Они пересекли дно долины, перепрыгнув через небольшой прозрачный ручей, выбивавшийся из расселины в камнях и текущий через всю долину. Действительно, здесь были заметны следы пребывания человека, потому что вдоль потока вилась тропинка, здесь же стояла деревянная конструкция, которую явно использовали, чтобы черпать воду из ручья.

Они шли по тропинке вдоль склона горы. В скальную породу были вбиты старые, отполированные руками скобы. Их явно сделали не вчера — судя по их виду, они прослужили здесь много веков до того, как родился Майган.

Друзья начали подниматься.

Подъем был трудным, но в конце концов они добрались до каменного уступа, на котором стоял огромный валун, и там, за валуном, скрывался темный вход в пещеру.

Хоукмун шагнул вперед, ему не терпелось войти, однако Д’Аверк предостерегающе положил руку ему на плечо.

— Лучше проявить осторожность, — сказал он, обнажая меч.

— Старик не причинит нам вреда, — возразил Хоукмун.

— Друг мой, ты устал, ты истощен, иначе сам бы понял, что старик такой силы, какую описывал Тоцер, уж точно обладает оружием, способным причинить нам вред. Со слов Тоцера, он не особенно любит людей, и у него нет никаких причин видеть в нас союзников.

Хоукмун кивнул, тоже вынул клинок, и они двинулись вперед.

В пещере было темно и, кажется, пусто, однако откуда-то из глубины разливался свет. Приближаясь к источнику света, они поняли, что пещера делает резкий поворот.

Когда они миновали поворот, оказалось, что первая пещера ведет во вторую, гораздо просторнее. Вот здесь уже было полным-полно разных предметов: инструменты, похожие на те, что они видели в Халапандуре, пара коек, кухонная утварь, алхимическое оборудование и многое другое. Свет исходил из шара в центре пещеры.

— Майган! — прокричал Д’Аверк, но ответа не получил.

Они осмотрели пещеру, подумав, что, возможно, у нее есть еще продолжение, однако ничего не нашли.

— Он ушел отсюда! — в отчаянии воскликнул Хоукмун, нервно потирая пальцами черный камень во лбу. — Ушел, Д’Аверк, и неизвестно куда. Может, когда Тоцер покинул его, он решил, что оставаться здесь дальше небезопасно, и переехал.

— Я так не думаю, — сказал Д’Аверк. — Он взял бы с собой какие-то вещи, разве нет? — Он окинул взглядом пещеру. — И эта кровать выглядит так, словно на ней недавно спали. И пыли нигде не лежит. Майган, вероятно, отправился в какой-то ближний поход и скоро вернется. Мы должны дождаться его.

— А что же Мелиадус… если мы вместо того дождемся Мелиадуса?

— Понадеемся, что он продвигается медленно, отыскивая следы, и путь до пещеры займет какое-то время.

— Если он так сгорает от нетерпения, как рассказывала тебе Флана, то он уже дышит нам в затылок, — заметил Хоукмун.

Он подошел к скамье, на которой стояли разнообразные блюда с мясом, овощами и травами, и жадно набросился на еду. Д’Аверк последовал его примеру.

— Отдохнем здесь и подождем, — сказал Д’Аверк. — Это всё, что мы можем сделать в данный момент, друг.

Прошел день, за ним — ночь, Хоукмун с каждым часом все больше терял терпение, а старик не возвращался.

— А вдруг его схватили, — сказал он Д’Аверку. — Вдруг Мелиадус увидел, как он бродит по горам.

— Если и так, Мелиадус непременно привезет его сюда, и мы заслужим благодарность чародея, освободив его из плена, — ответил Д’Аверк с наигранной бодростью.

— Мы с тобой видели двадцать человек, вооруженных, если не ошибаюсь, огненными копьями. Мы не справимся с двадцатью, Д’Аверк.

— Ты просто не в духе, Хоукмун. Справлялись же мы раньше с двадцатью — да и больше бывало!

— Угу, — согласился Хоукмун, но было ясно, что путешествие слишком вымотало его. А может быть, пребывание при дворе короля Хуона далось ему труднее, чем Д’Аверку, ведь Д’Аверк, кажется, привык к обману подобного рода.

В конце концов Хоукмун вышел во внешнюю пещеру, а оттуда на каменный карниз. Его гнал как будто какой-то инстинкт — посмотрев в долину, он увидел всадников.

Теперь они были достаточно близко, чтобы не осталось сомнений.

Отряд действительно возглавлял барон Мелиадус. Его украшенная волчья маска зловеще сверкнула, когда он поднял голову и увидел Хоукмуна — в то самое мгновенье, когда Хоукмун посмотрел вниз.

Мощный, рокочущий голос эхом разнесся по горам. В этом голосе звучали и ярость, и торжество, то был голос волка, почуявшего добычу.

— Хоукмун! — прозвенел крик. — Хоукмун!

Мелиадус выскочил из седла и начал карабкаться по склону.

— Хоукмун!

У него за спиной топали двадцать хорошо вооруженных солдат, и Хоукмун понимал, что шансы победить их всех невелики. Он крикнул, обернувшись к пещере:

— Д’Аверк, Мелиадус уже здесь! Скорее, или они загонят нас в угол в этих пещерах. Нам надо попасть на вершину горы.

Д’Аверк выбежал из пещеры, затягивая перевязь меча, поглядел вниз, секунду подумал и кивнул. Хоукмун бежал по склону, высматривая на шершавой каменной поверхности скобы для рук и подтягиваясь все выше.

Может быть, на вершине горы они смогут найти место и принять бой, но пока что он обязан беречь свою жизнь и жизнь Д’Аверка, потому что от этого зависит спасение замка Брасс.

— Хо-ук-му-у-ун! — донесся подхваченный эхом крик мстительного Мелиадуса. — Хо-ук-му-у-ун!

Хоукмун карабкался дальше, обдирая руки о поверхность скалы, поранил ногу, но не замедлил ход. Отчаянно рискуя, он поднимался все выше, и Д’Аверк не отставал от него.

Наконец они оказались на вершине и увидели простирающееся к горизонту плато. Если они ступят на него, их испепелят огненные копья.

— Ну вот, — мрачно произнес Хоукмун, вытаскивая меч, — здесь и примем бой.

Д’Аверк усмехнулся.

— Наконец-то. Я уж думал, ты совсем размяк, дружище.

Они перегнулись через край скалы и увидели, что барон Мелиадус добрался до каменного карниза перед пещерой Майгана, он метнулся внутрь, отправив солдат преследовать двух своих заклятых врагов. Без сомнений, он надеялся увидеть в пещере и остальных: Оладана, графа Брасса, даже, наверное, Иссельду, в которую, как было известно Хоукмуну, барон влюблен, пусть и отказывается признаться в этом даже себе самому.

Скоро первый солдат из отряда добрался до вершины утеса, и Хоукмун как следует наподдал ногой по волчьему шлему. Однако солдат не упал, а вскинул руку и вцепился в ступню Хоукмуна, то ли пытаясь удержать равновесие, то ли сбросить Хоукмуна с утеса вместе с собой.

Д’Аверк пружиной метнулся вперед, уколов солдата мечом в плечо. Тот застонал, выпустил ногу Хоукмуна, попытался зацепиться за выступ скалы на краю утеса, промахнулся и завалился назад, замахал руками, испустив пронзительный крик, который затих лишь на дне долины, далеко-далеко внизу.

Но другие солдаты уже перелезали через край. Д’Аверк взял на себя одного, а Хоукмун внезапно обнаружил, что у него целых два противника.

Они сражались, пританцовывая вдоль края утеса, над долиной в сотнях футов внизу.

Хоукмун ударил одного солдата в горло, между шлемом и нагрудником, второму ловко попал в живот чуть ниже доспеха, однако на место этих тут же встали двое других.

Так они сражались час, не давая гранбретанцам подняться на вершину горы, вступая в поединок с очередными противниками, которых все-таки не удалось переубедить.

А потом их окружили, и вражеские мечи нацелились на них, словно зубы гигантской акулы, их глоткам угрожал целый частокол клинков, и откуда-то донесся злорадный голос Мелиадуса:

— Сдавайтесь, господа, а не то вас изрубят на куски, обещаю.

Хоукмун с Д’Аверком опустили оружие, беспомощно поглядев друг на друга.

Оба знали, что Мелиадус ненавидит их жуткой, всепоглощающей ненавистью. И теперь они пленники на территории его государства. Ни малейшей возможности бежать.

Мелиадус, по-видимому, тоже это сознавал, он склонил набок голову в волчьей маске и хмыкнул.

— Понятия не имею, как вы проникли в Гранбретань, зато точно знаю, что вы просто два идиота! Вы тоже ищете старика? Зачем, хотел бы я знать? У вас и так уже имеется то же, что и у него.

— Может, у него есть что-нибудь еще, — сказал Хоукмун, намеренно нагоняя туману, ведь чем меньше Мелиадус понимает, тем больше шансов его провести.

— Что-нибудь еще? Ты хочешь сказать, у него имеются и другие изобретения, полезные империи? Спасибо, что сообщил, Хоукмун. Этот старик, несомненно, прелюбопытный тип.

— Старик ушел, Мелиадус, — спокойно сообщил Д’Аверк. — Мы предупредили его, что ты заявишься.

— Ушел, в самом деле? Если так, значит, ты, сэр Гюйам, знаешь, куда он ушел.

— Нет, я не знаю, — сказал Д’Аверк, раздраженно косясь на солдат, которые связали его и Хоукмуна вместе, пропустив под мышками веревочную петлю.

— Посмотрим. — Мелиадус снова хмыкнул. — Я рад, что ты даешь мне повод устроить небольшую пытку прямо сейчас. Капелька мести, не откладывая в долгий ящик. По полной программе мы выложимся у меня во дворце. К тому времени я, наверное, и разыщу старика, и узнаю его секрет перемещения между измерениями…

Мысленно Мелиадус сказал себе, что таким образом он восстановит свою репутацию в глазах короля-императора и получит прощение Хуона за то, что самовольно покинул город.

Он едва ли не любовно ударил Хоукмуна по лицу рукой в латной перчатке.

— Да, Хоукмун, скоро тебя ждет наказание, скоро…

Все тело Хоукмуна содрогнулось от удара, а потом он от души плюнул в оскаленную волчью маску.

Мелиадус отшатнулся, рука потянулась к маске, он стер плевок и ударил Хоукмуна в челюсть. И зарычал от бешенства.

— За это, Хоукмун, тебя ждет лишняя минута мучений, и минута эта, обещаю тебе, покажется вечностью!

Хоукмун отвернулся, испытывая боль и омерзение, его грубо толкнули и сбросили, вместе с сэром Гюйамом Д’Аверком, с края утеса.

Веревка, которой были обвязаны их тела, не дала улететь далеко, их поспешно спустили на каменный карниз, и вскоре туда сошел Мелиадус.

— Мне все-таки нужно разыскать старика, — сказал барон. — Думаю, он прячется где-то неподалеку. Пока что вы полежите в пещере, я оставлю на входе двух стражников на тот случай, если вы каким-то образом избавитесь от веревок, а сам отправлюсь за ним. На этот раз тебе не сбежать, Хоукмун, и тебе тоже, Д’Аверк. Наконец-то вы оба мои! Тащите их внутрь. Свяжите всеми веревками, какие только найдутся. И помните: охранять как следует, потому что они предназначены для потехи Мелиадуса!

Он посмотрел, как их связывают и затаскивают в переднюю часть пещеры. Мелиадус поставил у входа стражников и, радостный, торопливо вышел на каменный карниз.

Еще немного, пообещал он себе, и все его враги окажутся в его власти, все их тайны будут выпытаны, и вот тогда король-император поймет, что барон все это время говорил правду.

А если король-император думает о нем плохо, что ж — у Мелиадуса есть план, как исправить и эту ошибку.

Глава шестнадцатая

Майган из Лландара

За порогом пещеры спустилась ночь, Хоукмун с Д’Аверком лежали в тени каменного выступа, освещенного шаром из второй пещеры.

Широкие спины стражников закрывали выход, а многочисленные веревки, которыми связали пленников, были затянуты туго.

Хоукмун попытался сдвинуться с места, однако его попытки не увенчались успехом: он мог лишь шевелить губами, моргать и немного поворачивать шею. Д’Аверк находился в точно таком же положении.

— Да, друг мой, мы повели себя слишком беспечно, — сказал Д’Аверк как можно более небрежным тоном.

— Точно, — согласился Хоукмун. — Усталость и недоедание превращают в дураков даже мудрейших из мудрых. Нам некого винить, кроме самих себя…

— Мы заслужили страдания, — сказал Д’Аверк с некоторым сомнением. — Но заслужили ли их наши друзья? Хоукмун, мы должны думать о побеге, пусть даже он и представляется совсем безнадежным.

Хоукмун вздохнул.

— Да, если Мелиадусу удастся попасть в замок Брасс…

Он содрогнулся.

После короткой встречи с гранбретанским вельможей Хоукмуну показалось, что Мелиадус не в себе сильнее обычного. Может, на нем сказалась череда поражений, которые он потерпел от Хоукмуна и обитателей замка Брасс? Может, дело в сорвавшейся победе, которая была так близко, когда замок Брасс просто исчез у него из-под носа? Хоукмун не знал. Он знал лишь то, что его старинный враг владеет собой гораздо хуже, чем прежде. Невозможно предсказать, на что он способен в неуравновешенном состоянии.

Хоукмун повернул голову и нахмурился — ему показалось, что из дальнего конца доносится шорох. С того места, где они лежали, была видна небольшая часть освещенной пещеры.

Он вытянул шею, снова услышав шум. Д’Аверк проговорил тихо, не привлекая внимания стражников:

— Клянусь, там кто-то есть…

А в следующий миг на них упала чья-то тень, и они увидели перед собой лицо рослого старика, крупное, морщинистое, словно высеченное из камня, и гриву седых волос, придававшую ему сходство со львом.

Старик нахмурился, окидывая взглядом двух связанных незнакомцев. Он поджал губы и внимательно посмотрел на спины застывших на посту стражников, снова перевел взгляд на Хоукмуна и Д’Аверка. Ничего не сказал, только скрестил руки на груди. Хоукмун увидел, что его пальцы унизаны кольцами с кристаллами — все, кроме мизинца на левой руке, даже на больших пальцах были кольца. Должно быть, это и есть Майган из Лландара! Но как же он попал в пещеру?

Хоукмун смотрел на него отчаянным взглядом, губы беззвучно молили о помощи.

Великан улыбнулся и склонился ниже, чтобы разобрать слова Хоукмуна.

— Умоляю, сударь, если ты Майган Лландарский, знай, что мы твои друзья и пленники твоих врагов.

— Откуда мне знать, правду ли ты говоришь? — так же шепотом поинтересовался Майган.

Один из часовых шевельнулся, начал оборачиваться, явно почуяв что-то. Майган скрылся во второй пещере. Стражник заворчал:

— О чем это вы там шушукаетесь? Гадаете, что сделает с вами барон? Ха, Хоукмун, да тебе и не снилось, какие развлечения с твоим участием уже подготовлены.

Хоукмун ничего не ответил.

Когда стражник со смехом отвернулся, Майган снова подошел.

— Так ты Хоукмун?

— А ты слышал обо мне?

— Так, кое-что. Если ты Хоукмун, тогда ты, вероятно, говоришь правду, ибо, пусть сам я и гранбретанец, я не в восторге от правителей Лондры. Но откуда тебе знать, кто мои враги?

— Барон Мелиадус Кройденский узнал о секрете, которым ты поделился с Тоцером, гостившим у тебя не так давно…

— Этот шпион! Он подольстился ко мне, украл одно из моих колец, пока я спал, и сбежал с его помощью. Хотел снискать расположение своих хозяев из Лондры, как я теперь понимаю…

— Ты прав. Тоцер рассказал им о своем умении, похваляясь, что это достигается исключительно силой мысли, и, продемонстрировав свою силу, оказался в Камарге…

— Несомненно, случайно. Он понятия не имеет, как именно управлять кольцом.

— Мы так и подумали.

— Я верю тебе, Хоукмун, и я боюсь этого Мелиадуса.

— Так ты освободишь нас? Мы можем попробовать бежать. И защитить тебя от него.

— Сомневаюсь, нужна ли мне ваша защита.

Майган исчез из поля зрения Хоукмуна.

— Хотел бы я знать, что он задумал, — сказал Д’Аверк, который до сих пор сознательно не встревал в разговор.

Хоукмун лишь покачал головой.

Майган появился снова, с длинным ножом в руке. Он наклонился и принялся перерезать веревки Хоукмуна, пока наконец герцог фон Кёльн не высвободился из пут, настороженно поглядывая на стражников у входа в пещеру.

— Позволь мне твой нож, — шепотом попросил он, забирая нож из руки Майгана. Он начал резать веревки, опутавшие Д’Аверка.

Снаружи послышались голоса.

— Барон Мелиадус возвращается, — произнес один из часовых. — Похоже, он здорово зол.

Хоукмун бросил на Д’Аверка выразительный взгляд, и они вскочили на ноги.

Встревоженный шумом движения, один из часовых обернулся и вскрикнул от изумления.

Хоукмун с Д’Аверком бросились вперед. Рука Хоукмуна помешала часовому выхватить меч. Руки Д’Аверка сомкнулись на горле еще одного стражника, и он вырвал у гранбретанца оружие. Меч взметнулся и попал в цель раньше, чем стражник успел закричать.

Пока Хоукмун боролся с противником, Д’Аверк занялся оставшимся часовым. Звон мечей разносился в воздухе, и они услышали изумленный возглас Мелиадуса.

Хоукмун опрокинул врага на землю и, нажав коленом ему на живот, выхватил кинжал, который до сих пор был у него на поясе, откинул маску гранбретанца и перерезал ему горло.

Между тем Д’Аверк разделался со своим противником и, тяжело дыша, стоял над телом.

Майган окликнул их из глубины пещеры:

— Я вижу, у вас такие же кольца, как у меня. Вы знаете, как ими управлять?

— Мы знаем только, как вернуться в Камарг! Повернуть налево…

— Да. Ясно. Я помогу тебе, Хоукмун. Сначала поверни кольцо направо, затем налево. Повтори движение шесть раз, и тогда…

Огромный силуэт Мелиадуса закрыл собой выход из пещеры.

— А! Хоукмун! Опять ты выводишь меня из себя. И старик! Взять его!

Уцелевшие солдаты Мелиадуса бросились в пещеру. Д’Аверк с Хоукмуном отступали, отчаянно сражаясь.

Старик прокричал в гневе:

— Незваные гости! Прочь! — И ринулся на солдат со своим длинным ножом.

— Нет! — выкрикнул Хоукмун. — Майган, предоставь это нам. Держись подальше. Тебе не выстоять против них!

Однако Майган и не думал отступать. Хоукмун попытался пробиться к нему и увидел, как старик упал от удара гранбретанского меча. Хоукмун убил того, кто сразил Майгана.

В передней пещере царила неразбериха, и друзья продолжали отступать во внутреннюю пещеру. Звон мечей отдавался эхом, его то и дело прорезали яростные вопли Мелиадуса.

Хоукмун затащил раненого Майгана во вторую пещеру, отбивая удары, сыпавшиеся на них обоих.

И вот перед герцогом уже замелькал поющий клинок самого Мелиадуса, сжимавшего меч двумя руками.

Хоукмун ощутил леденящий удар по левому плечу, почувствовал, как кровь начала пропитывать рукав. Следующий выпад он парировал, затем ударил сам, ранив Мелиадуса в руку.

Барон застонал и оступился.

— Давай, Д’Аверк! — прокричал Хоукмун. — Вперед, Майган! Поворачиваем кольца! Это наша единственная надежда на спасение!

Он повернул кристалл в своем кольце сначала вправо, затем влево, потом повторил движения шесть раз. Мелиадус зарычал, снова бросаясь на него. Хоукмун вскинул меч, чтобы отбить удар.

А потом Мелиадус исчез.

Так же, как и пещера, так же, как и его товарищи.

Он стоял один посреди раскинувшейся во все стороны равнины. Был полдень, потому что громадное солнце висело в зените. Равнину покрывал невысокий дерн, от которого исходил свежий запах, напомнивший Хоукмуну о весне.

Где это он? Неужели Майган его обманул? И где все остальные?

Затем рядом с ним начала материализовываться фигура Майгана, старик лежал на траве, зажимая самую глубокую рану. Он был покрыт дюжиной порезов от меча, его благородное лицо побледнело и исказилось от боли. Хоукмун сунул меч в ножны и кинулся к нему.

— Майган…

— Ох, Хоукмун, боюсь, я умираю. Но я хотя бы помог свершиться твоей судьбе. Рунный посох…

— Моей судьбе? О чем ты говоришь? И при чем тут Рунный посох? Я то и дело слышу об этом волшебном орудии, и до сих пор никто не удосужился объяснить мне, какое он имеет отношение…

— Ты сам узнаешь, когда придет время. А пока что…

Внезапно появился Д’Аверк и принялся с изумлением озираться по сторонам.

— Эти штуковины работают! Слава Рунному посоху! Я уж думал, нас точно покрошат в капусту.

— Тебе… тебе надо отыскать… — Майган закашлялся. Изо рта у него выплеснулась струйка крови и потекла по подбородку.

Хоукмун поддержал ему голову.

— Ничего не говори, Майган. Ты серьезно ранен. Нам надо найти помощь. Может быть, если вернуться в замок Брасс…

Майган качнул головой.

— Ты не сможешь.

— Не смогу вернуться? Но почему? Кольца ведь перенесли нас сюда. Повернуть налево…

— Нет. После перемещения подобного рода кольца необходимо заново настроить.

— И как мы можем их настроить?

— Этого я не скажу!

— Но почему? Ты не можешь сказать?

— Нет. Я с самого начала хотел перенести вас через пространство в эти земли, здесь тебе предстоит воплотить этап своей судьбы. Ты должен отыскать… а-а-а… Какая боль!

— Так ты одурачил нас, старик, — сказал Д’Аверк. — Ты хочешь, чтобы мы сыграли какую-то роль в твоих собственных интригах. Но ты ведь умираешь. Мы не можем тебе помочь. Скажи, как нам вернуться в замок Брасс, и там мы найдем для тебя целителя.

— Я перенес вас сюда вовсе не из эгоистичной прихоти. Я знаю историю. Благодаря кольцам я путешествовал по многим землям, посещал самые разные эпохи. Я много знаю. Я знаю, чему ты служишь, Хоукмун, и я знаю, что тебе пришло время попасть сюда.

— Куда «сюда»? — с отчаянием спросил Хоукмун. — В какое время ты закинул нас? Как называется это место? Кажется, здесь нет ничего, кроме этой равнины!

Но Майган снова закашлялся кровью, было ясно, что конец его близок.

— Возьмите мои кольца, — проговорил он, с трудом дыша. — Они могут вам пригодиться. Но прежде всего ищите Нарлин и Меч Рассвета — идите отсюда на юг. Потом, когда сделаете дело, отправитесь на север, в город Днарк… там Рунный посох.

Он снова закашлялся, затем по его телу прошла сильная дрожь, и жизнь покинула его.

Хоукмун поднял глаза на Д’Аверка.

— Рунный посох? Неужели мы в Коммуназии, где, как говорят, хранится этот предмет?

— Вот было бы смешно, учитывая наш недавний маскарад, — сказал Д’Аверк, промокнув платком рану на ноге. — Может, и в Коммуназии. Мне плевать. Мы отделались от этого бесноватого Мелиадуса и его кровожадных волчков. Солнышко греет. Если не считать ран, мы сейчас в гораздо лучшем положении, чем могли бы быть.

Оглянувшись по сторонам, Хоукмун вздохнул.

— Я бы так не сказал. Если опыты Тарагорма принесут плоды, он сможет отыскать путь в наш Камарг. Я предпочел бы быть там, а не тут. — Он тронул пальцем кольцо. — Интересно…

Д’Аверк вскинул руку.

— Не надо, Хоукмун. Не играй с этим. Я склонен верить старику. Кроме того, он явно был к тебе благосклонен. Видимо, желал тебе добра. Вероятно, он собирался объяснить тебе, куда идти, подробнее сообщил бы, как попасть в эти места — если, конечно, это места. Если мы попытаемся повернуть кольца сейчас, кто знает, где мы окажемся, вдруг вернемся в ту же самую неприятную компанию, которая осталась в пещере Майгана!

Хоукмун кивнул.

— Думаю, ты прав, Д’Аверк. Но что нам делать теперь?

— Прежде всего сделаем, как велел Майган, и заберем его кольца. Потом пойдем на юг, в это место… как он его назвал?

— Нарлин. Но это может быть и человек. Или какой-то предмет.

— В любом случае двигаем на юг, выясняем, что такое этот Нарлин: место, человек или вещь. Приступим.

Он склонился над телом Майгана из Лландара и принялся снимать кольца с его рук.

— Судя по тем предметам, какие я видел в его пещере, он наверняка нашел эти кольца в Халапандуре. Все его инструменты были оттуда. Наверное, кольца изготовили ученые перед наступлением Трагического Тысячелетия…

Однако Хоукмун почти не слушал его. Вместо ответа он указал на что-то посреди равнины.

— Смотри!

Поднимался ветер.

Вдалеке катилось нечто громадное и багрово-пурпурное, плюющееся молниями.

Часть вторая

Вечный Воитель служит Рунному посоху, как и Майган Лландарский (служивший вполне сознательно), и потому философ из Йеля, не успев ничего объяснить, отправил Хоукмуна в странную, неприветливую местность, чтобы продолжать дело Рунного посоха, как он сам себе его представлял. Сколько же нитей судьбы сплелось в один узел: судьба Камарга и Гранбретани, Гранбретани и Коммуназии, Коммуназии и Амареха, а еще Хоукмуна и Д’Аверка, Д’Аверка и Фланы, Фланы и Мелиадуса, Мелиадуса и короля Хуона, короля Хуона и Шенегара Тротта, Шенегара Тротта и Хоукмуна — и из всех существующих планет всё это случилось на Земле; так много судеб переплелось, чтобы исполнить замысел Рунного посоха, возникший, когда Мелиадус поклялся Рунным посохом отомстить обитателям замка Брасс и таким образом запустил цепь событий. Парадоксы и насмешки провидения становились всё очевиднее и заметнее для тех, чьи судьбы были вплетены в ткань событий. И пока Хоукмун пытался понять, в какую точку времени и пространства он угодил, ученые короля Хуона совершенствовали военные машины, которые помогут армиям Гранбретани продвигаться еще быстрее и дальше, заливая карту мира кровью…

Полная история Рунного посоха

Глава первая

Женак-Тэнг

Хоукмун с Д’Аверком немного понаблюдали, как странная сфера приближается к ним, а потом устало вынули из ножен мечи.

Одежда на них была изорвана, тела окровавлены, лица побелели от усталости. А в глазах почти не осталось надежды.

— Эх, мне бы сейчас силу амулета, — сказал Хоукмун, имея в виду Красный Амулет, который он, последовав совету Воина, оставил в замке Брасс.

Д’Аверк вяло улыбнулся.

— Да мне сейчас хотя бы обычную человеческую силу, — сказал он. — Но в любом случае нам придется сделать всё, на что мы способны, герцог Дориан. — Он расправил плечи.

Сверкающая молниями сфера, подскакивая на траве, приблизилась — громадная, наполненная сверкающими красками. И было ясно, что мечами с ней сражаться бесполезно.

Она подкатилась с затихающим шумом и остановилась рядом, возвышаясь над путешественниками.

Затем она загудела, в центре появилась трещина и начала расширяться, пока сфера не распалась надвое. Изнутри повалил белый изящный дымок, сбившийся в облако над землей.

Облако начало рассеиваться, и появилась высокая красивая человеческая фигура с длинными светлыми волосами, перехваченными серебряным обручем, на бронзовом от загара теле красовался короткий килт в светло-коричневых тонах. Похоже, оружия при человеке не было.

Хоукмун с подозрением посмотрел на незнакомца.

— Кто ты? — спросил он. — Чего ты хочешь?

Обитатель сферы улыбнулся.

— Это я должен задавать такие вопросы, — произнес он со странным акцентом. — Я вижу, вы побывали в битве, и один из вас пал. Кажется, он староват для сражений.

— Кто ты такой? — повторил Хоукмун.

— Какой ты упрямый, воин. Я Женак-Тэнг из рода Тэнгов. Скажи, с кем вы сражались здесь? Это были чарки?

— Это название ни о чем нам не говорит. Здесь мы ни с кем не сражались, — встрял Д’Аверк. — Мы путники. А те, с кем мы сражались, остались очень далеко отсюда. Мы попали сюда, спасаясь бегством…

— Однако ваши раны выглядят свежими. Поедете со мной в Тэнг-Кампп?

— Это твой город?

— У нас нет городов. Едем. Мы сможем вам помочь: обработаем вам раны, возможно, приведем в чувство вашего друга.

— Невозможно. Он умер.

— Чаще всего нам удается оживить мертвецов, — беззаботно заявил красавец. — Так вы поедете со мной?

Хоукмун пожал плечами.

— Почему бы и нет?

Они с Д’Аверком подхватили тело Майгана и двинулись к сфере, Женак-Тэнг шагал впереди.

Они увидели, что внутри находится комната, где могут удобно разместиться несколько человек. Без сомнений, эта штуковина была самым распространенным видом транспорта в здешних краях, потому что Женак-Тэнг даже не стал давать гостям никаких указаний, предоставив самим выбирать себе места и устраиваться на сиденьях.

Он провел рукой над приборной панелью, и сфера начала закрываться. После чего они тронулись с места и на фантастической скорости покатились над поверхностью земли, с трудом различая размытый пейзаж за окном.

Равнина тянулась и тянулась. На глаза ни разу не попалось ни дерева, ни скалы, ни холмика, ни реки. Хоукмун склонялся к мысли, что это либо рукотворный ландшафт, либо эту землю мастерски выровняли когда-то очень давно.

Женак-Тэнг смотрел в какой-то прибор, который, вероятно, помогал ему прокладывать путь. Руки его покоились на рычагах, соединенных с колесом, которое он время от времени поворачивал в разные стороны, несомненно, управляя странным экипажем.

Один раз они увидели вдалеке группу каких-то движущихся объектов, не успев рассмотреть их сквозь вращающиеся стены сферической комнаты. Хоукмун указал на них.

— Чарки, — пояснил Женак-Тэнг. — Если повезет, они не нападут.

Эти чарки были серыми, в цвет камня, у них имелось много ног и колышущиеся отростки по всему телу. Хоукмун так и не понял, живые это существа или машины, а может быть, ни то и ни другое.

Прошел час, и наконец сфера начала замедлять движение.

— Приближаемся к Тэнг-Камппу, — объявил Женак-Тэнг.

Чуть погодя сфера остановилась, и бронзовый возница откинулся на спинку кресла, облегченно выдохнув.

— Отлично, — сказал он. — Я узнал то, ради чего ездил. Этот отряд чарок кормится на юго-западе и не станет приближаться к Тэнг-Камппу.

— Что такое эти чарки? — спросил Д’Аверк и охнул, поднявшись с места, потому что все его раны сразу заболели снова.

— Чарки — наши враги, созданные для того, чтобы истребить людей, — ответил Женак-Тэнг. — Они кормятся над землей, высасывая энергию из спрятанных камппов нашего народа.

Он тронул один рычаг, и сфера, вздрогнув, начала погружаться.

Земля как будто поглотила их, а потом оказалась над головой. Шар продолжал спускаться еще несколько мгновений, затем остановился. Внезапно вспыхнул яркий свет, и Хоукмун с Д’Аверком увидели, что оказались в небольшой подземной комнате, места в которой едва хватало для сферы.

— Тэнг-Кампп, — лаконично сообщил Женак-Тэнг, коснувшись выступа на приборной панели, отчего сфера снова раскрылась.

Они ступили на пол комнаты, неся Майгана, прошли под арку и оказались в другом помещении, откуда им навстречу торопливо вышли люди, одетые точно так же, как Женак-Тэнг, и отправились приводить в порядок прибывшую сферу.

— Сюда, — сказал их рослый знакомец, заводя их внутрь какого-то куба, который начал медленно вращаться.

Друзья привалились к стенам куба, ощущая головокружение, но наконец всё закончилось, и Женак-Тэнг пригласил их в устланную ковром комнату, обставленную простой, но удобной с виду мебелью.

— Это мои апартаменты, — пояснил он. — Сейчас я пошлю за докторами из моей семьи, которые, вероятно, помогут вашему другу. Прошу меня извинить.

Он скрылся в соседнем помещении.

Чуть позже он вернулся, улыбаясь им.

— Мои братья скоро будут здесь.

— Надеюсь, — недовольно буркнул Д’Аверк. — Никогда не любил общество покойников…

— Это ненадолго. Идемте, расположимся в другой комнате, где вас ждет угощение.

Они оставили тело Майгана и вошли в зал, где в воздухе, без всякой видимой поддержки, над горами мягких подушек парили подносы с едой и напитками.

Последовав примеру Женак-Тэнга, гости уселись на подушки и принялись за еду. Всё было так вкусно, что они сами удивились своим аппетитам.

Пока они подкреплялись, в комнату вошли два человека, очень похожие на Женак-Тэнга.

— Слишком поздно, — сказал один из них Женак-Тэнгу. — Прошу прощения, брат, но мы не сможем оживить старика. Раны глубокие, да и времени прошло…

Женак-Тэнг бросил на Д’Аверка и Хоукмуна извиняющийся взгляд.

— Боюсь, вы навсегда потеряли своего товарища.

— Тогда, может быть, вы сможете организовать для него подобающее погребение, — произнес Д’Аверк едва ли не с облегчением.

— Разумеется. Мы сделаем всё, что необходимо.

Те двое удалились на полчаса, затем вернулись как раз тогда, когда Хоукмун с Д’Аверком заканчивали обед. Один человек представился Бралан-Тэнгом, второй назвался Полад-Тэнгом. Оба они были братьями Женак-Тэнга и целителями. Они осмотрели раны Хоукмуна и Д’Аверка, наложили повязки. Очень скоро оба воина почувствовали себя гораздо лучше.

— А теперь вы должны рассказать мне, как оказались на территории наших камппов, — сказал Женак-Тэнг. — У нас на равнине нечасто бывают чужестранцы — из-за чарок. Непременно расскажите мне, что происходит в других частях мира…

— Я не уверен, что ты поймешь ответ на свой первый вопрос, — сказал ему Хоукмун, — и что тебе будут интересны новости нашего мира.

И он, как мог, объяснил, каким образом они оказались в этих землях и где находится их мир. Женак-Тэнг слушал с настороженным вниманием.

— Да, — согласился он, — ты совершенно прав. Я с трудом понимаю то, что ты мне рассказываешь. Никогда не слышал таких названий, как Европа и Гранбретань, а изобретение, которое ты описываешь, неизвестно нашей науке. Но я тебе верю. Иначе как еще ты мог бы ни с того ни с сего оказаться на землях камппов?

— Что такое камппы? — спросил Д’Аверк. — Ты ведь сказал, что городов у вас нет.

— Так их и нет. Камппы — это дома семей, входящих в один клан. В нашем случае это подземный дом, принадлежащий роду Тэнгов. Наши ближайшие соседи Охны, Сэки и Нэнги. Много лет назад было больше, гораздо больше соседей, но чарки отыскали их и уничтожили…

— И кто же такие эти чарки? — вставил Хоукмун.

— Чарки — наши заклятые враги. Их создали те, кто некогда вознамерился истребить дома на равнине. Наши враги в итоге уничтожили сами себя, экспериментируя с какими-то взрывчатыми веществами, однако их порождения — чарки — продолжают скитаться по равнине. Они обладают гнуснейшими средствами для уничтожения наших людей и умеют кормиться нашей жизненной энергией.

Женак-Тэнг содрогнулся.

— Они пожирают вашу жизненную энергию? — нахмурился Д’Аверк. — А что это?

— То, что дает нам жизнь, — чем бы это ни было, они забирают это, оставляя нас иссушенными, бесполезными, медленно умирающими, не в силах сдвинуться с места…

Хоукмун хотел задать очередной вопрос, но передумал. Очевидно, эта тема была болезненной для Женак-Тэнга. Вместо этого он спросил:

— А что это за равнина? Мне показалось, она не природного происхождения.

— Так и есть. Здесь находилась посадочная площадка для наших кораблей, ибо мы, Сотня Родов, некогда были могущественными и процветающими — пока не явился тот, кто создал чарок. Он пожелал забрать себе наши изобретения и нашу силу. Звали его Женадар-фрон-Кенсей, он привел с собой чарок с Востока с единственным стремлением уничтожить наши семейства. И они уничтожили, за исключением той сотни, которая жива до сих пор. Однако постепенно, столетие за столетием, чарки вынюхивают нас…

— Ты говоришь так, словно у вас нет никакой надежды, — произнес Д’Аверк почти обвиняющим тоном.

— Мы просто реалисты, — отвечал Женак-Тэнг, нисколько не обидевшись.

— Завтра нам придется отправиться в путь, — сказал Хоукмун. — Есть ли у вас карты — то, что поможет нам попасть в Нарлин?

— У меня есть карта, хотя и весьма приблизительная. Нарлин когда-то являлся крупным торговым городом на побережье. Но это было несколько столетий назад. Я не знаю, что там может обнаружиться сегодня.

Женак-Тэнг поднялся с места.

— Я провожу вас в приготовленную для вас комнату. Вы переночуете у нас, а утром отправитесь в путь.

Глава вторая

Чарки

Хоукмун проснулся от шума битвы.

На мгновенье ему показалось, что он спал и ему все приснилось, на самом деле он в пещере и Д’Аверк все еще сражается с бароном Мелиадусом. Он выскочил из постели и схватил меч, лежавший на ближайшем стуле вместе с потрепанной одеждой. Он был в той же комнате, где накануне вечером их оставил Женак-Тэнг, и на другой кровати сидел проснувшийся Д’Аверк с встревоженным лицом.

Хоукмун принялся натягивать одежду. Из-за двери доносились пронзительные крики, звон мечей, странное хныканье и стоны. Одевшись, герцог быстро подошел к двери и чуть приоткрыл ее.

Он был ошеломлен. Бронзовые от загара, красивые мужчины Тэнг-Камппа ожесточенно пытались уничтожить друг друга, но звяканье издавали все-таки не мечи, а большие поварские ножи, железные прутья и странный набор кухонной утвари и лабораторных инструментов, использовавшихся в качестве оружия. Все лица исказили пугающие животные оскалы, с губ падала пена, глаза горели безумием. Одно и то же наваждение овладело всеми!

По коридору начал расползаться темно-синий дым, и Хоукмун ощутил какую-то вонь, источника которой не сумел определить, послышался звон разбитого стекла и треск разрубленного металла.

— Во имя Рунного посоха! — прокричал Хоукмун. — Д’Аверк, они, кажется, одержимы!

Толпа бойцов вдруг навалилась на дверь, толкнула ее, и Хоукмун внезапно оказался посреди побоища. Он отшвырнул от себя безумцев, отскочил в сторону. Никто не нападал ни на него, ни на Д’Аверка. Хозяева дома продолжали изничтожать друг друга, как будто не замечая гостей.

— Сюда, — сказал Хоукмун и выскочил из комнаты с мечом в руке. Он закашлялся, когда синий дым заполз в легкие и защипал глаза. Всё вокруг было разворочено. В коридоре громоздились горы мертвых тел.

Вместе с Д’Аверком они пробивались по галерее, пока не очутились перед апартаментами Женак-Тэнга. Дверь оказалась запертой. Хоукмун бешено заколотил в нее рукоятью меча.

— Женак-Тэнг, это Хоукмун и Д’Аверк! Ты у себя?

За дверью послышалось движение, затем она резко распахнулась, и Женак-Тэнг с дикими от страха глазами жестом пригласил их войти, затем торопливо закрыл и запер дверь.

— Чарки, — сказал он. — Должно быть, еще одна шайка бродила неподалеку. Я подвел семью. Они захватили нас врасплох. Мы обречены.

— Никаких монстров я не видел, — сказал Д’Аверк. — Твои сородичи сами себя убивают.

— Да, именно так чарки нас и уничтожают. Они испускают волны — в некоторых источниках они называются мысленными импульсами, — и мы сходим с ума, начинаем видеть врагов в ближайших друзьях и братьях. А пока мы сражаемся друг с другом, они входят в наш кампп. Скоро они будут здесь!

— Ну а как же синий дым? — спросил Д’Аверк.

— Не имеет к чаркам никакого отношения. Он валит из разбитых генераторов. Теперь у нас нет силы, даже если бы мы сумели объединиться.

Откуда-то сверху послышались ужасные удары и треск, от которых комната содрогнулась.

— Чарки, — пробормотал Женак-Тэнг. — Скоро их импульсы доберутся и до меня, даже до меня…

— Почему же они до сих пор не добрались до тебя? — спросил Хоукмун.

— Некоторые из нас более устойчивы к их лучам. Вот вы явно вовсе не страдаете от них. Остальные поддались быстрее.

— Но разве нельзя бежать? — Хоукмун оглядел комнату. — Та сфера, в которой мы приехали…

— Слишком поздно, слишком поздно…

Д’Аверк схватил Женак-Тэнга за плечо.

— Идем, приятель, мы сможем спастись, если поторопимся. Ты умеешь управлять сферой!

— Я должен умереть вместе со своим родом, родом, который я помог уничтожить. — Женак-Тэнг едва ли напоминал того сдержанного, цивилизованного человека, который говорил с ними днем раньше. Он совсем пал духом. Его глаза лихорадочно блестели, и Хоукмуну показалось, что он вот-вот поддастся власти странных чар этих чарок.

Герцог принял решение, поднял меч и нанес быстрый удар. Рукоять меча угодила Женак-Тэнгу по темени, и тот упал без сознания.

— Вперед, Д’Аверк, — угрюмо произнес Хоукмун. — Отнесем его в сферу. Быстрее!

Кашляя, потому что синий дым валил всё гуще, они кое-как выбрались из комнаты в коридор, волоча с собой бесчувственное тело Женак-Тэнга. Хоукмун помнил путь до того места, где осталась сфера, и он подсказывал Д’Аверку, куда идти.

Теперь весь коридор опасно содрогался, и в конце концов им пришлось прилагать усилия, чтобы просто сохранить равновесие. А потом…

— Стена! Она рушится! — прокричал Д’Аверк, отшатываясь назад. — Быстрее, Хоукмун, в другую сторону!

— Нам необходимо попасть в сферу! — крикнул в ответ Хоукмун. — Нам надо туда!

Посыпались фрагменты потолка, и в пролом протиснулась одна из серых, похожих на камень тварей. У нее было что-то вроде присоски осьминога, которая причмокивала, словно рот, жаждавший их поцеловать.

Хоукмун содрогнулся от ужаса и ткнул в тварь мечом. Та съежилась, немного надулась, словно слегка обиженная его жестом — ведь она так хотела подружиться, а потом снова перешла в наступление.

На этот раз Хоукмун ударил мечом по-настоящему, и с другой стороны комнаты послышалось ворчанье и пронзительное шипенье. Тварь, кажется, удивилась тому, что кто-то оказывает ей сопротивление. Перебросив Женак-Тэнга через плечо, Хоукмун нанес по присоске еще один удар, потом перепрыгнул через нее и помчался по рушащемуся коридору.

— Давай, Д’Аверк! К сфере!

Д’Аверк увернулся от раненой присоски и кинулся следом. Теперь стена совсем развалилась, и из-за нее показалась масса размахивающих рук, пульсирующая голова и лицо с пародией на человеческие черты, сияющее радостной, идиотской улыбкой.

— Оно хочет, чтобы мы его приручили! — мрачно пошутил Д’Аверк, спасаясь от ищущей их присоски. — За что ты так оскорбил его чувства, Хоукмун?

Хоукмун был занят, он открывал дверь, ведущую в помещение, где осталась сфера. Женак-Тэнг, лежавший на полу у его ног, начал стонать, хватаясь за голову.

Хоукмун сумел открыть дверь, снова перебросил Женак-Тэнга через плечо и протиснулся в комнату, где стояла сфера.

Теперь сфера не издавала ни звука, цвета ее потускнели, однако она была открыта, и друзья смогли войти. Хоукмун поднялся по лесенке и опустил Женак-Тэнга в кресло перед приборной панелью, Д’Аверк поднялся вслед за ним.

— Заставь эту штуковину двигаться, — сказал он Женак-Тэнгу, — или нас сожрет эта чарка, которую мы видим перед собой… — Он указал мечом на громадное существо, которое силилось пробиться в комнату со сферой.

Несколько щупальцев потянулись за ними, поднимаясь по стенкам сферы. Одно легко коснулось плеча Женак-Тэнга, и он застонал. Хоукмун вскрикнул и отрубил щупальце. Оно рухнуло на пол. Зато остальные уже колыхались вокруг него, присасываясь к бронзовому человеку, который воспринимал их прикосновение с полным безразличием. Хоукмун с Д’Аверком кричали, чтобы он приводил сферу в движение, а сами отчаянно рубили извивающиеся конечности.

Хоукмун протянул левую руку и схватил Женак-Тэнга за шею.

— Закрывай сферу, Женак-Тэнг! Закрывай сферу!

Женак-Тэнг, дернувшись, подчинился, он нажал на рычаг, отчего сфера загудела и начала светиться разноцветными красками.

Щупальца пытались сопротивляться размеренному движению стен, когда половинки сферы начали смыкаться. Три щупальца прорвались мимо Д’Аверка и крепко присосались к Женак-Тэнгу, который застонал и обмяк. Хоукмун снова рубанул по присоскам, когда сфера наконец-то закрылась и начала подниматься.

Одно за другим щупальца отклеивались и скрывались из виду по мере того, как сфера отрывалась от земли, и Хоукмун облегченно выдохнул. Он повернулся к бронзовому человеку.

— Мы свободны!

Однако Женак-Тэнг только таращился перед собой тусклыми глазами, руки безвольно висели по бокам.

— Ничего хорошего, — проговорил он медленно. — Он забрал мою жизнь… — И завалился набок, упав на пол.

Хоукмун склонился над Женак-Тэнгом, прижал руку к его груди, чтобы понять, бьется ли сердце. И содрогнулся от ужаса.

— Д’Аверк, он холодный, невероятно холодный!

— Но он жив? — спросил француз.

Хоукмун покачал головой.

— Он мертвее мертвого.

Сфера по-прежнему стремительно поднималась, и Хоукмун бросился к панели управления, в отчаянии окинул ее взглядом, не понимая, для чего нужны все эти рычажки, не осмеливаясь коснуться какого-нибудь из них из опасения, что они снова приземлятся туда, где чарки кормятся жизненной энергией народа Тэнг-Камппа.

Внезапно они оказались на открытом воздухе и понеслись, не касаясь земли. Хоукмун устроился перед приборной панелью и взялся за рычаг, которым накануне управлял Женак-Тэнг. Он опасливо перевел его в сторону и с радостью понял, что сфера начала поворачиваться в эту же сторону.

— Кажется, я смогу ею управлять, — сказал он товарищу. — Но я понятия не имею, как она останавливается и как открывается!

— Пока мы удаляемся от этих монстров, меня это не слишком расстраивает, — с улыбкой отозвался Д’Аверк. — Разворачивай эту штуковину на юг, Хоукмун. Мы хотя бы будем двигаться в том направлении, которое нам нужно.

Хоукмун последовал совету Д’Аверка, и несколько часов они неслись над гладкой равниной, пока наконец впереди не показался лес.

— А вот интересно, — сказал Д’Аверк, когда Хоукмун указал ему на деревья, — как эта сфера будет двигаться по лесу. Она явно не создана для полета над таким ландшафтом.

Глава третья

Река Сейю

Сфера врезалась в лес под грохот сломанных деревьев и треск распоротого металла.

Д’Аверка с Хоукмуном отбросило к дальней стене комнаты, где они составили компанию неприятно холодному телу Женак-Тэнга.

В следующий миг их подбросило вверх, потом швырнуло вбок, и если бы стены сферы не были обиты чем-то мягким, они переломали бы себе все кости.

Наконец сфера остановилась, несколько секунд покачалась из стороны в сторону, а затем неожиданно раскрылась, выбросив Хоукмуна и Д’Аверка на землю.

Д’Аверк застонал.

— Совершенно лишнее для такого ослабленного болезнями человека, как я.

Хоукмун улыбнулся, радуясь не только шутке друга, но и благополучному исходу.

— Что ж, — сказал он, — мы отделались легче, чем я смел надеяться. Вставай, Д’Аверк, нам надо двигаться — юг нас ждет!

— Я думал, нас ждет отдых, — сказал Д’Аверк, потягиваясь и глядя в зеленые кроны деревьев.

За ними сквозило солнце, наполняя лес изумрудно-золотым сиянием. Свежий запах сосны смешивался с землистым запахом березы, с ветки над головой наблюдала белка, ее блестящие черные глазки насмешливо поблескивали. За спиной у незадачливых путешественников среди перепутанных корней и веток лежала разбитая сфера. Несколько маленьких деревьев были вырваны с корнем, другие поломаны. Хоукмун понял, что им действительно повезло уцелеть. Теперь, в качестве запоздалой реакции, его начала бить дрожь, и он сообразил, что в словах Д’Аверка есть здравый смысл. Он присел на травянистый холмик, отвернувшись от обломков сферы и мертвого тела Женак-Тэнга, валявшегося тут же.

Д’Аверк улегся рядом и перекатился на спину. Из драной куртки он вытащил плотно свернутый лоскут пергамента — карту, которую Женак-Тэнг дал им незадолго до ночной катастрофы.

Д’Аверк развернул пергамент и принялся изучать его. Равнина изображалась на карте с мельчайшими подробностями, там были отмечены камппы народа Женак-Тэнга и охотничьи тропы чарок. Большую часть подземных обиталищ перечеркнули, вероятно, так обозначались поселения, уничтоженные чарками.

Он указал на точку в углу карты.

— Вот, — сказал он. — Это наш лес, а чуть севернее этого места обозначена река… Сейю. Стрелка указывает на юг, к Нарлину. Из этого я делаю вывод, что река выведет нас к городу.

Хоукмун кивнул.

— В таком случае, когда отдохнем, двинемся к реке. Чем скорее доберемся до Нарлина, тем лучше — там мы, по крайней мере, сможем узнать, в какой точке времени и пространства оказались. Как же не повезло, что чарки напали именно сейчас. Если бы удалось расспросить Женак-Тэнга подробнее, мы бы выяснили у него, где находимся.

Они поспали часок под мирным пологом леса, затем встали на ноги, поправили свои потрепанные доспехи и драную одежду и двинулись на север, к реке.

Чем дальше они шли, тем плотнее становился подлесок, тем гуще стояли деревья, а холмики, на которых они росли, делались всё круче и круче, так что к вечеру путники здорово устали, настроение было паршивое, и они едва разговаривали друг с другом.

Хоукмун покопался в кошеле на поясе и среди немногочисленных предметов нашел изящно украшенную коробочку с трутом. Они прошагали еще с полчаса, пока не вышли к ручью, впадавшему в озеро, с трех сторон защищенное высокими берегами. Поблизости обнаружилась небольшая полянка, и Хоукмун сказал:

— Переночуем здесь, Д’Аверк, потому что я больше не могу.

Д’Аверк кивнул, торопливо спустился к берегу водоема и принялся жадно пить свежую воду.

— Похоже, глубокое, — сказал он про озеро, поднимаясь и утирая губы.

Хоукмун разводил костер, поэтому не ответил.

Уже скоро запылало уверенное яркое пламя.

— Наверное, надо бы отправиться на охоту, — лениво произнес Д’Аверк. — Есть хочется. Хоукмун, ты что-нибудь знаешь о лесных зверюшках?

— Кое-что знаю, — ответил Хоукмун, — только я не голоден, Д’Аверк.

И с этими словами он улегся и заснул.

Было темно и холодно, когда Хоукмун внезапно проснулся от жуткого возгласа своего друга.

Он мгновенно сел и посмотрел в ту сторону, куда указывал Д’Аверк, — меч словно сам выскочил из ножен ему в руку. А потом Хоукмун ахнул от ужаса.

Из вод озера поднималась гигантская рептилия, вода стекала с ее необъятных боков, глаза горели, чешуя блестела, черная, словно ночь. Только в широко разинутой пасти сверкали белоснежные острые зубы. Звучно шлепая по воде, чудовище двигалось в их сторону.

Хоукмун отпрянул, почувствовав себя карликом рядом с этим существом. Голова чудовища наклонилась, шея вытянулась вперед, челюсти щелкнули в дюйме от лица, и Хоукмун едва не задохнулся от зловонного дыхания.

— Бежим, Хоукмун, бежим! — прокричал Д’Аверк, и они оба кинулись обратно к лесу.

Однако чудовище уже выбралось из воды и бросилось в погоню. Из его горла вырвался жуткий хрип, который, как показалось, разнесся по всему лесу. Хоукмун с Д’Аверком схватились за руки, чтобы не потеряться среди подлеска, потому что под деревьями было темно, хоть глаз выколи.

Снова раздался хрип монстра, и на этот раз в воздухе просвистел длинный, гибкий язык, обвившийся вокруг пояса Д’Аверка.

Д’Аверк закричал и ударил по языку клинком. Хоукмун с воплем ринулся вперед, со всей силы уколол мечом черную тварь, не выпуская при этом руки Д’Аверка и стараясь устоять на ногах.

Язык неумолимо подтягивал их всё ближе и ближе к пасти водного монстра. Хоукмун понял, что спасать Д’Аверка таким способом безнадежно. Тогда он выпустил его руку и отпрыгнул в сторону, полоснув по толстому, черному языку чудища.

Затем он взял меч двумя руками, поднял над головой и рубанул изо всех сил.

Тварь снова захрипела, и земля под ногами покачнулась, но язык медленно развалился надвое, и хлынула омерзительная кровь. Затем раздался кошмарный крик, деревья начали расступаться и с треском падать на землю, потому что водный монстр двинулся к своей добыче. Хоукмун схватил Д’Аверка за руку, дернул, поднимая на ноги и отпихивая в сторону липкий кусок отрезанного языка.

— Спасибо, — выдохнул Д’Аверк на бегу. — Хоукмун, что-то мне всё меньше нравится это место, похоже, тут еще опаснее, чем у нас!

Озерный житель, хрипя, вопя и с треском ломая ветки в приступе неистовой ярости, гнался за ними.

— Он снова тут! — выкрикнул Хоукмун. — Нам не сбежать!

Они развернулись, вглядываясь в темноту. Теперь они видели только два горящих черных глаза твари. Хоукмун удобнее взял меч и приготовился нанести удар.

— Есть только один способ, — прокричал он, полоснув мечом по зловещим глазным яблокам.

Раздался очередной хриплый вопль, треск разнесся по всему лесу, а потом горящие глаза исчезли, и друзья услышали, как чудовище удирает обратно в озеро.

Хоукмун облегченно выдохнул.

— Я его не убил, но он точно решил, что мы не такая легкая добыча, какой показались с первого взгляда. Пошли, Д’Аверк, давай как можно быстрее доберемся до реки. Мне хочется поскорее уйти из этого леса!

— А с чего ты решил, что река менее опасна? — насмешливо поинтересовался Д’Аверк, когда они снова двинулись через лес, определяя направление по мху на деревьях.

Спустя два дня они выбрались из леса и остановились на склоне холма, который круто спускался в долину, где текла широкая река. Это, без сомнения, и была Сейю.

Они перепачкались, заросли щетиной, одежда окончательно превратилась в негодные лохмотья. У Хоукмуна из оружия остался только кинжал, а Д’Аверк, наконец избавившийся от остатков куртки, был гол до пояса.

Хоукмун и Д’Аверк сбежали по склону холма, спотыкаясь о корни, стукаясь о ветки, но не обращая внимания на подобные мелочи в стремлении добраться до реки.

Они понятия не имели, куда приведет их река. Хотели только оказаться подальше от леса с его опасностями. Хотя больше им не встречалось ничего похожего на жуткую тварь из озера, издалека они видели других монстров, а также множество их следов.

Они бросились в воду и принялись смывать с тел грязь и пот, широко улыбаясь друг другу.

— Ах, какая водичка! — радовался Д’Аверк. — Ты течешь туда, где люди, города, цивилизация. Мне плевать, что предложит нам цивилизация, — всё равно это будет куда привычнее и приятнее того, чем нас потчует эта грязная природа!

Хоукмун улыбался, не до конца разделяя чувства Д’Аверка, но полностью их понимая.

— Мы построим плот, — объявил он. — Нам повезло — река течет на юг. Нам только и нужно, Д’Аверк, отдаться на волю течения, которое доставит нас в нужное место!

— А ты, Хоукмун, сможешь ловить рыбу, и у нас будет вкусная еда. Я как-то не привык к подножному корму, которым мы питались последние два дня, сплошные ягоды и корешки — тьфу!

— Я и тебя, Д’Аверк, научу рыбачить. Тебе пригодится подобное умение, если в будущем попадешь в похожую ситуацию!

И Хоукмун захохотал, хлопнув друга по спине.

Глава четвертая

Вальон из Старвела

Спустя четыре дня плот унес их на много миль вниз по течению большой реки. Лесов по берегам больше не попадалось, их сменили холмы с мягкими очертаниями и поля дикой пшеницы.

Хоукмун с Д’Аверком питались жирной рыбой, выловленной из реки, собирали по берегам колосья и фрукты и всё больше успокаивались по мере того, как плот приближался к Нарлину.

В обносках и с бородами, которые становились гуще день ото дня, они походили на потерпевших кораблекрушение матросов, зато во взглядах больше не сквозили голод и тоска, настроение у них было бодрое, как никогда прежде.

Под конец четвертого дня они увидели, что их нагоняет какой-то корабль, вскочили на ноги и замахали, привлекая внимание.

— Вдруг это корабль из Нарлина! — воскликнул Хоукмун. — Может, они довезут нас до города в обмен на работу?

Корабль был высоконосый, из раскрашенной в разные цвета древесины. На красном фоне по бортам располагались золотые, желтые и синие завитушки. При оснащении, как у двухмачтовой шхуны, имелись и весла, на которых корабль шел в данный момент, нагоняя плот. Над палубой развевалась сотня ярких, многоцветных флажков, и команда щеголяла

в таких же пестрых одеждах.

Гребцы налегли на весла, и корабль поравнялся с плотом. С борта на друзей уставилась чья-то бородатая физиономия.

— Вы кто такие?

— Путешественники, чужестранцы. Не возьмете нас с собой до Нарлина? Мы отработаем проезд, — попросил Д’Аверк.

Бородатый засмеялся.

— Да, это можно. Поднимайтесь на борт, джентльмены.

Им сбросили веревочную лестницу, и Хоукмун с Д’Аверком, обрадованные, полезли на палубу расписного корабля.

— Это «Речной ветер», — сообщил им бородатый. — Слышали о таком?

— Говорим же: мы чужестранцы, — сказал Хоукмун.

— А, ну да… Так вот, это корабль Вальона из Старвела, уж о нем-то вы точно слышали!

— Нет, — признался Д’Аверк. — Но мы благодарны ему за то, что его корабль идет в ту же сторону, куда и мы, — улыбнулся он. — Так что ты там говорил, друг, о возможности отработать проезд до Нарлина?

— Ну, если денег у вас нет…

— Ни гроша…

— Тогда спросим у самого Вальона, какой работы он потребует от вас. Бородатый подвел их к капитанскому мостику, где стоял худой, бледный человек в черных одеждах, он был мрачен и не смотрел на них.

— Лорд Вальон? — позвал бородатый.

— В чем дело, Ганак?

— Вот люди, которых мы взяли на борт. У них нет денег, хотят отработать проезд, так они говорят.

— Ну, так пусть отрабатывают, Ганак, раз уж сами захотели. — Вальон вяло улыбнулся.

Он не смотрел ни на Хоукмуна, ни на Д’Аверка, его меланхоличный взгляд по-прежнему был устремлен на воду. Он отпустил их, махнув рукой.

Хоукмун почувствовал себя неуютно и принялся озираться по сторонам. Все матросы глазели на них молча и едва заметно улыбались.

— Что смешного?

— Смешного? — повторил Ганак. — Да ничего. Итак, джентльмены, беритесь за весла и отрабатывайте проезд до Нарлина!

— Но за это вы довезете нас до города? — с некоторым сомнением уточнил Д’Аверк.

— Работа, кажется, не из легких, — сказал Хоукмун. — Но до Нарлина недалеко, если карта нас не обманывает. Покажи нам наши весла, друг Ганак.

Ганак повел их по палубе до узкого настила, который тянулся над банками для гребцов. Хоукмун поразился виду этих гребцов. Все были грязные и изможденные, как будто умирали от голода.

— Не понимаю… — начал он.

Ганак засмеялся.

— Ничего, скоро поймешь.

— Кто эти люди? — в смятении спросил Д’Аверк.

— Это рабы, джентльмены… как и вы теперь. Мы не берем на борт «Речного ветра» невыгодных пассажиров, а поскольку денег у вас нет и вряд ли кто-то заплатит за вас выкуп, то вы станете рабами и будете работать на веслах. Садитесь!

Д’Аверк выхватил меч, Хоукмун — кинжал, однако Ганак отскочил назад и крикнул своим матросам:

— Ребята, сюда. Научите-ка их уму-разуму, а то, похоже, они не знают, что должны делать рабы!

По помосту за спиной у Д’Аверка с Хоукмуном поднималась толпа матросов, все с блестящими клинками в руках, точно такая же толпа валила им навстречу с носа корабля.

Друзья приготовились умереть под натиском превосходящего противника, но в следующую секунду над ними пролетел кто-то, держась за свисающую с мачты веревку, ударил их по головам тяжелой дубинкой, опрокидывая с настила вниз, на весла.

Затем он приземлился на настил, широко улыбаясь и убирая дубинку. Ганак захохотал и хлопнул парня по плечу.

— Отличная работа, Ориндо. Всегда действует безотказно и спасает от лишнего кровопролития.

Кто-то из матросов спрыгнул вниз, чтобы забрать у оглушенных товарищей оружие и привязать их руки к веслам.

Когда Хоукмун очнулся, они с Д’Аверком сидели бок о бок на жесткой банке, а Ориндо болтал ногами, устроившись на помосте над ними. Он оказался юнцом лет шестнадцати с наглой ухмылкой, словно приклеенной к лицу.

Он крикнул кому-то сзади, кого они не видели:

— Они очухались. Можно двигать обратно в Нарлин!

Он подмигнул Хоукмуну и Д’Аверку.

— Приступайте, джентльмены, — сказал он. — Беритесь, пожалуйста, за весла. — Он как будто имитировал чей-то чужой голос. — Вам повезло, — прибавил он. — Мы идем вниз по течению. Ваша первая работа будет нетрудной.

Хоукмун насмешливо поклонился из-за своего весла.

— Благодарю тебя, о юноша. Мы оценили твою заботу.

— Время от времени я буду давать вам советы, уж такой я добрый, — заявил Ориндо, вскакивая на ноги, набрасывая на плечи красно-синюю накидку и удаляясь по узкому настилу.

В следующую секунду вниз свесилась рожа Ганака. Он ткнул Хоукмуна в плечо острым багром.

— Старайся, дружок, а не то эта штука окажется у тебя в кишках. — С этими словами Ганак скрылся из виду. Остальные гребцы приступили к работе, и Хоукмуну с Д’Аверком пришлось последовать их примеру.

Добрую часть дня они налегали на весла, ощущая вонь немытых тел, исходившую от соседей и от них самих, а в полдень всем выдали по миске баланды. От гребли ломило все тело — можно ли представить, каково идти на веслах против течения, если другие рабы то и дело благодарили судьбу за столь легкую работу!

Ночью они лежали на своих банках, не в силах съесть вторую за день порцию тошнотворной мешанины, которая показалась еще омерзительнее предыдущей.

Хоукмун и Д’Аверк так обессилели, что не могли даже говорить, однако они попытались избавиться от своих пут. Оказалось, это невозможно, они слишком ослабли, чтобы разорвать тугие веревки.

На следующее утро их разбудил голос Ганака:

— Готовь весла. Пошевеливайтесь, дармоеды! Вас, джентльмены, это тоже касается! Навались! Впереди добыча, и если мы ее упустим, вы узнаете, что такое гнев лорда Вальона!

Изможденные тела других гребцов немедленно пришли в движение от этой угрозы, и Хоукмун с Д’Аверком навалились на весла вместе с ними, разворачивая огромный корабль против течения.

Сверху доносился топот ног — матросы готовили корабль к сражению. Голос Ганака громыхал с капитанского мостика, когда он отдавал приказы от имени своего хозяина, лорда Вальона.

Хоукмуну показалось, он умрет за своим веслом: сердце бешено колотилось, мышцы скрежетали от боли и изнеможения. Хоть он и не был слаб, напряжение испытывал невиданное, никогда в жизни он не прилагал таких усилий. Он покрылся потом с головы до ног, волосы липли к голове, рот не закрывался, хватая воздух.

— Ох, Хоукмун… — выдохнул Д’Аверк. — Не — для — того — я — был — рожден…

Однако Хоукмун не мог ответить из-за боли в груди и руках.

Раздался пронзительный треск, когда их корабль врезался в другой, и Ганак завопил:

— Гребцы, суши весла!

Хоукмун моментально послушался вместе с остальными, рухнув на свое весло, пока над головами бушевало сражение. Слышались звон мечей, крики раненых, предсмертные хрипы, но Хоукмуну все это казалось далеким сном. Его охватило предчувствие, что если он и дальше будет грести на галере лорда Вальона, то скоро погибнет.

Вдруг прямо у него над головой раздался гортанный крик, и что-то тяжелое рухнуло ему на голову, закопошилось, сползая, и упало ему под ноги. Это оказался сурового вида моряк, чье тело было сплошь покрыто рыжими волосами. Из живота у него торчала большая сабля. Он охнул, задрожал и умер, и из руки у него выпал нож.

Хоукмун смотрел на мертвое тело бессмысленным взглядом, но потом разум его заработал. Он выпрямил ноги и понял, что может дотянуться до выпавшего ножа. Понемногу, с частыми остановками, он подтащил оружие к себе и спрятал под банку. Обессиленный, он снова упал на весло.

Между тем звуки битвы затихли, и Хоукмун вернулся в реальность, ощутив запах горящего дерева; он испуганно заозирался по сторонам, но потом понял, в чем дело.

— Это второй корабль горит, — пояснил Д’Аверк. — Мы на борту пиратского судна, друг Хоукмун. — Он насмешливо улыбнулся. — Что за недостойное занятие, а у меня ведь такое слабое здоровье…

Хоукмун задумался над его словами и решил, что Д’Аверк, кажется, гораздо лучше него справляется со сложившейся ситуацией.

Он сделал глубокий вдох и постарался расправить плечи.

— У меня нож… — шепотом начал он. Однако Д’Аверк лишь быстро закивал.

— Знаю. Я видел. Все-таки ты не так уж плох.

Хоукмун сказал:

— Ночью отдыхаем до рассвета. А потом бежим.

— Ага, — согласился Д’Аверк. — Постараемся сберечь все силы, какие только возможно. Не вешай нос, Хоукмун, — скоро мы снова станем свободными!

Остаток дня они стремительно неслись по течению реки, остановившись только в полдень на миску баланды. Ганак подошел и уселся на корточки на помосте, ткнул Хоукмуна в плечо своим багром.

— Еще день, и ты достигнешь места назначения. Завтра будем в доках Старвела.

— Что такое Старвел? — хрипло спросил Хоукмун.

Ганак посмотрел на него с оторопью.

— Должно быть, вы и впрямь издалека, что не слыхали о Старвеле. Это район города Нарлина, самая богатая его часть. Город в городе, где селятся великие властители реки, из которых лорд Вальон первый.

— Они все пираты? — удивился Д’Аверк.

— Полегче, чужестранец, — нахмурившись, сказал Ганак. — Мы по праву забираем себе всё, что плывет по реке. Река принадлежит лорду Вальону и его товарищам.

Он поднялся на ноги и затопал прочь. Они гребли до наступления темноты, а затем, по приказу Ганака, остановились. Хоукмуну показалось, что работать веслом стало легче, мышцы начали привыкать к движению, но он все равно ужасно устал.

— Будем спать по очереди, — прошептал он Д’Аверку, когда они покончили со своей похлебкой. — Сначала ты, потом я.

Д’Аверк кивнул и почти мгновенно отключился.

Ночью похолодало, и Хоукмун с трудом удерживался от того, чтобы не провалиться в сон. Он слышал, как сменилась первая вахта, затем вторая. Он с облегчением принялся тормошить Д’Аверка, пока тот не очнулся.

Д’Аверк застонал, а Хоукмун моментально уснул, вспомнив слова самого Д’Аверка. На заре, если им улыбнется удача, они будут свободны. Потом их ждет самое сложное — незаметно убраться с корабля.

Он проснулся, ощущая в теле странную легкость, и понял, еще больше приободрившись, что его руки уже не привязаны к веслу. Должно быть, Д’Аверк поработал ночью. Рассвет был уже близко.

Он обернулся к другу, который широко улыбнулся ему и подмигнул.

— Готов? — вполголоса поинтересовался Д’Аверк.

— Ага… — отозвался Хоукмун, испустив тяжкий вздох. Он с завистью посмотрел на длинный нож в руке Д’Аверка. — Если бы у меня было оружие, — сказал он, — я бы заставил Ганака заплатить за неучтивость…

— Сейчас не время, — заметил Д’Аверк. — Нам необходимо исчезнуть как можно незаметнее.

Они осторожно поднялись со своих банок и высунули головы над помостом. В дальнем конце стоял на часах матрос; на капитанском мостике над ним возвышался лорд Вальон, он казался погруженным в мрачные раздумья и отстраненным, бледное лицо было обращено в сторону черной ночной реки.

Вахтенный стоял, повернувшись к ним спиной. Вальон вроде бы не собирался оборачиваться. Товарищи ступили на узкий настил и беззвучно двинулись в носовую часть корабля.

А в следующий миг загробный голос Вальона пророкотал:

— В чем дело? Два раба убегают?

Хоукмун содрогнулся. Интуиция этого человека была невероятной, ведь он явно не видел их, но каким-то образом почувствовал движение. Его голос, глубокий и ровный, почему-то разнесся по всему кораблю. Матрос на вахте развернулся и закричал. Лорд Вальон тоже обратил к ним мертвенно-бледное лицо.

Из-под палубы выскочили несколько матросов и перекрыли путь к борту. Два товарища развернулись, и Хоукмун решил взбежать на мостик к лорду Вальону. Вахтенный выхватил саблю, замахнулся, однако Хоукмуном двигало отчаяние, и его было невозможно остановить. Он увернулся от удара, схватил матроса за запястье, вздернул его вверх и швырнул на палубу, где тот и остался лежать без сознания. Хоукмун подобрал тяжелый клинок и отсек ему голову. А затем обернулся к лорду Вальону.

Капитана пиратов, кажется, не тревожила близкая опасность. Он продолжал таращиться на Хоукмуна блеклыми, унылыми глазами.

— Ты дурак, — медленно проговорил он. — Ибо я лорд Вальон.

— А я Дориан Хоукмун, герцог Кёльнский! Я сражался с Темными Лордами Гранбретани и побеждал их. Я устоял перед самой страшной их магией, чему доказательством камень у меня во лбу. Я не боюсь тебя, лорд Вальон, презренный пират!

— Так бойся их, — буркнул Вальон, ткнув костистым пальцем куда-то за спину Хоукмуна.

Хоукмун крутанулся на каблуках и увидел, что на них с Д’Аверком надвигается настоящая толпа. Д’Аверк был вооружен одним лишь ножом.

Хоукмун бросил ему саблю.

— Не пускай их, Д’Аверк!

А сам он кинулся к мостику, схватился за ограждение, перепрыгнул и оказался рядом с лордом Вальоном — тот попятился на пару шагов, и на его лице было написано легкое изумление.

Хоукмун наступал на него, широко раскинув руки. Вальон выхватил из-под своего просторного балахона узкий клинок и нацелил на Хоукмуна: он не пытался атаковать, а лишь продолжал пятиться.

— Раб, — бормотал лорд Вальон, и его угрюмая физиономия выражала оторопь. — Раб.

— Я не раб, и ты скоро поймешь это. — Хоукмун нырнул под клинок и попытался схватить странного капитана пиратов. Вальон проворно отступил в сторону, по-прежнему держа перед собой длинный меч.

Очевидно, нападение Хоукмуна было чем-то неслыханным, потому что Вальон не понимал, что ему делать. Он очнулся от своего мрачного забытья и смотрел на Хоукмуна так, словно не верил собственным глазам.

Хоукмун снова бросился на него, увернувшись от выставленного оружия. И снова Вальон отступил вбок.

Д’Аверк внизу, развернувшись спиной к капитанскому мостику, с трудом сдерживал натиск матросов, которые наступали по узкому помосту. Он крикнул Хоукмуну:

— Поторопись там, дружище, а то меня насадят на дюжину вертелов разом!

Хоукмун ударил Вальона в лицо, ощутил, как кулак соприкоснулся с холодной, сухой плотью, увидел, как запрокинулась назад голова капитана и меч выпал из его руки. Хоукмун подхватил оружие, восхитившись его качеством, дернул лишившегося сознания Вальона, поднимая на ноги, и приставил меч к его груди.

— Назад, болваны, или ваш хозяин умрет!

Ошеломленные матросы начали медленно пятиться, лишь три мертвеца остались лежать у ног Д’Аверка. Вперед торопливо выскочил Ганак. Он был в одном килте и с абордажной саблей в руках. Увидев Хоукмуна, он разинул рот.

— Д’Аверк, не сочти за труд подняться ко мне, — позвал Хоукмун почти весело.

Д’Аверк обогнул мостик и поднялся по трапу. Широко улыбнулся Хоукмуну.

— Отличная работа, дружище.

— Ждем до рассвета! — прокричал Хоукмун. — А потом вы поведете корабль к берегу. Когда мы благополучно сойдем с корабля, я, возможно, пощажу вашего капитана.

Ганак нахмурился.

— Ты дурак, что так обошелся с лордом Вальоном. Да будет тебе известно, что он самый влиятельный властитель реки в Старвеле.

— Я ничего не знаю ни про какой Старвел, но мне хватило мужества пойти наперекор Гранбретани, поразить Темную Империю в самое сердце, и я сомневаюсь, что вы опаснее их. Я редко испытываю страх, Ганак. И заруби себе на носу: я тебе отомщу. Твои дни сочтены.

Ганак захохотал.

— Ты опьянен собственной удачей, раб! Мстить — право лорда Вальона!

Заря уже разливалась по горизонту. Хоукмун пропустил болтовню Ганака мимо ушей.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем солнце наконец поднялось и позолотило деревья на далеком берегу. Они бросили якорь недалеко от левого берега реки, у входа в небольшую бухту.

— Ганак, пусть гребцы берутся за весла! — прокричал Хоукмун. — Держать к левому берегу.

Ганак скорчил рожу и даже не попытался выполнить приказ.

Рука Хоукмуна стиснула горло Вальона. Тот заморгал, приходя в себя. Хоукмун приставил меч к его животу.

— Ганак! Я знаю, как сделать, чтобы Вальон умирал долго!

Ни с того ни с сего из горла пиратского капитана вырвался гадкий

смешок.

— Умирал долго… — проговорил он. — Умирал долго…

Хоукмун удивленно взглянул на него.

— Именно так, я знаю, куда бить, чтобы агония растянулась надолго и была особенно болезненной.

Больше Вальон не издал ни звука, просто безучастно стоял, а Хоукмун по-прежнему сжимал ему горло.

— Ну же, Ганак! Отдавай приказ! — крикнул Д’Аверк.

Ганак набрал в грудь воздуха.

— Гребцы! — прокричал он, а потом принялся отдавать приказы.

Весла заскрипели, спины гребцов согнулись, и корабль начал медленно подвигаться к левому берегу широкой реки Сейю.

Хоукмун внимательно наблюдал за Ганаком, опасаясь, что тот выкинет какой-нибудь фокус, однако Ганак даже не тронулся с места, просто стоял и хмурился.

Берег придвигался все ближе и ближе, Хоукмун начал успокаиваться. Они почти свободны. На суше они оторвутся от преследователей, да матросы и не захотят покидать корабль.

А потом он услышал возглас Д’Аверка и увидел, как тот показывает куда-то наверх. Он поднял голову — на него, держась за веревку, летел по воздуху человек.

Это снова был мальчишка Ориндо с тяжелой дубинкой в руке и с широкой ухмылкой на губах.

Хоукмун выпустил Вальона и поднял руки, защищая голову: он оказался не в силах сделать самое очевидное и попросту полоснуть Ориндо клинком, когда тот пролетал мимо. Дубинка тяжело ударила его по руке, и он пошатнулся. Д’Аверк кинулся вперед, обхватил Ориндо за пояс, не давая снова замахнуться.

Вальон, вдруг оживший, метнулся вниз по трапу, испуская странный бессловесный крик.

Д’Аверк спихнул Ориндо с мостика вслед за ним, напутствовав проклятьем.

— Хоукмун, два раза попасться на одну и ту же удочку. Мы заслуживаем смерти за это!

Матросы, возглавляемые Ганаком, уже поднимались по трапу на мостик. Хоукмун замахнулся на Ганака, но бородатый пират парировал удар и сам замахнулся, целя по ногам Хоукмуна. Хоукмуну пришлось отскочить, Ганак прорвался на мостик и бросился к нему, насмешливо кривя губы.

— Что, раб, сейчас увидим, как ты сражаешься со свободным человеком! — прорычал Ганак.

— Человека я тут не вижу, — отозвался Хоукмун. — Лишь какую-то непонятную тварь.

Он засмеялся, когда Ганак снова двинулся на него. Отнятый у Вальона чудесный меч так и замелькал.

Они сражались, носясь по капитанскому мостику, пока Д’Аверк умудрялся как-то сдерживать остальных. Ганак оказался опытным фехтовальщиком, однако его сабля не шла ни в какое сравнение с мечом капитана пиратов.

Хоукмун уколол его в плечо, отступил назад, когда сабля ударила по рукояти его меча; он едва не выронил оружие, но снова собрался и перешел в наступление, ранив Ганака в левую руку.

Бородач взвыл, словно зверь, и яростно ринулся на Хоукмуна.

Хоукмун снова ударил, на этот раз пронзив правую руку Ганака. Кровь стекала по загорелым рукам пирата, а сам Хоукмун не получил ни царапины. Ганак снова бросился на Хоукмуна, теперь охваченный скорее паникой.

Следующий удар Хоукмуна был нацелен в сердце, и он избавил Ганака от дальнейших страданий. Острие клинка прорезало плоть, уперлось в кость, и жизнь покинула Ганака.

Но к этому моменту матросы уже сумели оттеснить Д’Аверка, его окружили, он отчаянно рубил своей саблей. Хоукмун бросил тело Ганака и прыгнул вперед, ударив одного матроса по горлу, другого — по ребрам, прежде чем они заметили его присутствие.

Хоукмун с Д’Аверком, встав спина к спине, сдерживали натиск пиратов, но казалось, что долго они не протянут, потому что на помощь к их противникам бежали всё новые и новые.

Скоро капитанский мостик оказался завален мертвыми телами, а Хоукмун с Д’Аверком были покрыты дюжиной ранений, и их тела кровоточили. Но они все-таки сражались. Хоукмун мельком заметил лорда Вальона, тот стоял у грот-мачты и наблюдал за происходящим глубоко посаженными глазами, неотрывно смотрел, словно желал запечатлеть лицо Хоукмуна в памяти на всю оставшуюся жизнь.

Хоукмун содрогнулся, а затем сосредоточил внимание на атакующих матросах. Чья-то сабля плашмя ударила его по голове, он покачнулся и упал на Д’Аверка, сбив товарища с ног. Они вместе рухнули на палубу, постарались подняться, продолжая парировать удары. Хоукмун поразил одного нападающего в живот, ударил другого по лицу кулаком, поднялся на колени.

А потом моряки внезапно отступили назад, уставившись куда-то на левый борт. Хоукмун вскочил на ноги, Д’Аверк вслед за ним.

Моряки с тревогой наблюдали, как из бухты выходит еще один корабль: его белые паруса надувал свежий ветер с юга, у него был темно-синий корпус, роскошно украшенный золотом, и весь он как будто светился в раннем утреннем солнце, а по бортам у него выстроились вооруженные матросы.

— Наверняка такие же пираты, — бросил Д’Аверк и, воспользовавшись замешательством, ударил ближайшего к нему матроса, а потом бросился к ограждению на мостике. Хоукмун последовал его примеру, и они, прижавшись к лееру, продолжили сражение, хотя половина их противников уже бежала с мостика, чтобы выполнять приказы лорда Вальона.

Чей-то голос разносился над водой, но слишком далеко, чтобы разобрать слова.

Несмотря на суматоху, Хоукмун почему-то расслышал звучный, хотя и смертельно усталый голос Вальона, который прокричал одно-единственное слово, вложив в него всё омерзение.

Это слово было «Бьюхард!».

В следующий миг пираты снова надвинулись на них, и Хоукмун почувствовал, как сабля порезала щеку. Он перевел яростный взгляд на нападавшего, взмахнул мечом и попал ему прямо в рот, загнав клинок в мозг, услышал долгий и страшный крик умирающего.

Хоукмун не испытывал ни малейшего сострадания, он выдернул меч и поразил очередного врага в сердце.

Долю секунды Хоукмун гадал, друг или враг новый корабль. А потом у него не осталось времени на размышления, потому что охваченные жаждой мести пираты навалились и их тяжелые сабли так и замелькали по воздуху.

Глава пятая

Пал Бьюхард

Когда борт темно-синего корабля ударился в их борт, Хоукмун услышал, как Вальон прокричал:

— Бросайте рабов! К черту их! Отражаем атаку псов Бьюхарда!

Уцелевшие пираты устало отступили от Хоукмуна и Д’Аверка, которые стояли, тяжело дыша. Хоукмун замахнулся на них, и они попятились еще быстрее, однако в данный момент у него не осталось сил, чтобы преследовать их.

Они с Д’Аверком смотрели, как матросы Бьюхарда, одетые в куртки и чулки в цвета корабля, перелетают на веревках на палубу «Речного ветра». Они были вооружены тяжелыми боевыми топорами и саблями и сражались с умением, превосходящим навыки пиратов, хотя те изо всех сил старались противостоять.

Хоукмун поискал взглядом лорда Вальона, однако лорд исчез — возможно, где-то под палубой.

Хоукмун повернулся к Д’Аверку.

— Что ж, друг мой, мы внесли свою лепту в сегодняшнее кровопролитие. Может, займемся чем-нибудь не столь разрушительным и освободим тех несчастных на веслах? — С этими словами он перепрыгнул через леерное ограждение на узкий помост, свесился вниз и принялся рубить веревки, которыми рабы были привязаны к веслам.

Гребцы с изумлением смотрели на Хоукмуна с Д’Аверком, и большинство просто не понимало, что те для них делают.

— Вы свободны, — сказал им Хоукмун.

— Свободны, — повторил Д’Аверк. — Последуйте нашему совету — убирайтесь с этого корабля, пока можете, потому что никому неизвестно, каков будет исход битвы.

Гребцы вставали с банок, разминали затекшие конечности, затем, один за другим, перелезали через борт и прыгали в воду.

Д’Аверк с улыбкой наблюдал за ними.

— Жаль, что мы не можем помочь тем, кто на другой стороне, — посетовал он.

— Почему же не можем? — спросил Хоукмун, указывая на крышку люка под помостом. — Если не ошибаюсь, он ведет в трюм.

Он уперся спиной в борт корабля и ударил ногой по засову. Несколько пинков, и задвижка отлетела. Они нырнули в темноту и на ощупь двинулись под палубой, слыша звуки сражения, бушевавшего прямо у них над головами.

Д’Аверк остановился и полоснул по одному тюку зазубренной саблей. Из тюка посыпались драгоценности.

— Их добыча, — сказал он.

— Сейчас на это нет времени, — предупредил Хоукмун, но Д’Аверк лишь улыбнулся.

— Я и не собирался брать себе, — сказал он товарищу, — но мне не хотелось бы, чтобы Вальон ускользнул со всем добром, если вдруг выиграет сражение. Слушай… — Он указал на что-то большое и круглое в днище корабля. — Мне кажется, если это убрать, в трюм можно напустить речной воды!

Хоукмун кивнул.

— Пока ты занимаешься этим, я быстро освобожу остальных рабов.

Он оставил Д’Аверка в трюме, а сам добрался до другого люка и быстро вырвал удерживавшие его гвозди.

Люк открывался внутрь, и в него немедленно провалились двое матросов. Один в униформе напавшего корабля, другой — пират. Хоукмун одним быстрым движением убил пирата. Матрос другого корабля с удивлением поднял на него глаза.

— Ты один из тех, кого мы видели на мостике!

Хоукмун кивнул.

— Что у вас за корабль?

— Корабль Бьюхарда, — ответил матрос, утирая пот. Он говорил так, словно одно это имя все объясняло.

— А кто такой Бьюхард?

Матрос засмеялся.

— Ну как же, он заклятый враг Вальона, если ты спрашиваешь об этом. Он видел, как вы деретесь. И высоко оценил твои навыки владения мечом.

— Не мог не оценить, — усмехнулся Хоукмун, — сегодня я дрался как никогда в жизни. И ничего удивительного. Я сражался за свою жизнь!

— Да, в такой ситуации все становятся прекрасными воинами, — согласился незнакомец. — Я Кулард и твой друг, если ты враг Вальона.

— В таком случае, друг, предупреди своих товарищей, — сказал Хоукмун. — Мы хотим затопить корабль — вот, смотри. — Он указал вглубь темного трюма, где Д’Аверк возился с круглой заглушкой.

Кулард быстро закивал и выскочил на настил над гребными банками.

— Увидимся, когда всё это закончится, друг, — прокричал он, убегая. — Если уцелеем!

Хоукмун вышел вслед за ним, протиснулся между банками, перерезая путы рабов.

У него над головой люди Бьюхарда, кажется, теснили пиратов Вальона. Хоукмун ощутил, что корабль вдруг сдвинулся с места, увидел, как из люка спешно выбирается Д’Аверк.

— Думаю, нам пора на берег, — с улыбкой сказал француз, указывая на рабов, которые исчезали за бортом. — Последуем примеру наших товарищей.

Хоукмун кивнул.

— Я предупредил людей Бьюхарда о том, что мы затеяли. Думаю, мы сполна отплатили Вальону. — Он сунул под мышку меч Вальона. — Постараюсь не потерять этот клинок — лучший из всех, что я видел. С таким мечом любой превратится в исключительного бойца!

Он забрался на борт и увидел, что матросы Бьюхарда, загнавшие пиратов на другой конец палубы, теперь отступают.

Кулард, судя по всему, передал новость.

Вода забулькала в люке. Корабль не долго продержится на плаву. Хоукмун обернулся и поглядел назад. Пространство, разделявшее два корабля, было ничтожно. Лучший способ спастись — просто перешагнуть на борт шхуны Бьюхарда.

Он рассказал Д’Аверку о новом плане. Его товарищ кивнул, и они, пройдя по леерному ограждению, прыгнули и приземлились на палубу другого корабля.

Никаких гребцов на палубе не было, и Хоукмун понял, что на корабле Бьюхарда на веслах сидят свободные люди, которые в данный момент заняты сражением. И это показалось ему куда более разумным и менее расточительным, чем использовать рабов. И еще это дало ему повод задержаться, когда кто-то окликнул его с «Речного ветра»:

— Эй, друг! Да, ты, с черным камнем во лбу. Ты и мой корабль решил потопить?

Хоукмун обернулся и увидел приятного молодого человека, одетого с головы до ног в черную кожу, на плечи у него был наброшен синий плащ с высоким воротником, теперь запачканный кровью, в одной руке он сжимал меч, в другой — топор. Он отсалютовал Хоукмуну мечом, стоя на леере обреченной галеры.

— Нет, мы просто уходим, — крикнул в ответ Хоукмун. — Твой корабль в полной безопасности…

— Ну, подождите минутку! — Человек в черной коже подпрыгнул, чтобы удержаться на леере «Речного ветра». — Я же хотел поблагодарить вас за то, что вы сделали половину нашей работы.

Хоукмун с неохотой дождался, когда молодой человек перепрыгнет на палубу своего корабля и подойдет к ним.

— Я Пал Бьюхард, и это мой корабль, — сказал он. — Мы много недель поджидали «Речной ветер», и, может, у нас ничего бы не получилось, если бы вы не взяли на себя добрую часть команды, дав мне возможность выйти из бухты…

— Да, — сказал Хоукмун. — Что ж, больше я не хочу участвовать в пиратских разборках…

— Ты совершенно неверно оценил меня, сударь, — с живостью отозвался Бьюхард. — Потому что я как раз поклялся очистить реку от пиратских капитанов Старвела. Я их злейший враг.

Матросы Бьюхарда возвращались на свой корабль, рубя абордажные канаты. «Речной ветер» закружило на стремнине, корма уже погрузилась в воду ниже ватерлинии. Некоторые пираты прыгали за борт, однако Вальона нигде не было видно.

— Куда же подевался их вожак? — воскликнул Д’Аверк, всматриваясь в палубу.

— Да он как крыса, — отозвался Бьюхард. — Наверняка смылся, как только понял, что сегодня не его день. Вы очень сильно помогли мне, джентльмены, ибо Вальон — худший из пиратов. Я признателен вам.

И Д’Аверк, который никогда не терялся, если дело касалось политеса или его собственной выгоды, ответил:

— А мы благодарны тебе, капитан Бьюхард, — если бы ты не подоспел так вовремя, нам пришлось бы туго. Долг платежом красен. — Он учтиво улыбнулся.

Бьюхард наклонил голову.

— Спасибо. Однако, если вы позволите мне откровенно высказать свое мнение, вам требуется медицинская помощь. Вы оба ранены, одежда на вас явно не та, какую вы выбрали бы сами… Короче говоря, я почел бы за честь, если бы вы погостили на моем корабле, а потом, когда мы прибудем в порт, и в моем доме.

Хоукмун задумчиво нахмурился. Ему понравился молодой капитан.

— А в какой порт мы направляемся, сэр?

— В Нарлин, — отвечал Бьюхард. — Там я живу.

— На самом деле мы тоже направлялись в Нарлин, когда попали в плен к Вальону, — начал Хоукмун.

— Тогда тем более вам стоит отправиться со мной. Если я чем-то смогу помочь…

— Благодарю, капитан Бьюхард, — сказал Хоукмун. — Нам пригодилась бы твоя помощь на пути в Нарлин. И, возможно, по дороге ты объяснишь нам то, чего мы не знаем.

— Охотно. — Бьюхард указал на дверь под капитанским мостиком. — Прошу в мою каюту, джентльмены.

Глава шестая

Нарлин

В иллюминаторы в каюте капитана Бьюхарда они видели, как их корабль, идущий вниз по реке на полных парусах, взбивает водяные брызги.

— Если нам попадется еще одно пиратское судно, — пояснил им Бьюхард, — наши шансы на успех невелики. Потому-то мы и идем на такой скорости.

Кок принес в каюту очередные блюда и расставил на столе. Здесь было несколько видов мяса, рыба и овощи, фрукты и вино. Хоукмун старался есть помедленнее, не в силах противиться многочисленным искушениям, выставленным перед ним, — он понимал, что желудок может оказаться не готовым к такой питательной пище.

— Это праздничный пир, — жизнерадостно сообщил им Бьюхард, — ведь я много месяцев выслеживал Вальона.

— Кто такой этот Вальон? — спросил Хоукмун между глотками. — Он показался мне странным существом.

— Не похож ни на одного пирата, каких мне доводилось встречать до сих пор, — подтвердил Д’Аверк.

— Он стал пиратом по традиции, — пояснил Бьюхард. — Его предки всегда были пиратами, много столетий охотились на речные суда. Долгое время купцы платили громадные отступные капитанам из Старвела, но несколько лет назад начали противиться, и тогда Вальон снова занялся разбоем. Нас оказалось несколько человек, которые решили строить боевые корабли, похожие на пиратские, и атаковать их на воде. Я командую этим судном. Вообще-то я купец, но пришлось овладеть военными искусствами, чтобы освободить Нарлин от Вальона и ему подобных.

— И каковы ваши успехи? — поинтересовался Хоукмун.

— Трудно сказать. Вальон и прочие капитаны пиратов по-прежнему неуязвимы у себя за стеной. Старвел — это город в городе на территории Нарлина, пока что мы лишь немного сократили масштаб их бесчинств. Однако до сих пор еще не случалось глобального противостояния.

— Ты говоришь, Вальон — пират по традиции… — начал Д’Аверк.

— Ну да, его предки прибыли в Нарлин много сотен лет назад. Они обладали властью, а мы были относительно слабы. Рассказывают легенды, что предок Вальона, Ватах Герандиун, владел магией. Пираты построили стену вокруг Старвела, городского квартала, где они поселились, с тех пор там и живут.

— И чем же отвечает Вальон, когда вы нападаете на его корабли вот так, как сегодня? — Хоукмун сделал большой глоток вина.

— Он отвечает всем, чем только может, однако теперь он ходит по реке с большей оглядкой, чем прежде. Предстоит еще немало потрудиться. Я уничтожил бы Вальона физически, если бы смог. Это подорвало бы авторитет всего пиратского сообщества, я уверен, только он вечно ускользает. Он нутром чует опасность, ему всегда удается уйти раньше, чем угроза проявится в полной мере.

— Желаю тебе удачи в его поисках, — сказал Хоукмун. — Капитан Бьюхард, а не знаешь ли ты что-нибудь о клинке, который называется Меч Рассвета? Нам говорили, что его нужно искать в Нарлине.

Бьюхард явно удивился.

— Ну да, я слышал о таком. Он связан с легендами, о которых я только что упоминал, с историями о предке Вальона, Батахе Герандиуне. Считалось, что магическая сила Батаха заключена в этом клинке. Батах за века успел превратиться в бога — пираты его обожествили и молятся ему в храме, названном в его честь, храме Батаха Герандиуна. Вообще пираты невероятно суеверны. Люди практического склада, купцы вроде меня, зачастую не в силах понять их рассуждения и поступки.

— Но где сейчас этот клинок? — спросил Д’Аверк.

— Так это тот самый меч, которому пираты поклоняются в храме. Для них он олицетворяет их собственную силу, а также силу Батаха. Неужели вы, джентльмены, хотите присвоить меч?

— Я не… — начал Хоукмун, однако Д’Аверк тут же его перебил:

— Так и есть, капитан. Один наш родственник, очень мудрый ученый с севера, прослышал о клинке и захотел его изучить. Он отправил нас выяснить, нельзя ли выкупить меч…

Бьюхард от души рассмеялся.

— Его можно выкупить, друзья мои, кровью полумиллиона воинов. Пираты будут биться до последнего, чтобы сберечь Меч Рассвета. Они ценят его превыше всего на свете.

Хоукмун пал духом. Неужели Майган, умирая, отправил их выполнять невыполнимое задание?

— Что ж, — философски протянул Д’Аверк. — Тогда будем надеяться, что в конце концов вы победите Вальона и остальных и их имущество продадут с аукциона.

Бьюхард улыбнулся.

— На моем веку этот день вряд ли придет. Потребуется много лет, чтобы окончательно победить Вальона. — Он поднялся из-за стола. — Прошу прощения, я отлучусь на несколько минут, чтобы проверить, как обстоят дела на палубе.

Он вышел из каюты, отвесив короткий вежливый поклон.

Когда он вышел, Хоукмун нахмурился.

— Что же дальше, Д’Аверк? Мы застряли в этом странном мире, не в силах добраться до предмета своих поисков. — Он вытряхнул из кошеля кольца Майгана и подбросил на ладони. Теперь их было одиннадцать, потому что они с Д’Аверком сняли и положили в кошель свои. — Повезло, что у нас есть хотя бы это. Может, удастся использовать их? Будем скакать по измерениям как придется в надежде отыскать дорогу обратно в Камарг.

Д’Аверк хмыкнул.

— И нечаянно окажемся при дворе короля Хуона или попадем прямо в пасть какого-нибудь чудовища. Нет, мы отправимся в Нарлин, поживем там, выясним, насколько сложно завладеть пиратским мечом.

Пал: Бьюхард вернулся в каюту. Он улыбался.

— Чуть меньше часа, друзья, и мы вдохнем воздух Нарлина, — объявил он. — Думаю, вам понравится наш город. — И он добавил с широкой улыбкой: — Во всяком случае, та его часть, где не живут капитаны пиратов.

Хоукмун и Д’Аверк стояли на палубе корабля Бьюхарда, наблюдая, как он умело заводит судно в гавань. В ясном голубом небе жарко светило солнце, заливая город сиянием. Дома по большей части были невысокие, лишь единицы доходили до четырех этажей, зато их стены украшали замысловатые росписи, с виду весьма древние. Краски потускнели, выцвели, но все равно прекрасно сохранились. При постройке домов использовалось в основном дерево — колонны, балконы и фронтоны сплошь делались из резной древесины, — но у некоторых домов имелись металлические перила и даже металлические двери.

Набережная была заставлена бесчисленными ящиками и тюками, ожидавшими погрузки или доставленными на берег с десятков кораблей, заполнивших гавань. Грузчики, голые до пояса, обливаясь потом на жаре, крутили лебедки, опуская товары в люки трюмов или на набережную, волокли тюки и ящики по сходням.

Повсюду царили шум и суета, и Бьюхард, сводя Хоукмуна с Д’Аверком по трапу, явно наслаждался этой атмосферой, смешиваясь с собравшейся толпой.

Бьюхарда приветствовали со всех сторон.

— Как дела, капитан?

— Нашел Вальона?

— Много народу потерял?

Наконец Бьюхард остановился, добродушно рассмеявшись.

— Дорогие сограждане, жители Нарлина, — прокричал он. — Вижу, придется вам всё рассказать, чтобы вы нас пропустили. Во-первых, мы потопили корабль Вальона…

Толпа ахнула, а потом наступила тишина. Бьюхард запрыгнул на какой-то ящик и вскинул руки.

— Мы пустили ко дну корабль Вальона, «Речной ветер», однако он благополучно спасся бы, если бы не два моих товарища, которых вы видите перед собой.

Д’Аверк смущенно покосился на Хоукмуна. Горожане рассматривали их обоих с изумлением, словно не в силах поверить, что эти два изможденных оборванца не какие-нибудь презренные рабы.

— Это они герои, а не я, — продолжал Бьюхард. — Вдвоем они сражались со всей командой пиратов, убили Ганака, главного помощника Вальона, и сделали корабль легкой добычей для нас. Это они затопили «Речной ветер»!

Теперь толпа разразилась радостными криками.

— Узнайте же их имена, о граждане Нарлина. Запомните их как друзей нашего города и ни в чем им не отказывайте. Это Дориан Хоукмун, он же Черный Камень, и Гюйам Д’Аверк. Свет не видывал воинов храбрее и благороднее!

Хоукмуна действительно смутило всё происходящее, он нахмурился и попытался жестами показать Бьюхарду, что пора закругляться.

— А что с Вальоном? — спросил кто-то из собравшихся. — Он умер?

— Он сбежал от нас, — с сожалением отвечал Бьюхард. — Сбежал, как крыса. Но настанет день, когда мы привезем его голову.

— Или он — твою, Бьюхард! — Это сказал богато одетый господин, протиснувшийся вперед. — Ты только и добился того, что разозлил его! Столько лет я платил людям Вальона, и они позволяли мне без опаски ходить по реке. А теперь ты и тебе подобные говорите «Хватит платить!», и я не плачу, но и не знаю покоя, не могу глаз сомкнуть от страха, что сделает со мной Вальон. Вальон будет мстить. И месть его коснется не одного тебя! Что будет со всеми остальными, с теми, кто хочет спокойствия, а не славы? Ты ставишь под удар всех нас!

Бьюхард засмеялся.

— Если не ошибаюсь, именно ты, Верониг, первым начал жаловаться на пиратов, говорил, что не в силах отдавать такие суммы, которые они требуют, поддерживал нас, когда мы сформировали отряд для борьбы с Вальоном. Так вот, Верониг, мы боремся с ним, это нелегко, но мы обязательно победим, можешь не сомневаться!

Толпа снова разразилась радостными возгласами, но на этот раз гул был не таким единодушным, и народ начал понемногу расходиться.

— Вальон обязательно отомстит, Бьюхард, — повторил Верониг. — Твои дни сочтены. Ходят слухи, что капитаны пиратов объединяют силы, что до сих пор они лишь играли с нами. Они могут сровнять Нарлин с землей, если захотят!

— И уничтожить источник своих доходов? Это было бы очень глупо с их стороны! — Бьюхард пожал плечами, словно отпуская купца.

— Глупо? Может, и глупо, но не глупее твоих действий, — взвился Верониг. — Из-за тебя они лишь сильнее нас ненавидят, а ненависть может заставить позабыть о том, что их кормит!

Бьюхард улыбнулся и покачал головой.

— Тебе пора на покой, Верониг. Тяготы торговой жизни тебе не по силам.

К этому моменту толпа почти полностью рассеялась, и на тех самых лицах, на которых еще недавно была написана радость от встречи с героями, теперь читалась тревога.

Бьюхард спрыгнул с ящика и обнял товарищей за плечи.

— Идемте, друзья, хватит слушать несчастного Веронига. В его устах любая победа покажется поражением. Пойдемте ко мне, посмотрим, не найдется ли дома одежды, более приличествующей джентльменам, а уж завтра прогуляемся по городу и прикупим вам обновок!

Он повел их по многолюдным улицам Нарлина, узким улицам, которые изгибались, кажется, не подчиняясь никакой логике, и источали сотни разнообразных ароматов; рядом шагали моряки и мечники, купцы и портовые грузчики, старухи, хорошенькие девушки, разносчики со своими товарами и всадники, вынужденные двигаться здесь пешком. Они шли по булыжным мостовым и в итоге поднялись на холм, где оказалась площадь, открытая с одной стороны. Там виднелось море.

Бьюхард на минуту остановился полюбоваться стихией. Морские воды искрились в солнечном свете.

Д’Аверк махнул рукой:

— А за море ты ходишь?

Бьюхард снял тяжелый плащ и перебросил через руку. Расстегнул ворот рубашки и, улыбнувшись, покачал головой.

— Никто не знает, что там, за морем, — может, и нет ничего. Мы торгуем только по побережью, ходим в обе стороны на двести-триста миль. На берегу много богатых городов, которые не сильно пострадали от последствий Трагического Тысячелетия.

— Ясно. А как вы называете свой континент? Это, как мы подозреваем, Коммуназия?

Бьюхард нахмурился.

— Никогда не слышал, чтобы он так назывался, впрочем, я не ученый. Я знаю, что его называют Яршей, Амарех и Ниште. — Он пожал плечами. — Я сомневаюсь, что он имеет какое-то отношение к легендарному континенту, который, как говорят, до сих пор где-то существует.

— Амарех! — воскликнул Хоукмун. — Но я всегда считал, что это легендарная родина сверхлюдей…

— А я считал, что Рунный посох находится в Коммуназии! — засмеялся Д’Аверк. — Не стоит, дружище Хоукмун, так безоговорочно доверять легендам! В конце концов, Рунного посоха может и вовсе не быть на свете.

Хоукмун кивнул.

— Может.

Бьюхард хмурился, размышляя.

— Рунный посох… легенды… о чем вы толкуете, джентльмены?

— Да просто об этом упоминал наш ученый родственник, о котором мы рассказывали, — поспешно пояснил Д’Аверк. — Слишком скучно объяснять.

Бьюхард пожал плечами.

— Ненавижу скуку, друзья мои, — произнес он из вежливости и повел их дальше по улицам.

Они теперь миновали торговые кварталы города и поднялись на холм, где дома были гораздо богаче, а людей на улицах — гораздо меньше. За высокими оградами росли сады, полные цветущих деревьев и фонтанов.

Наконец Бьюхард остановился перед воротами одного из таких домов.

— Добро пожаловать, друзья. — И он постучал в ворота.

Открылось зарешеченное окно, и на них уставились чьи-то глаза. Затем ворота широко распахнулись, и слуга согнулся перед Бьюхардом в поклоне.

— Добро пожаловать домой, хозяин. Удачно ли прошло путешествие? Вас дожидается ваша сестра.

— Все очень удачно, Пэр! Ага, значит, Желеана приехала, чтобы встретить нас. Вам понравится Желеана, друзья!

Глава седьмая

Пожар

Желеана оказалась красивой юной девушкой с черными, как вороново крыло, волосами и с живыми манерами, что мгновенно подкупило Д’Аверка. За ужином в тот вечер он вовсю флиртовал с ней, приходя в восторг от того, как непосредственно она реагирует.

Бьюхард улыбался, наблюдая за этой игрой, зато Хоукмуну было больно смотреть в их сторону, потому что эта девушка сильно напоминала ему Иссельду, его жену, которая дожидалась его в тысяче миль за морем, а может быть, и в сотне лет во времени. Ведь откуда ему знать: только ли через пространство перенесли их хрустальные кольца?

Бьюхард, вероятно, заметил меланхолическое выражение лица Хоукмуна и попытался подбодрить его шутками и анекдотами, переведя разговор на более легкие и забавные темы, чем стычки с пиратами Старвела.

Хоукмун бодро отвечал, но все равно никак не мог прогнать от себя мысли о возлюбленной, дочери графа Брасса, и о том, как ей живется сейчас.

Удалось ли Тарагорму довести до совершенства свои машины для путешествий во времени? Нашел ли Мелиадус иное средство, чтобы добраться до замка Брасс?

По мере того как длился вечер, Хоукмуну становилось все труднее и труднее поддерживать непринужденный разговор. В конце концов он поднялся и вежливо поклонился.

— Приношу свои извинения, капитан Бьюхард, — пробормотал он, — но я ужасно устал. Эти дни, проведенные на галере, сегодняшнее сражение…

Желеана Бьюхард и Гюйам Д’Аверк даже не заметили, как он поднялся, потому что были полностью поглощены друг другом.

Бьюхард быстро встал из-за стола, и на его красивом лице отразилась озабоченность.

— Конечно. Я прошу прощения, мастер Хоукмун, за свое легкомыслие… Хоукмун слабо улыбнулся.

— Ты вовсе не легкомысленный, капитан. Твое гостеприимство не знает равных. Однако…

Рука Бьюхарда уже потянулась к колокольчику, но не успел он вызвать слугу, как внезапно раздался стук в дверь.

— Войдите! — приказал Бьюхард.

Слуга, впустивший их в сад сегодня днем, остановился в дверном проеме, тяжело дыша.

— Капитан Бьюхард! На набережной пожар, корабль горит.

— Корабль? Какой корабль?

— Ваш корабль, капитан, на котором вы пришли сегодня!

Бьюхард стремительно бросился к двери, Хоукмун и Д’Аверк спешно последовали за ним, Желеана побежала следом.

— Экипаж, Пэр, — приказал Бьюхард. — И побыстрее!

Спустя несколько секунд крытый экипаж, запряженный четырьмя лошадьми, выехал из-за угла дома, Бьюхард сел, нетерпеливо дожидаясь, пока заберутся Хоукмун с Д’Аверком. Желеана тоже хотела с ними, но брат покачал головой.

— Нет, Желеана. Мы не знаем, что там творится на набережной. Жди здесь!

И они на опасной скорости рванули с места, подскакивая на булыжниках, и понеслись в сторону доков.

Узкие улицы были залиты светом факелов, вставленных в держатели на домах, и черная тень экипажа неслась по стенам, пока он с грохотом катил по мостовым.

Наконец друзья доехали до набережной, освещенной не только факелами, — в гавани полыхала шхуна. Повсюду царило смятение, съехавшиеся в порт владельцы кораблей гнали матросов на собственные суда, чтобы те отвели их подальше от шхуны Бьюхарда, опасаясь, как бы огонь не перекинулся на них.

Бьюхард выскочил из экипажа, Хоукмун с Д’Аверком бежали за ним по пятам. Он пронесся по набережной, расталкивая локтями толпу, но у кромки воды остановился и печально повесил голову.

— Безнадежно, — в отчаянии прошептал он. — Корабль погиб. Это точно дело рук Вальона…

Из толпы вырвался Верониг, лицо его было потным и красным в отсветах пожара.

— Видишь, Бьюхард, — Вальон уже начал мстить! Я тебя предупреждал!

Они обернулись на громкий топот копыт, увидели, как всадник осадил коня рядом с ними.

— Бьюхард! — прокричал он. — Пал Бьюхард, который заявляет, что это он потопил «Речной ветер»!

Бьюхард поднял голову.

— Я Бьюхард. А ты кто такой?

Всадник был одет в невероятно причудливый костюм, в левой руке он сжимал какой-то свиток.

— Я посланник Вальона, его гонец! — Он бросил свиток Бьюхарду, но Бьюхард не прикоснулся к нему, оставив лежать на земле.

— Что это? — спросил Бьюхард сквозь стиснутые зубы.

— Это счет, Бьюхард. Счет за пятьдесят матросов и сорок рабов, за корабль с полной оснасткой, плюс двадцать пять тысяч смейгаров в компенсацию потерянных сокровищ. Вальон тоже умеет играть в купеческие игры!

Бьюхард сверкнул на гонца глазами. В свете горящего корабля на лице у него играли мрачные тени. Он поддел свиток носком сапога и сбросил в грязную портовую воду.

— Вижу, ты собирался нагнать на меня страху этим представлением! — проговорил он твердо. — Так вот, передай Вальону, я не собираюсь платить по его счетам, и меня не запугать. Скажи ему, если уж он хочет «играть в купеческие игры», что его алчные предки задолжали жителям Нарлина куда большую сумму, чем значится на этой бумажке. И я не откажусь от идеи взыскать с него долг.

Всадник раскрыл рот, чтобы заговорить, потом передумал, плюнул на булыжники мостовой и, развернув коня, ускакал в темноту.

— Теперь он тебя убьет, Бьюхард, — почти торжествующим тоном заявил Верониг. — Он убьет тебя. Надеюсь, он понимает, что не все из нас такие дураки, как ты!

— А я надеюсь, что мы не такие дураки, как ты, Верониг, — с презрением ответил Бьюхард. — Если Вальон мне угрожает, значит, я добился успеха — пусть частично — и вывел его из себя!

Он подошел к экипажу, остановился в сторонке, дожидаясь, пока сядут Хоукмун и Д’Аверк. Потом сел сам, захлопнул дверцу и стукнул в крышу рукоятью меча, подавая вознице знак возвращаться домой.

— Ты уверен, что Вальон настолько слаб, как ты предполагаешь? — с сомнением спросил Хоукмун.

Бьюхард угрюмо улыбнулся ему.

— Я уверен, что он сильнее, чем я предполагаю, сильнее даже, чем думает Верониг. Лично я считаю, что Вальон до сих пор изумляется, как нам хватило безрассудства напасть сегодня утром на его корабль, и он пока не продемонстрировал всей своей силы. Только зачем же сообщать об этом Веронигу, дружище?

Хоукмун посмотрел на Бьюхарда с восхищением.

— А ты настоящий храбрец, капитан.

— Скорее, мною движет отчаяние, друг Хоукмун.

Хоукмун кивнул.

— Кажется, я понимаю, о чем ты говоришь.

Остаток пути до дома они проделали в задумчивом молчании.

Садовые ворота стояли открытыми нараспашку, и они сразу подъехали к дому. У парадного входа их дожидалась бледная Желеана.

— Ты не ранен, Пал? — спросила она, как только брат вышел из экипажа.

— Всё хорошо, — ответил Бьюхард. — Кажется, ты слишком сильно напугана, Желеана.

Она развернулась и пошла обратно в дом, в гостиную, где на столе до сих пор стояли остатки ужина.

— Это… это не пожар на корабле меня напугал, — сказала она дрожащим голосом. Она посмотрела на брата, затем на Д’Аверка, под конец на Хоукмуна широко распахнутыми глазами. — Пока тебя не было, сюда приезжал один визитер.

— Визитер? Кто такой? — спросил Бьюхард, обнимая ее за дрожащие плечи.

— Он… он приехал один… — начала она.

— Что же такого необычного в одиноком посетителе? И где он сейчас?

— Это был Вальон, Пал, сам лорд Вальон из Старвела. Он… — Она коснулась своей щеки. — Он погладил меня по лицу и посмотрел на меня своими блеклыми, нечеловеческими глазами, и он говорил со мной таким голосом…

— И что же он сказал? — вдруг спросил Хоукмун угрюмо. — Чего он хотел, леди Желеана?

Она снова окинула взглядом всех по очереди, а потом посмотрела на Хоукмуна.

— Он сказал, что просто играл с Палом, что он слишком важный человек, чтобы тратить свое время и силы на вендетту, и потому Пал должен завтра на площади перед всем городом объявить, что больше не будет докучать капитанам пиратов, иначе Пал будет наказан сообразно тяжести своего проступка. Он сказал, что ожидает от тебя публичного покаяния завтра в полдень.

Бьюхард нахмурился.

— Он явился сюда, в мой дом, выразить мне свое презрение, насколько я понимаю. Пожар на корабле был просто демонстрацией силы — и еще отвлекающим маневром, чтобы я уехал из дома. Он говорил с тобой, Желеана, желая показать, что в его силах добраться до самых близких и любимых моих людей. — Бьюхард вздохнул. — Теперь нет никаких сомнений, что он угрожает не только моей жизни, но и жизням тех, кто находится рядом со мной. Я должен был предвидеть подобный поворот, да в глубине души и предвидел…

Он взглянул на Хоукмуна, и в его глазах вдруг отразилась усталость.

— Возможно, я все-таки остался в дураках, мастер Хоукмун. Может быть, Верониг прав. Я не могу противостоять Вальону — во всяком случае, пока он наносит удары, отсиживаясь за стенами Старвела. У меня нет такого оружия, какое он применяет против меня!

— Я не вправе давать тебе советы, — негромко начал Хоукмун. — Но я могу предложить тебе свою помощь — и Д’Аверк тоже — в борьбе, если только ты захочешь продолжить ее.

Бьюхард посмотрел Хоукмуну в глаза, а потом рассмеялся, расправляя плечи.

— Ты не дал мне совета, Дориан Хоукмун Черный Камень, зато подсказал, кем я стану в собственных глазах, если откажусь от помощи таких бойцов, как вы. Да, я продолжу борьбу. Именно так, а завтрашний день я проведу в полном спокойствии, наплевав на предостережения Вальона. Ты, Желеана, останешься здесь под охраной. Я отправлю весточку отцу и попрошу его прислать сюда стражу для твоей защиты. А мы, Хоукмун, Д’Аверк и я… да мы просто отправимся за покупками! — Он указал на костюмы, которые подобрали его товарищам. — Я ведь обещал вам новую одежду, и еще, как мне кажется, мастеру Хоукмуну нужна хорошая перевязь для трофейного меча, для меча Вальона. Завтра мы будем вести себя как ни в чем не бывало. Мы покажем Вальону — и, что гораздо важнее, жителям города, — что нам не страшны его угрозы.

Д’Аверк серьезно кивнул.

— Полагаю, это единственный способ поддержать в твоих согражданах боевой дух, — сказал он. — И тогда, даже если ты погибнешь, ты умрешь героем и вдохновишь тех, кто последует за тобой.

— Надеюсь, я пока еще не умру, — улыбнулся Бьюхард, — уж очень я люблю жизнь. Но поживем — увидим, друзья.

Глава восьмая

Стены Старвела

Утро следующего дня было таким же жарким, как накануне, и Пал Бьюхард отправился на прогулку с друзьями.

Пока они шли по улицам Нарлина, стало ясно, что многие уже знают об ультиматуме Вальона и всем интересно, что будет делать Бьюхард. Бьюхард ничего не делал. Он лишь улыбался, целовал дамам ручки, перекинулся парой слов с несколькими знакомыми и привел Хоукмуна и Д’Аверка в центр города, где порекомендовал им хорошего торговца одеждой.

Лавка этого купца находилась на расстоянии броска камня от стены Старвела, что как раз согласовывалось с планами Бьюхарда.

— После полудня, — сказал он, — мы обязательно зайдем в лавку. Но прежде мы отобедаем в таверне, за которую я могу поручиться. Она недалеко от центральной площади, и там любят выпивать наши уважаемые горожане. Пусть видят, что мы спокойно отдыхаем. Будем болтать о пустяках, вообще не упоминая Вальона с его угрозами, как бы окружающие ни пытались повернуть разговор на эту тему.

— Ты затеваешь большое дело, капитан Бьюхард, — заметил Д’Аверк.

— Вероятно, так и есть, — ответил Бьюхард. — У меня такое ощущение, что от событий сегодняшнего дня зависит очень многое, больше, чем я сам понимаю сейчас. И я делаю ставку на эти события, возможно, этот день принесет мне победу или поражение.

Хоукмун кивнул, но ничего не сказал. Он тоже чувствовал что-то в атмосфере и не стал подвергать сомнениям интуицию Бьюхарда.

Они побывали в таверне, перекусили, выпили вина, притворяясь, что не замечают того, как сделались центром всеобщего внимания, старательно избегая всех попыток расспросить их о том, что они ответят на ультиматум Вальона.

Настал полдень, миновал, а Бьюхард сидел и болтал с товарищами еще час, после чего встал, поставил свой бокал с вином и сказал:

— А теперь, джентльмены, к торговцу одеждой, о котором я говорил…

Когда они непринужденно зашагали по улице, народу было совсем мало, и тем меньше, чем ближе к центру города. Зато когда они проходили, занавески на окнах то и дело отдергивались, лица прижимались к стеклу, и Бьюхард усмехался, словно радуясь происходящему.

— Друзья, сегодня мы единственные актеры на сцене, — сказал он. — Мы обязаны хорошо сыграть свою роль.

Потом Хоукмун наконец увидел впереди стены Старвела. Они поднимались выше крыш окрестных домов, белые, гордые и загадочные, судя по всему, лишенные ворот.

— Есть несколько небольших ворот, — сказал Хоукмуну Бьюхард, — но ими редко пользуются. Их заменяют огромные подземные водоводы и доки. Они, разумеется, выходят прямо в реку.

Бьюхард завел товарищей на боковую улицу и показал на вывеску примерно посередине.

— Нам сюда, друзья, там наш торговец.

Они вошли в магазинчик, набитый рулонами тканей, горами плащей, курток и штанов, мечами и кинжалами самых разных форм и размеров, прекрасной упряжью, шлемами, шляпами, сапогами, ремнями и всем остальным, что только может понадобиться мужчине. Когда они вошли, торговец обслуживал другого клиента. Хозяин оказался человеком средних лет, крепкого телосложения, радушным с виду, с красным лицом и совершенно седыми волосами. Он улыбнулся Бьюхарду, и его клиент, молодой человек, обернулся и широко раскрыл глаза, увидев тех, кто остановился в дверях лавки. Молодой человек пробормотал что-то и попытался уйти.

— Разве ты не хочешь покупать этот меч, мастер? — с удивлением спросил торговец. — Я уступлю полсмейгара, но не больше.

— В другой раз, Пейар, в другой раз, — поспешно ответил юноша, быстро поклонился Бьюхарду и выскочил из лавки.

— Кто это был? — с улыбкой поинтересовался Хоукмун.

— Сын Веронига, если я ничего не путаю, — ответил Бьюхард. А потом засмеялся. — Он унаследовал трусость своего отца!

Пейар подошел к ним.

— Добрый день, капитан Бьюхард. Не ожидал увидеть тебя здесь сегодня. Ты не делал никаких заявлений?

— Нет, Пейар, не делал.

Пейар улыбнулся.

— Я так и думал, что ты не станешь, капитан. Однако теперь ты в большой опасности. Вальон ведь обязательно станет тебе мстить, правда?

— Пусть попробует, Пейар.

— Он очень скоро попробует, капитан. Не станет терять времени даром. Ты уверен, что тебе стоит находиться так близко к стенам Старвела?

— Я обязан показать, что не боюсь Вальона, — сказал Бьюхард. — Кроме того, с чего бы мне менять из-за него свои планы? Я обещал друзьям, что они смогут купить лучшую одежду в Нарлине, а я не из тех, кто забывает свои обещания!

Пейар улыбнулся и взмахнул рукой.

— Желаю удачи, капитан. А теперь, господа, — нравится ли вам что-нибудь из моих товаров?

Хоукмун взял плащ насыщенного алого цвета, пробежался пальцами по золотой застежке.

— Мне многое нравится. У тебя замечательный магазин, мастер Пейар.

Пока Бьюхард болтал с хозяином, Хоукмун и Д’Аверк принялись неторопливо прохаживаться по лавке, выбирая то рубашку, то пару сапог. Миновало два часа, прежде чем они определились с покупками.

— Может быть, пройдете в примерочные? — предложил Пейар. — Мне кажется, вы сделали отличный выбор, джентльмены.

Хоукмун с Д’Аверком скрылись в примерочных. Хоукмун выбрал шелковую рубашку густого цвета лаванды, куртку из мягкой светлой кожи, фиолетовый шарф и удивительные блестящие брюки, тоже шелковые и подходящие по цвету к шарфу, который он тут же обмотал вокруг шеи. На ноги он натянул сапоги из такой же мягкой кожи, что и куртка, которую решил носить нараспашку. Застегнул на талии широкий кожаный ремень, а потом набросил на плечи темно-синий плащ.

Д’Аверк подыскал себе алую рубаху и такие же брюки, куртку из блестящей черной кожи и черные кожаные сапоги высотой до колена. Ко всему этому великолепию он добавил плащ из плотного шелка глубокого пурпурного оттенка. Он как раз потянулся за перевязью для меча, когда в лавке кто-то закричал.

Хоукмун раздвинул занавески примерочной.

Магазинчик вдруг наполнился народом — явно пиратами из Старвела. Они окружили Бьюхарда, у которого просто не было времени достать оружие.

Хоукмун развернулся и выхватил меч из ближайшей кучи вещей, кинулся в лавку и тут же столкнулся с Пейаром. Тот пятился назад, и из его горла толчками выплескивалась кровь.

Пираты уже выходили из лавки, но Бьюхарда не было видно.

Хоукмун ударил одного пирата прямо по горлу, закрылся от выпада другого.

— Не пытайся сражаться с нами, — прорычал пират, нападавший на него, — нам нужен только Бьюхард!

— Тогда тебе придется сначала убить нас, — выкрикнул Д’Аверк, присоединившийся к Хоукмуну.

— Бьюхард понесет наказание за то, что оскорбил нашего лорда Вальона, — сказал пират, замахиваясь на него.

Д’Аверк отскочил назад, поднял свой меч и неуловимо быстрым движением выбил у пирата оружие. Тот зарычал и схватился за кинжал, но Д’Аверк выбил и его, сделав выпад, чтобы поразить противника в горло.

Теперь примерно половина пиратов отделилась от товарищей и двинулась на Хоукмуна и Д’Аверка, прижав их к стене лавки.

— Они уходят вместе с Бьюхардом, — в отчаянии проговорил Хоукмун. — Мы должны ему помочь.

Он яростно набросился на противников, пытаясь пробить себе дорогу и спасти Бьюхарда, а в следующий миг он услышал за спиной возглас Д’Аверка:

— У них подкрепление, идут через заднюю дверь!

То были последние слова, услышанные Хоукмуном, — в следующий миг рукоять меча опустилась ему на голову, и он повалился на кучу рубах.

Он очнулся, с трудом дыша, перекатился на спину. Внутри лавки стемнело, и теперь было непривычно тихо.

Хоукмун с трудом поднялся на ноги, всё еще сжимая в руке меч. Первое, что бросилось ему в глаза, — тело Пейара, лежавшее ничком рядом с примерочной.

Затем он увидел Д’Аверка, тот лежал, раскинувшись на рулоне оранжевой материи, с залитым кровью лицом.

Хоукмун кинулся к другу, сунул руку ему под куртку и с облегчением понял, что сердце бьется. По-видимому, Д’Аверка только оглушили, как и его самого. Пираты, без сомнения, намеренно оставили их в живых, чтобы кто-то рассказал жителям Нарлина, какая участь ждет тех, кто, подобно Палу Бьюхарду, нанесет оскорбление лорду Вальону.

Хоукмун доковылял до задней части лавки и нашел там кувшин с водой. Он взял его с собой и поднес к губам Д’Аверка, потом оторвал кусок оранжевой ткани и вымыл ему лицо. Кровь текла из широкого, но неглубокого пореза на виске.

Д’Аверк зашевелился, открыл глаза и посмотрел прямо на Хоукмуна.

— Бьюхард, — проговорил он. — Хоукмун, мы обязаны его спасти.

Хоукмун слабо кивнул.

— Да, но он теперь в Старвеле.

— Об этом никто не знает, кроме нас, — сказал Д’Аверк, неловко принимая сидячее положение. — Если нам удастся спасти его и вернуть, представляешь, как рассказанная им история поднимет боевой дух горожан?

— Отлично, — сказал Хоукмун. — Мы проникнем в Старвел… и будем молиться, чтобы Бьюхард был еще жив. — Он убрал меч в ножны. — Д’Аверк, нам каким-то образом придется перелезть через эти стены. Потребуется снаряжение.

— Несомненно, всё необходимое найдется в этой лавке, — отозвался Д’Аверк. — Давай-ка поторопимся. Ночь уже близко.

Хоукмун коснулся черного камня во лбу. Его мысли снова были с Иссельдой, графом Брассом, Оладаном и Боженталем — его волновала их судьба. Ему очень хотелось забыть о Бьюхарде, наплевать на указания Майгана, на легендарный Меч Рассвета и не менее легендарный Рунный посох, угнать какой-нибудь из кораблей в гавани и махнуть через море на поиски своей любимой. Но в следующий миг он вздохнул и расправил плечи. Они не могут бросить Бьюхарда на произвол судьбы. Они должны спасти его или погибнуть.

Он подумал о стенах Старвела, которые поднимались так близко. Возможно, никто не пытался до сих пор взять их штурмом, если они такие высокие и, несомненно, хорошо защищенные. Но, может быть, это все-таки возможно? Пожалуй, стоит попробовать.

Глава девятая

Храм Батаха Герандиуна

Насовав за пояса по двадцать кинжалов, Хоукмун с Д’Аверком начали карабкаться на стену вокруг Старвела.

Хоукмун поднимался первым: обмотав рукоять кинжала тканью, он выискивал зазор в каменной кладке, куда можно вонзить лезвие, аккуратно вбивал его, молясь про себя, чтобы никто не услышал стука и чтобы кинжал выдержал.

Они медленно поднимались на стену, проверяя кинжалы на прочность. Один раз Хоукмун ощутил, как кинжал под ногой шевельнулся, он схватил за другой кинжал, который успел вбить над головой, но тот тоже зашатался. Улица осталась в сотне ярдов внизу. Он в отчаянии выхватил из-за пояса очередной кинжал, высматривая трещины в камне, нашел одну и воткнул клинок. Тот засел крепко, а нижний, на который опиралась его нога, выпал. Хоукмун услышал тоненькое звяканье, когда оружие приземлилось на мостовую. Теперь он висел, не в состоянии двинуться ни вверх, ни вниз, пока Д’Аверк пытался забить в трещину очередной кинжал. Наконец у него получилось, и Хоукмун облегченно выдохнул. Они были уже на самом верху стены. Оставалось всего несколько футов — и ни единой мысли, что ждет их на стене или за ней.

Вдруг все их усилия напрасны? Вдруг Бьюхард уже мертв? Но сейчас не было смысла думать об этом.

Приближаясь к верхнему краю стены, Хоукмун двигался всё осторожнее. Он слышал шаги над головой и понимал, что это ходит часовой. Он прервал работу. Всего один кинжал — и он смог бы запрыгнуть на стену. Он поглядел вниз, увидел в свете луны угрюмую физиономию Д’Аверка. Шаги затихли, и он продолжил забивать клинок.

В следующий миг, когда он начал подтягиваться наверх, шаги зазвучали снова, на этот раз торопливые. Хоукмун поднял голову и посмотрел прямо в лицо ошеломленного пирата.

Хоукмун мгновенно спас положение: схватившись за верх стены, когда пират уже доставал клинок, он подтянулся и с силой ударил пирата по ногам.

Тот ахнул, попытался сохранить равновесие, а затем беззвучно упал.

Тяжело дыша, Хоукмун протянул руку и помог Д’Аверку забраться на стену. Вдоль нее к ним уже бежали два пирата, стоявшие на часах.

Хоукмун распрямился, выхватил меч и приготовился к встрече.

Металл зазвенел о металл, когда Д’Аверк с Хоукмуном вступили в схватку с пиратами. Стычка вышла короткой, потому что у двух друзей было мало времени и ими двигало отчаяние. Почти одновременно их клинки пронзили сердца обоих часовых, вошли в плоть и тут же вышли. Почти одновременно часовые пиратов упали и замерли.

Хоукмун и Д’Аверк оглядели стену. Вроде бы остальные пираты их пока не заметили. Хоукмун указал на лестницу, ведущую вниз. Д’Аверк кивнул, и они кинулись туда, спустились бесшумно, но быстро, надеясь, что никто не бросится навстречу.

Внизу было тихо. Казалось, город вымер. Где-то далеко, в центре Старвела, мигал маяк, но в целом здесь царила темнота, если не считать небольших огоньков за ставнями окон и приоткрытыми дверями.

Чем ближе к земле спускались друзья, тем слышнее становились звуки, доносящиеся из домов, в основном сиплый смех и шум попойки. Одна из дверей распахнулась, за ней оказалась комната, набитая пьяным народом, на улицу вывалился какой-то пират, покачнулся, изрыгнул проклятье и шмякнулся на камни мостовой. Дверь захлопнулась, пират даже не шевельнулся.

Архитектура Старвела выглядела проще, чем по другую сторону стены. Здесь не было богато украшенных зданий, как принято в Нарлине, и если бы Хоукмун не знал наверняка, то подумал бы, что Старвел беднее Нарлина. Однако Бьюхард рассказывал им, что пираты демонстрируют зажиточность только своими кораблями, нарядами и загадочным храмом Батаха Герандиуна, где, по слухам, хранится Меч Рассвета.

Смельчаки крались по улицам, держа наготове клинки. Даже веря, что Бьюхард еще жив, они понятия не имели, где пираты могут содержать пленника, но что-то подсказывало им двигаться в центр города, на свет маяка.

Позже, когда они оказались рядом с источником света, где-то в городе вдруг раздался звучный гул, эхом раскатившийся по темным, пустым улицам. В следующую секунду они услышали топот ног и близкое цоканье копыт.

— Что это? — прошипел Д’Аверк. Он опасливо заглянул за угол дома, а потом быстро убрал голову. — Они идут прямо на нас, — сказал он. — Назад!

Замерцали факелы, и улицу впереди запрудили огромные тени. Хоукмун с Д’Аверком отступили в темноту, наблюдая за ползущей мимо процессией.

Ее возглавлял сам Вальон — бледный, с окаменевшим лицом, глядя прямо перед собой невидящими глазами, он ехал на черном коне в сторону площади, на которой сверкал маяк. За ним шли барабанщики, выбивая неспешный, монотонный ритм, за барабанщиками ехала группа вооруженных всадников, все в богатых нарядах. Должно быть, остальные лорды Старвела. Их лица казались такими же окаменевшими, они сидели верхом неподвижно, словно статуи. Однако внимание наблюдателей привлекло то, что они увидели за спинами пиратских капитанов.

Там находился Бьюхард.

Его руки и ноги были растянуты на огромной раме из китовой кости, рама установлена на колесную платформу, которую везли шесть лошадей, лошадей вели в поводу пираты в ливреях. Бьюхард выглядел бледным, его обнаженное тело блестело от пота. Он явно страдал от сильной боли, но плотно сжимал губы. На его груди нарисовали странный символ, такие же символы виднелись на щеках. Мышцы едва не рвались от напряжения, потому что он силился вывернуться из веревочных пут, впивавшихся в лодыжки и запястья, но они держали надежно.

Д’Аверк сделал движение, чтобы броситься вперед, но Хоукмун удержал его.

— Нет, — прошептал он. — Идем за ними. Наверняка нам представится шанс его спасти.

Они дождались, пока процессия пройдет, а затем двинулись следом. Медленно добрели до широкой площади, освещенной огромным маяком, который сиял над входом в высокое сооружение странной, асимметричной формы, кажется, не построенное, а возникшее естественным путем внутри какого-то блестящего вулканического образования. Зловещая конструкция.

— Наверняка это и есть храм Батаха Герандиуна, — пробормотал Хоукмун. — Хотел бы я знать: зачем они привезли его сюда?

— Сейчас узнаем, — сказал Д’Аверк, когда процессия начала вливаться в храм.

Они быстро метнулись через площадь и затаились в тени перед входом. Возле приоткрытой двери не было и намека на охрану. Наверное, пираты верили, что никто не посмеет заявиться в подобное место, не имея на это прав.

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что за ними никто не следит, Хоукмун осторожно подкрался к двери и медленно открыл ее пошире. Он оказался в темном коридоре. Из-за угла сюда доносилось монотонное пение и падали красные отсветы. Д’Аверк следовал за Хоукмуном по пятам, когда тот двинулся по коридору.

Перед поворотом Хоукмун остановился. В ноздри ударил странный запах, отчетливо различимый, знакомый и чуждый одновременно. Герцог передернулся и отступил на шаг. Лицо Д’Аверка сморщилось от омерзения.

— Тьфу… это что?

Хоукмун покачал головой.

— Что-то такое… запах крови, наверное. Но не просто крови…

Глаза Д’Аверка широко раскрылись, когда он взглянул на Хоукмуна. Казалось, он вот-вот предложит никуда больше не ходить, но затем он расправил плечи и покрепче взялся за меч. Снял шарф с шеи и обмотал себе рот и нос театральным жестом, таким характерным для прежнего Д’Аверка. Хоукмун даже усмехнулся, но потом последовал примеру товарища и сам завязал лицо шарфом.

Затем они снова двинулись вперед и завернули за угол коридора.

Красноватое свечение, несколько напоминавшее цвет свежей крови, сделалось ярче. Оно разливалось из двери в дальнем конце коридора и, кажется, пульсировало в ритме пения, которое теперь слышалось громче и приобрело какое-то зловещее звучанье. Запах тоже становился тем сильнее, чем ближе они подходили.

Один раз кто-то промелькнул в проеме двери, из-за которой долетали алые отблески. Хоукмун с Д’Аверком застыли на месте, но их не заметили. Силуэт исчез, и они продолжили свой путь.

Чем сильнее бил в нос омерзительный запах, тем оглушительнее становилось пение. Начисто лишенное музыкальности, оно било прямо по нервам. Друзьям, почти ослепленным алым свечением, казалось, что все их чувства разом атакованы. Но все-таки они продолжали двигаться вперед, пока не остановились в паре футов от входа.

Они смотрели во все глаза, содрогаясь от увиденного.

Зал представлял собой неровный круг, высота свода над ним сильно варьировала. И это соответствовало тому, что они видели снаружи, — строение, не столько рукотворное, сколько природное, было неровным на всем протяжении, насколько сумел рассмотреть Хоукмун. И в блестящих стенах этой пещеры отражался красный свет, отчего казалось, что всё вокруг залито кровью.

Свет падал сверху, и Хоукмун, морщась, задрал голову.

Он сразу же узнал предмет, подвешенный под сводом пещеры и царивший над всем залом. Это, без сомнения, была та вещь, о которой им на последнем издыхании говорил Майган, на поиски которой он их отправил.

— Меч Рассвета, — шепотом проговорил Д’Аверк. — Эта мерзкая штуковина уж точно никак не может быть связана с нашей судьбой!

Лицо Хоукмуна помрачнело. Он пожал плечами.

— Мы сюда пришли не за этим. Мы пришли сюда за ним… — Он взмахнул рукой.

Под мечом, на рамах из китовой кости, расставленных полукругом, были растянуты двенадцать человек. Не все мужчины и женщины на рамах уже погибли, но большинство точно умирало.

Д’Аверк отвернулся от этого зрелища, на его лице читался неприкрытый ужас, но он заставил себя посмотреть еще раз.

— Во имя Рунного посоха! — выдохнул он. — Это же настоящее варварство!

У обнаженных людей были перерезаны вены, и жизнь медленно вытекала из них.

Несчастных на рамах обескровливали до смерти. У тех, кто еще дышал, лица были искажены страданием, их попытки освободиться слабели по мере того, как вытекала кровь, капая в яму под ними, высеченную в обсидиановой скале.

И в этой яме копошились какие-то существа, поднимаясь на поверхность, чтобы подхватить свежую каплю крови, а затем скрываясь в глубине. Темные силуэты купались в яме, полной крови.

Какой глубины эта яма? Сколько тысяч человек умерли, чтобы наполнить ее? Как она устроена, что кровь не сворачивается?

Вокруг кровавого озера стояли капитаны пиратов Старвела, раскачиваясь в такт и исполняя свой речитатив, их лица были обращены к Мечу Рассвета. Прямо под мечом висел на раме Бьюхард.

В руке Вальона был нож, и он, без сомнения, собирался пустить его в ход. Бьюхард посмотрел на него с ненавистью и сказал что-то, но Хоукмун, конечно, не услышал. Нож блеснул, как будто уже испачканный кровью, пение сделалось громче, но гулкий голос Вальона перекрывал его:

— Меч Рассвета, в котором обитает душа нашего бога и предка, Меч Рассвета, делавший неуязвимым Батаха Герандиуна и давший нам всё, что у нас есть, Меч Рассвета, который оживляет мертвых, помогает живым оставаться живыми, получает свой свет из крови людей, Меч Рассвета, прими эту новую жертву и знай, что тебе будут поклоняться всегда, пока ты в храме Батаха Герандиуна, а значит, Старвел никогда не падет! Прими этот дар, нашего врага, этого самонадеянного выскочку, прими Пала Бьюхарда из касты, величающей себя купцами!

Бьюхард снова что-то сказал, его губы двигались, однако слов не было слышно из-за истерических завываний пиратов.

Нож приблизился к телу Бьюхарда, и Хоукмун не смог сдержаться. Боевой клич его предков вам вырвался из груди: он издал заливистую птичью трель и принялся выкрикивать:

— Хоукмун! Хоукмун!

После чего ринулся вперед, на сборище этих упырей, к зловонной яме с ее жуткими обитателями, к рамам, на которых были распяты мертвые и умирающие под этим зловещим, сверкающим мечом.

— Хоукмун! Хоукмун!

Капитаны пиратов обернулись, их пение оборвалось. Глаза Вальона широко раскрылись от ярости, он откинул полу балахона, под которым оказался меч, точная копия того, что отобрал у него Хоукмун. Вальон швырнул нож в яму с кровью и схватился за меч.

— Дурак! Это ведь правда, что ни один чужак, вошедший в храм Батаха, не выйдет отсюда, пока из его тела не вытечет последняя капля крови!

— Сегодня твое тело лишится крови, Вальон! — выкрикнул Хоукмун, бросаясь на врага. Но вдруг путь ему преградили сразу двадцать человек, двадцать клинков против его единственного.

Он бешено набросился на них, горло сжималось от кошмарной вони, глаза слезились от света меча, он видел, как бьется в своих путах Бьюхард, силясь освободиться. Хоукмун сделал выпад, и один противник рухнул, Хоукмун замахнулся, и второй оступился и упал в кровавое озеро, обитатели которого, кто бы они ни были, мгновенно увлекли его на дно, Хоукмун рубанул, и еще один пират лишился руки. Д’Аверк тоже сражался неплохо, и вместе они сдерживали натиск пиратов.

В какой-то миг показалось, что пылающая в них ярость поможет изрубить всех пиратов и добраться до Бьюхарда, чтобы спасти его. Хоукмун пробил себе путь сквозь толпу и сумел достичь края чудовищной ямы, он старался перерезать веревки Бьюхарда и в то же время отбивался от наседающих пиратов. Но затем он поскользнулся на краю ямы и погрузился в нее по щиколотку. Он почувствовал, как его ноги коснулось что-то омерзительное, похожее на змею. Он стремительно отпрянул, но тут пираты схватили его за руки.

Герцог повернул голову и прокричал:

— Прости меня, Бьюхард… я слишком поторопился, но времени не было, не было!

— Зачем вы пошли за мной! — в отчаянии выкрикнул Бьюхард. — Теперь вы тоже разделите мою участь и пойдете на корм монстрам из ямы! Зачем же вы пошли за мной, Хоукмун!

Глава десятая

Друг из темноты

— Боюсь, друг Бьюхард, ты напрасно расточал на нас свою щедрость!

Даже обреченный, Д’Аверк не мог отказать себе в удовольствии поиронизировать.

Их с Хоукмуном растянули на рамах по другую сторону от Бьюхарда. Двоих принесенных в жертву, успевших умереть, сняли с рам, и на их место привязали Хоукмуна с Д’Аверком. Под ними, в кровавом озере, неутомимо поднимались к поверхности и ныряли обратно черные твари. Меч Рассвета заливал весь зал сверху алым сиянием, бросая отблески на обращенные к своду пещеры лица пиратов, замерших в ожидании, и на лицо Вальона, пока тот задумчиво, но и с неким торжеством рассматривал привязанные к рамам тела чужеземцев, на которых, как и у Бьюхарда, были теперь нарисованы странные символы.

Снизу доносилось неприятное чавканье — это твари, плавающие в яме, полной крови, без сомнения, предвкушали, когда к ним упадут свежие капли. Хоукмун содрогался, едва удерживаясь от рвоты. Голова болела, в конечностях ощущались слабость и невыносимая боль. Он думал об Иссельде, о доме и своих попытках противостоять Темной Империи. Теперь он уже никогда не увидит жену, никогда не вдохнет воздух Камарга, не приблизит крах Гранбретани, если такое время вообще когда-нибудь придет. И он лишил себя всех этих возможностей в тщетной попытке спасти чужого человека, которого он едва знал, чья борьба казалась далекой и не имеющей значения по сравнению с его войной против Темной Империи.

Теперь было уже слишком поздно размышлять обо всем этом, ведь он скоро умрет. Погибнет ужасной смертью, истечет кровью, словно зарезанная свинья, чувствуя, как силы утекают из него с каждым новым ударом сердца.

Вальон улыбался.

— Что, раб, больше не издаешь свой боевой клич? Какой ты теперь молчаливый. Неужели не хочешь попросить меня о чем-нибудь? Не станешь умолять сохранить тебе жизнь, не уговоришь меня снова сделать тебя рабом? И не извинишься за то, что потопил мой корабль, перебил моих людей и нанес мне оскорбление?

Хоукмун плюнул в него.

Вальон едва заметно пожал плечами.

— Я жду, когда принесут новый нож. Как только он будет должным образом освящен, я перережу тебе вены здесь и здесь, чтобы ты умирал очень медленно, и ты будешь смотреть, как те, кто живет внизу, кормятся твоей кровью. А ваши обескровленные тела я отправлю мэру Нарлина — дядюшке Бьюхарда, если не ошибаюсь, — в доказательство того, что мы, в Старвеле, не потерпим неповиновения.

Через зал прошел пират и, опустившись перед Вальоном на колени, протянул ему длинный, острый нож. Вальон взял его, и пират удалился.

Вальон забормотал над ножом невнятные слова, часто поднимая взгляд на Меч Рассвета, затем взял нож в правую руку лезвием вверх, едва не упершись острием в мошонку Хоукмуна.

— Теперь мы начнем с начала, — сказал Вальон и медленно начал распевать ту самую литанию, которую Хоукмун уже слышал раньше.

Хоукмун ощутил во рту вкус желчи и снова попытался освободиться от удерживавших его веревок. Слова распева лились, громкость нарастала, поднимаясь до истерического визга.

— … Меч Рассвета, который оживляет мертвых, помогает живым оставаться живыми…

Острие ножа впилось Хоукмуну в бедро.

— …получает свой свет из крови людей…

Хоукмун рассеянно подумал: неужели этот алый меч каким-то непостижимым образом вытягивает свой свет из крови? Нож коснулся его колена, он снова содрогнулся, проклиная Вальона и бешено вырываясь из своих пут.

— …тебе будут поклоняться всегда…

Вальон вдруг оборвал свой речитатив и охнул, поглядев мимо Хоукмуна на что-то у него над головой. Хоукмун запрокинул голову и тоже охнул.

Из-под свода пещеры спускался Меч Рассвета!

Он снижался медленно, а потом Хоукмун увидел, что он висит в подобии паутины из металлических нитей и в этой паутине есть что-то еще — человеческий силуэт.

На человеке красовался вытянутый шлем, скрывавший лицо. Его доспех и одежда были черными с золотом, а на поясе висел громадный двуручный меч.

Хоукмун не верил своим глазам. Он узнал человека — если то был человек.

— Воин из гагата-и-золота! — воскликнул он.

— К твоим услугам, — громыхнул насмешливый голос из-под шлема.

Вальон яростно зарычал и метнул нож в Воина из гагата-и-золота. Нож стукнулся о доспех и упал в кровавое озеро.

Воин держался рукой в латной перчатке за рукоять Меча Рассвета, свободной рукой аккуратно перерезая путы на запястьях Хоукмуна.

— Ты оскверняешь наш святой символ, — не веря себе, произнес Вальон. — Почему ты еще жив? Наш бог, Ватах Герандиун, отомстит тебе. Это его меч, он вместилище его духа!

— Я лучше знаю, — сказал Воин. — Это меч Хоукмуна. Рунный посох счел нужным когда-то использовать твоего предка, Батаха Герандиуна, для своих целей, дав ему силу через этот алый клинок, однако теперь ты потерял его силу, и она принадлежит Хоукмуну!

— Я не понимаю тебя, — в замешательстве проговорил Вальон. — Да кто ты вообще такой? Откуда взялся? Неужели ты — не может этого быть! — сам Ватах Герандиун?

— Я мог им быть, — негромко отозвался Воин. — Я мог быть многим и многими.

Хоукмун мысленно умолял, чтобы Воин вовремя покончил с веревками. Вальон не будет вечно мешкать в недоумении. Он схватился за свою раму, как только руки освободились, забрал у Воина нож и принялся энергично перепиливать веревки на лодыжках.

Вальон мотнул головой.

— Это невозможно. Какой-то абсурд. — Он развернулся к своим товарищам, пиратам. — Вы тоже видите это — человека, который свисает с потолка, держась за наш меч?

Они тупо закивали. Один из них сорвался с места и побежал к выходу из зала.

— Я приведу людей. Они помогут нам…

И тут Хоукмун прыгнул — прыгнул на ближайшего капитана пиратов и вцепился ему в горло. Тот закричал, попытался оторвать от себя руки Хоукмуна, однако Хоукмун продолжал сжимать его шею, пока не раздался хруст, и тогда он быстро выхватил меч из ножен убитого и выпустил мертвое тело.

Герцог стоял обнаженный в свете легендарного меча, пока Воин из гагата-и-золота перерезал веревки на его товарищах.

Вальон попятился, глядя неверящими глазами.

— Этого не может быть. Не может быть…

Освобожденный Д’Аверк спрыгнул с рамы и встал рядом с Хоукмуном, в следующую секунду за ним последовал Бьюхард. Оба были голые и без оружия.

Обескураженные нерешительностью своего вожака, остальные пираты не трогались с места. Позади голой троицы на легендарном мече раскачивался Воин из гагата-и-золота, понемногу приближаясь к полу.

Вальон завизжал и кинулся к священному клинку, выдирая его из металлической паутины.

— Он мой! Он мой по праву!

Воин из гагата-и-золота покачал головой.

— По праву он принадлежит Хоукмуну!

Вальон вцепился в меч.

— Он его не получит! Уничтожить их!

В зал ворвалась толпа пиратов с горящими факелами, а их капитаны схватились за оружие, начав наступать на четверых стоявших у кровавого озера. Воин из гагата-и-золота взялся за свой огромный меч и взмахнул им перед собой, словно косой, убив сразу нескольких пиратов, а прочих заставив отшатнуться.

— Берите их оружие, — велел он Бьюхарду и Д’Аверку. — Вот теперь пора сразиться.

Бьюхард и Д’Аверк сделали так, как приказал Воин, и, следуя за ним, принялись пробиваться вперед.

Но теперь казалось, что в зал набились тысячи пиратов. Глаза у них блестели — все жаждали крови.

— Хоукмун, тебе придется забрать меч у Вальона, — прокричал Воин, перекрывая грохот битвы. — Забери его — или нас всех перебьют!

Друзей снова оттеснили к кровавому озеру, у них за спиной послышалось влажное чавканье. Хоукмун бросил на яму быстрый взгляд и в ужасе закричал:

— Они вылезают!

Твари из ямы подплывали к краю, и Хоукмун увидел, что они похожи на то чудовище со щупальцами, которое встретилось в лесном озере, только поменьше размером. Они явно принадлежали к той же породе, их завезли сюда много столетий назад предки Вальона и понемногу приучили жить не в воде, а в человеческой крови!

Хоукмун ощутил, как щупальце коснулось обнаженного тела, и содрогнулся от леденящего ужаса. Опасность, поджидавшая за спиной, придала ему сил, и он со всей яростью обрушился на пиратов, стремясь добраться до Вальона, который стоял неподалеку, сжимая в руке Меч Рассвета, заливавший его диковинным красным свечением.

Завидев приближающуюся опасность, Вальон сжал рукоять меча, произнес какие-то слова и принялся терпеливо ждать. Однако то, чего он ждал, не случилось, он изумленно вскрикнул и кинулся на Хоукмуна, высоко подняв меч.

Хоукмун сделал шаг в сторону, парировал удар и покачнулся, почти ослепленный светом меча. Вальон пронзительно завопил и снова вскинул алый клинок. Хоукмун пригнулся, уходя от удара, и сам сделал выпад, ранив Вальона в плечо. Вальон с громким, обиженным возгласом снова замахнулся, но его обнаженный противник и на этот раз увернулся от удара.

Вальон остановился, глядя прямо на Хоукмуна, на его лице отразился ужас, смешанный с крайним изумлением.

— Как такое возможно? — забормотал он. — Как это может быть?

Тут Хоукмун засмеялся.

— Меня не спрашивай, Вальон, для меня всё это такая же загадка, как и для тебя. Но мне было приказано забрать у тебя меч, и я его заберу!

С этими словами он нанес еще один удар, от которого капитан пиратов уклонился, взмахнув Мечом Рассвета.

Теперь Вальон стоял спиной к яме, и Хоукмун видел, что твари, по чешуйчатым бокам которых стекала кровь, начали выбираться из нее. Хоукмун всё сильнее теснил капитана пиратов, вынуждая отступать ближе к кошмарным созданиям. Он увидел, как одно щупальце вытянулось и присосалось к ноге Вальона, услышал, как пират вскрикнул от ужаса и попытался отсечь щупальце мечом.

Тогда Хоукмун сделал шаг вперед, ударил Вальона в лицо кулаком, а свободной рукой вырвал легендарный меч из его хватки.

Потом он с мрачным удовлетворением наблюдал, как щупальца медленно подтягивают Вальона к краю ямы.

Вальон протянул к Хоукмуну руки.

— Спаси меня, умоляю, спаси меня, Хоукмун!

Однако взгляд Хоукмуна был равнодушен, он ничего не сделал, просто стоял, опустив руки на Меч Рассвета, пока Вальона подтаскивали всё ближе и ближе к яме.

Больше Вальон ничего не сказал, он лишь закрыл лицо руками, когда одна его нога, а затем и другая оказались в кровавом озере.

По залу разнесся долгий, отчаянный крик, и Вальон скрылся в глубине.

Хоукмун отвернулся, взвешивая в ладони тяжелый меч и изумляясь сияющему в нем свету. Он взял его двумя руками и обернулся посмотреть, как дела у его друзей. Они стояли тесной группой, отбиваясь от десятков врагов, и было ясно, что они не выстоят.

Но в этот момент кровавое озеро начало извергать в зал своих обитателей.

Воин из гагата-и-золота увидел, что Хоукмун заполучил волшебный клинок, он прокричал что-то, но герцог не расслышал. Ему пришлось пустить Меч Рассвета в дело, чтобы защититься от наступавших пиратов, отогнать их назад и проложить себе путь сквозь их ряды, чтобы прорваться к друзьям.

Твари из кровавого озера уже столпились у самого края, выползая на пол, и Хоукмун понял, что положение безнадежно: их компания оказалась буквально зажатой между толпой вооруженных мечами людей и чудовищами из ямы.

Воин из гагата-и-золота снова что-то прокричал, однако Хоукмун и на этот раз не расслышал его слов. Он сражался, отчаянно стараясь добраться до Воина, отсекая головы и руки, всё сильнее сокращая расстояние, отделявшее его от таинственного союзника.

Воин снова возвысил голос, и вот теперь Хоукмун услышал.

— Зови их! — рокотал Воин. — Зови Легион Рассвета, Хоукмун, или мы пропали!

Хоукмун нахмурился.

— О чем ты говоришь?

— Ты вправе командовать Легионом. Призови их. Ради Рунного посоха, зови же скорее!

Хоукмун парировал чей-то удар, рассек пополам того, кто атаковал его. Свет клинка как будто потускнел, но, возможно, так показалось из-за десятков факелов, горевших в зале.

— Зови своих воинов, Хоукмун! — в отчаянии выкрикнул Воин из гагата-и-золота.

Хоукмун пожал плечами и выкрикнул, сам не веря своим словам:

— Призываю Легион Рассвета!

Ничего не произошло. Хоукмун ничего и не ожидал. Он не верил в легенды, как уже не раз говорил.

Однако тут он заметил, что пираты закричали и какие-то новые люди возникли из ниоткуда: странные фигуры, светившиеся алым светом, которые вступили в яростный бой, кроша пиратов в капусту.

Хоукмун судорожно вздохнул, изумляясь зрелищу.

Вновь пришедшие были облачены в узорчатые доспехи, напоминавшие амуницию прежних веков. Они сжимали копья, украшенные пучками крашеных волос, громадные зазубренные дубины с резными рукоятками, а еще они завывали, орали и убивали с невероятной жестокостью, за секунды очистив зал от пиратов.

Тела у них были коричневые, лица раскрашенные, огромные черные глаза сверкали, а из глоток рвалось странное, тоскливое песнопение.

Пираты отчаянно сопротивлялись, убивая сияющих воинов. Но стоило одному умереть, как его тело исчезало и тут же из ниоткуда возникал новый. Хоукмун пытался понять, откуда они берутся, но так и не смог — стоило повернуть голову, и новый боец уже стоял здесь.

Хоукмун, тяжело дыша, пробрался к товарищам. На обнаженных телах Бьюхарда и Д’Аверка были десятки порезов, но ничего серьезного. Друзья стояли и смотрели, как Легион Рассвета истребляет пиратов.

— Это и есть солдаты, которые служат мечу, — пояснил Воин из гагата-и-золота. — Благодаря им, ибо тогда это согласовывалось с планами Рунного посоха, предок Вальона и сумел приобрести власть над всем Нарлином и окрестностями. Но теперь меч обратился против людей Вальона и забирает у них то, что дал!

Хоукмун ощутил чье-то прикосновение к лодыжке, обернулся и закричал от ужаса.

— Твари из ямы! Я совсем о них забыл!

Он рубанул по щупальцу.

В тот же миг между ним и чудовищами встала дюжина сияющих воинов. Украшенные пучками волос копья взметнулись и опустились, дубинки ударили, и чудовища попытались броситься наутек. Однако Легион Рассвета не позволил им уйти. Бойцы окружили монстров и принялись колоть и рубить, пока на полу зала не осталась лишь черная бесформенная масса.

— Дело сделано, — не веря себе, произнес Бьюхард. — Мы победили. Власть Старвела наконец-то кончилась. — Он подошел к стене и снял факел. — Идем, друг Хоукмун, веди свой призрачный легион в город. Уничтожим всех, кто еще остался. Сожжем их.

— Да… — начал Хоукмун, однако Воин из гагата-и-золота отрицательно качнул головой.

— Нет, твой Легион, Хоукмун, не для того, чтобы истреблять пиратов. Он дан тебе, чтобы ты исполнил волю Рунного посоха.

Хоукмун заколебался.

Воин опустил руку на плечо Бьюхарда.

— Теперь, когда пираты по большей части уничтожены и Вальон погиб, ничто не помешает тебе и твоим единомышленникам вернуться в Старвел, чтобы завершить дело, начатое сегодня здесь. Однако Хоукмун и его клинок нужны для иных, более значительных целей. Скоро ему предстоит уйти.

Тут Хоукмун ощутил приступ гнева.

— Я благодарен тебе, Воин из гагата-и-золота, за всё, что ты сделал, чтобы помочь мне. Однако я вынужден напомнить, что я вовсе не оказался бы здесь, если бы не твои интриги, твои и еще покойного Майгана из Лландара. Мне необходимо вернуться домой, в замок Брасс, к моей возлюбленной. Я сам по себе, Воин. Я сам решаю свою судьбу.

Тут Воин из гагата-и-золота от души расхохотался.

— Какой же ты еще наивный, Дориан Хоукмун. Ты — слуга Рунного посоха, уж поверь мне. Ты думал, что идешь в этот храм только для того, чтобы помочь другу, который нуждался в тебе. Но именно так и действует Рунный посох! Ты не посмел бы бросить вызов капитанам пиратов, просто пытаясь заполучить Меч Рассвета, в легенду о котором ты даже не верил, зато ты осмелился прийти сюда, чтобы спасти Бьюхарда. Паутина, которую сплетает Рунный посох, очень замысловатая. Люди не в силах понять цели своих поступков, если задействован Рунный посох. А теперь тебе пора приступать ко второй части миссии в Амарехе. Ты должен отправиться на север — можешь пойти вдоль побережья, я уверен, что Бьюхард даст тебе корабль, — там найдешь Днарк, город Великих и Добрых, которые нуждаются в твоей помощи. Там тебя ждет доказательство существования Рунного посоха.

— Меня не интересуют тайны, Воин. Я желаю знать, что с моей женой и друзьями. Скажи мне: мы остались в той же эпохе?

— Да, — сказал Воин. — Время здесь течет так же, как и в Европе. Но, как тебе известно, замок Брасс существует на всех уровнях бытия…

— Это я знаю. — Хоукмун задумчиво нахмурился. — Что ж, Воин, наверное, я соглашусь взять корабль Бьюхарда и отправиться в Днарк. Возможно…

Воин кивнул.

— Идемте, — сказал он, — пора покинуть это нечистое место и вернуться в Нарлин. Там мы обсудим с Бьюхардом будущее путешествие.

Бьюхард улыбнулся.

— Хоукмун, всё мое — твое, ведь ты столько сделал для меня и моего города. Ты спас мне жизнь, благодаря тебе уничтожены заклятые враги Нарлина — да ты получишь два десятка кораблей, если только пожелаешь!

Хоукмун всерьез задумался. У него мелькнула мысль, не обмануть ли ему Воина из гагата-и-золота.

Глава одиннадцатая

Расставание

На следующий день, в полдень, Бьюхард проводил их на набережную. Горожане праздновали вовсю. Отряд солдат накануне вошел в Старвел и истребил всех пиратов до единого.

Бьюхард положил руку на плечо Хоукмуна.

— Хотел бы я, чтобы ты остался, друг Хоукмун. Нас ждет неделя торжеств, и вы с друзьями должны присутствовать на них по праву. Мне будет грустно праздновать без вас, ведь это вы истинные герои Нарлина, а не я.

— Нам повезло, капитан Бьюхард. Наши пути пересеклись благодаря счастливой судьбе. Ты избавился от своих врагов, а мы обрели то, что искали. — Хоукмун улыбнулся. — Теперь нам надо двигаться дальше.

Бьюхард кивнул.

— Если надо, значит, надо. — Он посмотрел Хоукмуну прямо в глаза и улыбнулся. — Надеюсь, ты не думаешь, что я поверил в вашу историю об «ученом родственнике», который мечтал изучить меч, висящий сейчас у тебя на бедре?

Хоукмун засмеялся.

— Нет, но, с другой стороны, капитан, я не могу предложить тебе ничего лучше. Я понятия не имею, чего ради мне пришлось искать этот меч… — Он похлопал по ножнам, где теперь покоился Меч Рассвета. — Воин из гагата-и-золота утверждает, что всё это — часть какой-то великой судьбы. Только я не желаю быть бессловесным рабом этой судьбы. Я всего-то хотел немного любви, немного мира и еще отомстить тем, кто уничтожил мой родной дом. И где я в итоге оказался? На другом континенте, в тысяче миль от того места, где хотел быть, в поисках очередного легендарного предмета, который мне не слишком-то и нужен. Наверное, со временем мы поймем, к чему всё это было.

Бьюхард посмотрел на него серьезно.

— Я считаю, что ты служишь великому делу, Хоукмун. Я уверен, что твоя судьба в высшей степени благородна.

Хоукмун засмеялся.

— И все равно я не желаю себе этой благородной судьбы — всего лишь спокойной.

— Что ж, — отозвался Бьюхард. — Друг мой, мой лучший корабль ждет тебя, он загружен всем необходимым. Лучшие моряки Нарлина умоляли позволить им пойти с тобой, теперь они на борту. Удачи тебе в поисках, Хоукмун, и тебе, Д’Аверк.

Д’Аверк кашлянул в кулак.

— Если уж Хоукмун не рвется быть слугой «великой судьбы», что же тогда говорить обо мне? Я просто дурак. У меня слабое здоровье, я постоянно ощущаю недомогание, но все равно позволяю таскать себя по всему миру, служа таинственному Рунному посоху. И подозреваю, что это напрасная трата времени.

Посмеиваясь, Хоукмун развернулся, а затем едва ли не с трепетом поднялся по трапу на корабль. Воин из гагата-и-золота нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— В Днарк, Хоукмун, — сказал он. — В Днарке тебе предстоит отыскать сам Рунный посох.

— Да, — отозвался Хоукмун. — Я услышал тебя, Воин.

— Мечу Рассвета необходимо попасть в Днарк, — продолжал Воин из гагата-и-золота, — а тебе необходимо поработать им.

—Значит, я сделаю так, как ты желаешь, Воин, — беспечно отозвался Хоукмун. — Ты отправишься с нами?

— В моих услугах нуждаются другие хозяева.

— Но мы, несомненно, еще встретимся.

— Несомненно.

Д’Аверк кашлянул и вскинул руку.

— В таком случае, прощай, Воин. Спасибо за помощь.

— И вам спасибо, — каким-то загадочным тоном отвечал Воин.

Хоукмун отдал приказ убирать сходни и готовить весла.

Скоро корабль уже выходил из залива, направляясь в открытое море. Хоукмун смотрел, как фигуры Бьюхарда и Воина из гагата-и-золота становятся всё меньше и меньше, а потом он обернулся к Д’Аверку и улыбнулся.

— Что, Д’Аверк, знаешь, куда мы направляемся?

— В Днарк, насколько я понял, — наивным тоном ответил Д’Аверк.

— В Европу, Д’Аверк. Мне наплевать на судьбу. Я хочу снова увидеть жену. Стоит пересечь это море, Д’Аверк, и мы в Европе. Там можно будет использовать кольца, чтобы вернуться в замок Брасс. Я желаю увидеть Иссельду.

Д’Аверк ничего не ответил, он лишь поднял голову и посмотрел на белые паруса, которые наполнялись воздухом, придавая кораблю скорости.

— Что скажешь на это, Д’Аверк? — с улыбкой поинтересовался Хоукмун, хлопнув друга по спине.

Д’Аверк пожал плечами.

— Я бы сказал, что не против немного отдохнуть в замке Брасс.

— Что-то в твоем голосе, друг, смущает меня. Какой-то сардонический тон… — Хоукмун нахмурился. — В чем дело?

Д’Аверк поглядел на него искоса, что вполне соответствовало тону.

— Наверное, Хоукмун, я не вполне уверен, что этот корабль попадет в Европу. Должно быть, я питаю большее уважение к Рунному посоху.

— Ты веришь в подобные легенды? Слушай, Амарех считался страной, где люди подобны богам. Но это оказалось далеко от действительности, верно?

— Мне кажется, ты слишком часто отрицаешь существование Рунного посоха. Наверное, твое горячее желание увидеть Иссельду сильно влияет на тебя.

— Возможно.

Д’Аверк смотрел на море.

— Время покажет, насколько силен Рунный посох.

Хоукмун поглядел на него с недоумением, а потом пожал плечами и прошелся по палубе.

Д’Аверк улыбнулся и покачал головой, глядя на друга.

Затем он сосредоточил внимание на парусах, гадая про себя, увидит ли когда-нибудь снова замок Брасс.

Конец третьей книги

Четвертая книга Хоукмуна

Рунный посох

Нику Тернеру посвящается

Часть первая

Полководцы и солдаты неистовой храбрости и силы, не щадящие собственной жизни; извращенные души и затуманенные разумы, питающие ненависть ко всему, что не подвержено разложению; обладатели власти без морали, силы без справедливости, бароны Гранбретани пронесли знамя своего короля-императора Хуона по всему континенту Европы, превратив эти земли в свою собственность. Их знамена появились на Западе и Востоке, на всех континентах, которые они желали присвоить. И казалось, не существует силы, ни человеческой, ни сверхъестественной, которой хватило бы, чтобы остановить безумный, смертоносный прилив.

И в самом деле, никто даже не сопротивлялся им. Они с холодным презрением и насмешливой гордостью требовали себе в подчинение целые нации, и целые нации покорялись им.

В порабощенных землях почти не оставалось надежды на спасение. Из тех, кто все-таки надеялся, лишь немногие осмеливались выражать свои надежды вслух, а из тех, кто выражал надежды вслух, едва ли нашелся бы хоть один храбрец, готовый произнести слова, ставшие символом надежды.

И слова эти — «замок Брасс».

Произносившие это название понимали скрытый в нем смысл, ибо замок Брасс был единственной твердыней, устоявшей перед лордами Гранбретани, и в замке Брасс обитали герои — люди, сражавшиеся с Темной Империей, чьи имена так презирал и ненавидел угрюмый барон Мелиадус, Великий коннетабль ордена Волка, командующий армией завоевателей. Ведь известно, что барон Мелиадус замыслил лично отомстить этим героям, в особенности легендарному Дориану Кёльнскому, женившемуся на женщине, которую вожделел барон Мелиадус, на Иссельде, дочери графа Брасса из замка Брасс.

Вот только замок Брасс не победил армии Гранбретани, он всего лишь спасся от них бегством, перенесшись благодаря помощи загадочной старинной машины с кристаллом в иное измерение Земли, где и укрылись все эти герои: Хоукмун, граф Брасс, Гюйам Д’Аверк, Оладан из Булгарских гор и горстка их воинов. А люди, оставшиеся в мире, подозревали, что герои Камарга покинули их навсегда. Их не винили за это, но надежда становилась всё слабее с каждым днем, ведь герои не возвращались.

В том другом Камарге, унесенном со своего места в иное время и пространство, Хоукмун и остальные столкнулись с новой трудностью: кажется, ученые чародеи Темной Империи были близки к тому, чтобы заполучить средство, способное помочь им либо прорваться через пространство в Камарг, либо вернуть Камарг на прежнее место. Таинственный Воин из гагата-и-золота отправил Хоукмуна и Д’Аверка в странную, новую для них землю на поиски легендарного Меча Рассвета, способного помочь им в борьбе, а заодно помочь Рунному посоху, которому, как настойчиво утверждал Воин, служит Хоукмун, воплощение Вечного Воителя. Как только Хоукмун заполучил алый меч, ему сообщили, что теперь он должен отправиться по морю вдоль побережья Амареха в город Днарк, где требовалась помощь волшебного клинка.

Однако Хоукмун был против. Ему не терпелось вернуться в Камарг и снова увидеть свою прекрасную жену Иссельду. Погрузившись на корабль, снаряженный Бьюхардом из Нарлина, Хоукмун поднял паруса, отправившись в Европу наперекор Воину из гагата-и-золота, утверждавшему, что долг Хоукмуна перед Рунным посохом — мистическим артефактом, который, как поговаривали, управляет судьбами людей, — куда важнее долга перед женой, друзьями и приютившей его новой родиной. Вместе со своим щеголеватым другом Гюйамом Д’Аверком Хоукмун вышел в открытое море.

А тем временем в Гранбретани барон Мелиадус кипел от злости, уверенный, что лишь глупость его короля-императора Хуона мешает ему отомстить замку Брасс. Когда король-император предпочел Шенегара Тротта, графа Сассекского, своему прежнему фавориту, которому он, кажется, доверял всё меньше и меньше, тот взбунтовался и кинулся в пустоши Йеля, преследуя своих врагов, потерял их и вернулся в Лондру, еще сильнее клокоча от ненависти и желая мстить уже не только героям из замка Брасс, но и своему бессмертному правителю Хуону, королю-императору…

Полная история Рунного посоха

Глава первая

Сцена в тронном зале короля Хуона

Широкие двери отворились, и барон Мелиадус, недавно вернувшийся из Йеля, вошел в тронный зал короля-императора, чтобы доложить о своих неудачах и открытиях.

Когда Мелиадус появился в зале, потолок которого уходил на такую немыслимую высоту, что, казалось, достигал небосвода, а стены отстояли так далеко друг от друга, что могли бы вместить целую страну, путь ему преградил двойной ряд стражников. Стражники, члены ордена Богомола, собственного ордена короля-императора, носившие украшенные драгоценными камнями шлемы-маски в форме головы этого насекомого, кажется, не горели желанием пропускать барона.

Мелиадус, с трудом сдерживая негодование, ждал, пока их ряды расступятся, чтобы он мог пройти.

Затем он шагнул в зал, полный ослепительного света, на галереях которого висели сверкающие знамена пятисот величайших семей Гранбретани, а на стенах красовались мозаики из драгоценных камней, изображавшие сцены из истории страны и ее великих мужей. Барон двинулся между двумя рядами гвардейцев-Богомолов, застывших, словно статуи, в сторону Тронной Сферы, до которой была целая миля пути.

На середине зала он, по твердо укоренившейся традиции, опустился на колени.

Плотная черная сфера, кажется, на миг содрогнулась, когда барон Мелиадус поднялся, а потом черноту пронзили багровые вены, и сфера начала понемногу белеть, пока от тьмы не осталось и следа. Жидкость, похожая на смесь молока с кровью, заклубилась, затем рассеялась, явив взгляду крошечный силуэт в форме зародыша, свернувшийся в центре сферы. Глаза этого существа, темные и пронзительные, смотрели жестко, светясь древним — на самом деле бессмертным — разумом. Это и был Хуон, король-император Гранбретани и Темной Империи, Великий коннетабль ордена Богомола, обладающий абсолютной властью над десятками миллионов душ, правитель, назначенный жить вечно, во имя которого барон Мелиадус завоевывал Европу и остальные земли.

Голос цветущей юности зазвучал из Тронной Сферы (золотого юноши, которому он принадлежал, не было на свете уже тысячу лет):

— А, наш порывистый барон Мелиадус…

Мелиадус снова поклонился и пробормотал:

— Ваш слуга, вездесущий правитель…

— И что же ты расскажешь нам, торопливый лорд?

— Успех, великий император. Доказательство моих подозрений…

— Тебе удалось разыскать пропавших эмиссаров Коммуназии?

— Нет, сожалею, благородный сир…

Барон Мелиадус понятия не имел, что теми эмиссарами были переодетые Хоукмун и Д’Аверк, проникшие в столицу Темной Империи. Одна лишь Флана Микошевар, которая помогла им бежать, знала эту тайну.

— В таком случае зачем ты здесь, барон?

— Я выяснил, что Хоукмун, который — и я настаиваю на этом — представляет собой величайшую угрозу нашей безопасности, побывал на нашем острове. Я отправился в Йель, где нашел его и предателя Д’Аверка а также чародея Майгана из Лландара. Они знают тайну перемещений между измерениями.

Барон Мелиадус умолчал, что они сбежали от него.

— Прежде чем мы успели их схватить, они растворились прямо у нас на глазах. Могущественный монарх, если они способны приходить в наши земли и покидать их по своему усмотрению, совершенно очевидно, что мы не будем в безопасности, пока не уничтожим их. Я предлагаю немедленно бросить все силы наших ученых — в особенности Тарагорма и Калана — на поиски отступников с целью их уничтожения. Они угрожают подорвать нас изнутри…

— Барон Мелиадус, есть новости об эмиссарах Коммуназии?

— Пока что нет, могущественный король-император, однако…

С горсткой повстанцев, барон Мелиадус, империя может примириться, а вот если нашим берегам угрожает такая великая сила, едва ли не превосходящая нашу, сила, помимо прочего, обладающая научными тайнами, неизвестными нам, вот этого мы можем и не пережить… — Золотой голос выговаривал слова нарочито терпеливо.

Мелиадус нахмурился.

— У нас нет доказательств, что планируется подобное вторжение, властитель мира…

— Согласен. Точно так же у нас нет доказательств, барон Мелиадус, что этот Хоукмун и кучка бунтарей обладают силой, способной причинить нам вред.

Внезапно жидкость в Тронной Сфере пронзили нити холодного синего цвета.

— Великий король-император, дайте мне время и средства…

— Мы растущая империя, барон Мелиадус. Мы желаем расти и дальше. Было бы печально, не так ли, остановиться в развитии? Это не наш метод. Мы гордимся тем, какое влияние оказываем на Землю. Мы желаем расширять его. А ты, кажется, не особенно стремишься воплощать нашу мечту, которая состоит в том, чтобы сеять великий, хохочущий ужас во всех уголках мира. Ты, как мы опасаемся, начал узко мыслить…

— Однако, отказываясь считаться со слабыми силами, способными нарушить наши планы, повелитель всего сущего, мы также можем предать собственные интересы!

— Нас возмущает твое несогласие, барон Мелиадус. Твоя личная ненависть к Хоукмуну и, как мы слышали, страсть к Иссельде Брасс и есть возмутительное несогласие. Мы принимаем близко к сердцу твои интересы, барон, ибо, если ты продолжишь в том же духе, мы будем вынуждены поставить на твое место кого-то другого, освободить тебя от службы и даже, да-да, освободить тебя от членства в ордене…

Барон Мелиадус испугался, руки в латных перчатках инстинктивно потянулись к маске. Остаться без маски! Величайший позор, величайший ужас для всех! Ведь именно это подразумевает подобная угроза. Пополнить ряды самых низких подонков Лондры, попасть в касту сорванных масок! Мелиадус содрогнулся, он с трудом заставил себя заговорить.

В конце концов он пробормотал:

— Я обдумаю ваши слова, император Земли…

— Обдумай, обдумай, барон Мелиадус. Нам не хотелось бы видеть, как жизнь великого воина рушится из-за пары неверных мыслей. Если решишь снова завоевать наше расположение, то выяснишь способ, каким нас покинули эмиссары Коммуназии.

Барон Мелиадус упал на колени, широко раскинув руки, его огромная маска волка закивала. Завоеватель Европы пал ниц перед своим повелителем, однако в голове у него роились десятки бунтарских мыслей, и он благодарил правила своего ордена за то, что шлем-маска скрывает его лицо и его ярость.

Он попятился от Тронной Сферы под взглядом насмешливых, похожих на бусинки глаз короля-императора. Цепкий язык Хуона коснулся драгоценного камня, плававшего рядом с иссушенной головой в клубящейся молочной жидкости, расцвеченной всеми оттенками радуги, постепенно снова потемневшей.

Мелиадус развернулся и пустился в долгий обратный путь до гигантских дверей, чувствуя, что глаза каждого гвардейца-Богомола под маской провожают его недобрым, насмешливым взглядом.

Миновав двери, он повернул налево и зашагал по коридорам сложно устроенного дворца в сторону апартаментов графини Фланы Микошевар Кэнберийской, вдовы Асровака Микошевара, перебежчика из Московии, который некогда стоял во главе Легиона Стервятников. Графиня Флана была не только номинальной главой Легиона Стервятников, но еще и кузиной короля-императора, его единственной оставшейся в живых кровной родственницей.

Глава вторая

Человеческие мысли графини Фланы

Маска цапли, сплетенная из золотых нитей, лежала на лакированном столике перед графиней, которая смотрела в окно на безумные закрученные шпили города Лондры, и на бледном, красивом лице были написаны тоска и смятение.

Стоило Флане шевельнуться, как богатые шелка и драгоценные камни, нашитые на платье, заиграли в красном солнечном свете. Она подошла к шкафу, открыла его. Там висели причудливые костюмы, которые она сохранила, когда много дней назад два странных гостя покинули ее покои. Маскарадные костюмы, которые носили Хоукмун и Д’Аверк, прикидываясь князьями из Коммуназии. Сейчас она спрашивала себя, где они могут быть, в особенности Д’Аверк, который, как она знала, полюбил ее.

У Фланы, графини Кэнберийской, была дюжина мужей и еще больше любовников, от которых она избавилась тем или иным способом, как обычная женщина избавляется от изношенных чулок. Никогда в жизни она не испытывала любви, не переживала чувства, известного многим другим, даже правителям Гранбретани.

Однако Д’Аверк, этот франтоватый ренегат, вечно прикидывавшийся больным, пробудил в ней эти чувства. Может быть, до сих пор она оставалась такой холодной, потому что сохранила умственное здоровье, тогда как окружавшие ее при дворе были безнадежно больны; потому что могла испытывать нежность и беззаветную любовь, тогда как лорды Гранбретани вовсе не понимали подобных чувств. Возможно, Д’Аверк, мягкий, деликатный, чувствительный, пробудил ее от апатии, вызванной вовсе не ущербностью души, но, напротив, величием — таким величием, которому невыносимо существование безумного, эгоистичного, извращенного мира при дворе короля Хуона.

Но теперь, когда графиня Флана очнулась, она уже не могла игнорировать чудовищность своего окружения и отчаяние, охватившее ее при мысли, что любовник, с которым она провела всего одну ночь, может никогда не вернуться, что он, возможно, даже погиб.

Она удалилась в свои покои, избегая общения. Но, хотя подобная уловка позволяла на время уйти от осознания собственного плачевного положения, чувство скорбного одиночества только усиливалось.

Слезы катились по прекрасным щекам Фланы, и она утирала их надушенным шелковым платочком.

В комнату вошла камеристка и нерешительно замерла на пороге. Флана автоматически потянулась к маске цапли.

— В чем дело?

— Барон Мелиадус Кройденский, моя госпожа. Он хочет с вами поговорить. Дело чрезвычайной важности.

Флана натянула маску через голову, опустила на плечи.

Она секунду обдумывала слова девушки, затем пожала плечами. Что это изменит, если она увидит Мелиадуса на несколько минут? Может, он принесет новости о Д’Аверке, которого, как она знала, барон ненавидит. Если проявить достаточную гибкость, она сумеет выудить из него информацию.

Но вдруг Мелиадус захочет заняться с нею любовью, как это бывало в прежние их встречи?

Подумаешь, она отправит его восвояси, как отправляла уже не раз.

Он чуть кивнула прекрасной маской цапли.

— Впусти барона, — сказала она.

Глава третья

Хоукмун меняет курс

Огромный парус наполнился ветром, и корабль быстрее понесся по морской глади. Небо было ясное, море тихое — бесконечное лазурное полотно. Весла больше не требовались, рулевой следил за курсом. Боцман в черно-оранжевых одеждах поднялся на палубу, где, глядя на волны, стоял Хоукмун.

Светлые волосы Хоукмуна развевались на ветру, бархатный плащ винного цвета хлопал у него за плечами. Его красивое лицо, посуровевшее в битвах и обветренное за время путешествия, портил только тусклый черный камень во лбу. Хоукмун серьезно кивнул, отвечая на приветствие боцмана.

— У меня приказ двигаться вдоль побережья, идя строго на восток, сэр, — сообщил боцман.

— Кто отдал приказ, боцман?

— Э… да никто, сэр. Я просто так понял, что мы направляемся в Днарк…

— Мы не идем в Днарк, и передай это рулевому.

— Но ведь тот странный воин… Воин из гагата-и-золота, как ты сам его называл, он сказал…

— Он мне не хозяин, боцман. Нет, мы идем в открытое море. В Европу.

— В Европу?! Ты знаешь, что после того, как ты спас Нарлин, мы отвезем тебя куда угодно, последуем за тобой хоть на край света, но представляешь ли ты себе расстояние, какое требуется преодолеть, чтобы попасть в Европу? Сколько морей пересечь, какие шторма…

— Да, я понимаю. Но мы все равно плывем в Европу.

— Как прикажешь, сэр. — Боцман, хмурясь, отвернулся, чтобы отдать приказ рулевому.

Д’Аверк вышел из каюты под главной палубой и поднялся по трапу. Хоукмун встретил его широкой улыбкой.

— Хорошо поспал, друг Д’Аверк?

— Хорошо, насколько это возможно в качающейся посудине. В основном меня мучила бессонница, Хоукмун, но все же несколько минут я урвал. На большее, насколько я понимаю, и надеяться не приходится.

Хоукмун засмеялся.

— Когда я заглядывал к тебе час назад, ты храпел вовсю.

Д’Аверк удивленно поднял брови.

— А! Так ты слышал мое тяжелое дыхание? Я старался дышать потише, но моя ужасная простуда — она усилилась, стоило ступить на борт — усложняет мне жизнь.

Он поднес к носу крошечный квадратик льняной ткани.

Д’Аверк облачился в шелка, в свободную голубую рубаху и алые штаны в складку, на тяжелом кожаном ремне висели меч и кинжал. Загорелая шея была обмотана длинным пурпурным шарфом, длинные волосы завязаны в хвост лентой в тон шаровар. На его утонченном, почти аскетичном лице читалась насмешка.

— Я правильно услышал, сидя там, внизу? — спросил Д’Аверк. — Ты велел боцману взять курс на Европу?

— Да.

— Значит, ты по-прежнему стремишься попасть в замок Брасс и забыть всё, что Воин из гагата-и-золота говорил тебе о судьбе, о том, что этот клинок, — Д’Аверк указал на широкий меч на боку Хоукмуна, — необходимо доставить в Днарк, послужив таким образом Рунному посоху?

— Я обязан исполнить долг перед самим собой и моими родичами, прежде чем служить артефакту, в существовании которого я серьезно сомневаюсь.

— Ты и в силу Меча Рассвета не верил, — криво усмехнувшись, заметил Д’Аверк, — но ты же видел, как он из ниоткуда призвал воинов, спасших нам жизнь.

Лицо Хоукмуна приобрело упрямое выражение.

— Ну да, — признал он неохотно. — Но я все равно собираюсь вернуться в замок Брасс, если это возможно.

— Но мы даже не знаем наверняка, в этом он измерении или в ином.

— Я могу лишь надеяться, что он в этом измерении.

Хоукмун подвел под разговором черту, дав понять, что больше не желает обсуждать эту тему. Д’Аверк на мгновенье удивленно поднял брови, затем отправился на палубу и принялся прогуливаться, насвистывая что-то.

Пять дней они шли по спокойному океану, каждый парус был наполнен ветром, позволяя двигаться с максимальной скоростью.

На шестой день к Хоукмуну, стоявшему на носу корабля, подошел боцман и указал на что-то впереди.

— Сэр, на горизонте темная полоска. Мы идем прямо в шторм.

Хоукмун взглянул в указанном направлении.

— Шторм, говоришь? Однако как-то странно он выглядит.

— Да, сэр. Приказать брать рифы?

— Нет, боцман. Мы будем идти вперед, пока не поймем, что именно перед нами.

— Как скажешь, сэр.

Боцман спустился обратно на палубу, покачивая головой.

Спустя несколько часов небо впереди перегородила огненная стена, поднявшаяся со всех сторон на горизонте, внутри нее играли темно-красные и пурпурные краски. Стена уходила ввысь, но небо над кораблем было голубым, как и прежде, и море идеально спокойным. Только легкий ветерок поднялся. Они как будто плыли по озеру, окруженному со всех сторон горами, вершины которых скрывались в поднебесье. Команда пришла в замешательство, а в голосе боцмана, когда он заговорил с Хоукмуном, звучал страх:

—Стоит ли идти дальше, сэр? Никогда в жизни я не слышал о подобном явлении, никогда не встречался с таким. Команда напугана, сэр, и, должен признать, я тоже.

Хоукмун сочувственно покивал.

— Да, зрелище в высшей степени странное, какое-то сверхъестественное.

— Вот и матросы так же говорят, сэр.

Интуиция Хоукмуна гнала его вперед, увидеть и понять, что это, однако он чувствовал ответственность перед командой, каждый член которой вызвался в поход добровольно, из благодарности за избавление их родного города Нарлина от власти пиратских капитанов.

Хоукмун вздохнул.

— Хорошо, боцман. Убираем паруса и пережидаем ночь. Если повезет, это странное явление рассеется к утру.

Боцман явно испытал облегчение.

— Спасибо, сэр.

Хоукмун ответил отсалютовавшему ему боцману, а потом снова уставился на гигантскую круглую стену впереди. Это тучи или что-то другое? По воздуху разливался холод, хотя солнце светило так же ярко, но его лучи, кажется, не касались этой массы облаков.

Всё было тихо. Хоукмун сомневался, умно ли он поступил, отказавшись ехать в Днарк. Насколько он знал, никто, кроме древних, никогда не ходил по этому океану. Кто знает, какие неведомые ужасы обитают в его пучинах?

Опустилась ночь, но громадная огненная стена вдалеке по-прежнему виднелась, ее пурпурные и темно-красные всполохи пронзали черноту. Но при этом казалось, что они лишены обычных свойств света.

Хоукмун ощущал нарастающую тревогу.

К утру стена как будто придвинулась ближе, а кусочек синего моря сделался гораздо меньше. Хоукмун подумал, уж не ловушка ли это, устроенная какими-нибудь великанами.

Завернутый в толстый плащ, не особенно спасавший от холода, Хоукмун на рассвете расхаживал по палубе.

Вскоре вышел Д’Аверк, одетый по меньшей мере в три плаща и театрально трясущийся от холода.

— Какое свежее утро, Хоукмун.

— Да, — согласился герцог фон Кёльн. — Что скажешь на это, Д’Аверк?

Француз только покачал головой.

— Мрачная какая-то штуковина. А вот и боцман идет.

Они оба повернулись навстречу боцману. Тот тоже был завернут в толстый кожаный плащ, который обычно защищал его от шторма.

— Есть какие-нибудь соображения, боцман? — спросил Д’Аверк.

Боцман помотал головой, обращаясь к Хоукмуну:

— Мои люди говорят, что, как бы ни повернулось дело, они в твоем распоряжении, сэр. Если придется, они умрут за тебя.

— Подозреваю, что настроение у них самое мрачное, — улыбнулся Д’Аверк. — Впрочем, кто станет их за это винить?

— Действительно, кто, сэр? — Боцман обернулся, на его честном лице читалось отчаяние. — Мне отдать приказ поднимать паруса, сэр?

— Так будет лучше, чем ждать, пока эта штука сама подползет к нам, — сказал Хоукмун. — Ставь паруса, боцман!

Боцман прокричал приказы, матросы вскарабкались на реи, подняли паруса, закрепили канаты. Паруса поймали ветер, корабль пришел в движение, как будто неохотно направляясь к странным горам из облаков.

Но стоило им двинуться вперед, как эти горы заклубились и заволновались. По ним расползлись иные, более темные, краски, и со всех сторон зазвучал какой-то вой. Матросы с трудом сдерживали страх, многие замерли на местах, наблюдая за происходящим. Хоукмун с тревогой всматривался вперед.

А потом стены внезапно исчезли!

Хоукмун выдохнул.

Со всех сторон простиралось спокойное море. Все было в точности как прежде. Команда начала ликовать, но Хоукмун заметил, какое унылое лицо у Д’Аверка. Хоукмун и сам ощущал, что опасность, возможно, еще не миновала. Он ждал, стоя у леера.

А потом из моря выскочила гигантская тварь.

Радостные вопли матросов сменились криками ужаса.

Вслед за первой со всех сторон из воды выныривали другие такие же. Громадные, похожие на рептилий чудовища с раззявленными красными пастями и тройными рядами зубов; с чешуи у них стекали ручьи воды, а глаза вращались, горя безумной злобой.

Раздался оглушительный шум, когда, одно за другим, эти чудовища взмыли в воздух.

— Мы покойники, Хоукмун, — философски сообщил Д’Аверк, берясь за меч. — Какая жалость, что так и не удалось в последний раз увидеть замок Брасс, в последний раз поцеловать любимых женщин.

Хоукмун почти не слушал его. Его переполняла горечь: почему судьба решила, что свой конец он встретит в таком мокром и далеком месте? Теперь никто даже не узнает, где и как он погиб…

Глава четвертая

Орланд Фанк

Тени гигантских тварей метались по палубе, хлопанье их крыльев заполнило воздух. Герцог Кёльнский с холодной решимостью поднял голову, когда один из монстров устремился к нему с разинутой пастью, — он понял, что жизнь его кончилась. Но в следующий миг чудовище снова взмыло в воздух, лишь куснув разок мачту.

С напряженными до предела нервами и мышцами Дориан Хоукмун выхватил из ножен Меч Рассвета, клинок, который никто другой не смог бы держать в руках, оставаясь при этом в живых. Но даже это сверхъестественное оружие было бесполезно против кошмарных тварей, им даже не требовалось нападать на команду — достаточно нанести несколько ударов по корпусу корабля и отправить всех на дно.

Корабль раскачивался на ветру, поднятом гигантскими крыльями, а воздух был полон зловонного дыхания чудовищ.

Д’Аверк поморщился.

— Почему они не нападают? Они что, играют с нами?

— Похоже на то. — Хоукмун говорил сквозь стиснутые зубы. — Может, им доставляет удовольствие играть с добычей, прежде чем прикончить ее.

Когда одна огромная тень снизилась, Д’Аверк подпрыгнул и замахнулся на чудовище мечом, оно снова взмыло в воздух, не успели ноги Д’Аверка коснуться палубы. Он сморщил нос.

— Тьфу! Ну и вонища! Наверняка вредно для легких.

Теперь одна за другой твари снижались, ударяя по судну кожистыми крыльями. Корабль сотрясался. Люди кричали, падая с мачт на палубу. Хоукмун с Д’Аверком силились устоять на ногах, цепляясь за леер, чтобы не полететь вверх тормашками.

— Они разворачивают судно! — с недоумением прокричал Д’Аверк. — Нас заставляют повернуть!

Хоукмун угрюмо таращился на жутких монстров, ничего не отвечая. Скоро корабль развернулся на восемьдесят градусов. Тогда твари снова взвились в небеса и закружили над судном, словно обсуждая свой следующий шаг. Хоукмун всматривался в их глаза, пытаясь заметить там проблеск мысли, силясь прочитать их намерения, но это было невозможно. Чудовища полетели прочь, сбиваясь в стаю далеко за кормой. А потом они вернулись.

Все вместе они так хлопали крыльями, что поднялась настоящая буря, и Хоукмун с Д’Аверком больше не могли устоять на ногах, их вжало в доски палубы.

Паруса от поднятого крыльями ветра надулись, и Д’Аверк в изумлении прокричал:

— Они гонят корабль туда, куда им нужно! Невероятно!

— Мы движемся в сторону Амареха, — признал Хоукмун, силясь подняться на ноги. — Очень интересно…

— Вопрос, чем они питаются? — прокричал Д’Аверк. — Они явно едят что-то такое, что не освежает дыхание! Тьфу!

Хоукмун невольно засмеялся.

Команда теперь забилась между банками для гребцов, со страхом глазея на чудовищных рептилий, хлопающих крыльями над головой и наполняющих паруса ветром.

— Может, они гнездятся в той стороне? — предположил Хоукмун. — Может, хотят накормить нами молодняк, а их птенцы едят только живое мясо?

Д’Аверк посмотрел на него с негодованием.

— Это весьма правдоподобно, друг Хоукмун. Но все равно с твоей стороны несколько бестактно говорить об этом вслух…

И Хоукмун снова криво усмехнулся.

— Если их гнезда на земле, у нас остается призрачная возможность вступить с ними в бой, — сказал он. — В открытом море у нас нет никаких шансов.

— Да ты оптимист, герцог Кёльнский…

Больше часа диковинные рептилии на сумасшедшей скорости гнали корабль по волнам. Наконец Хоукмун указал куда-то вперед, ничего не сказав.

— Остров! — воскликнул Д’Аверк. — А ты оказался недалеко от истины!

Остров был маленький, по-видимому, лишенный растительности, его края круто поднимались, превращаясь в высокий пик, словно перед ними лежал обломок не до конца затонувшей скалы.

И тут Хоукмун встревожился, увидев новую опасность.

— Скалы! Мы несемся прямо на них! Матросы! По местам! Рулевой… — Но Хоукмун уже и сам мчался к рулевому веслу, взялся за него, пытаясь спасти корабль от столкновения с землей.

Д’Аверк присоединился к нему, навалился на весло, пытаясь повернуть корабль. Остров становился все больше и больше, нависая над ними, грохот прибоя отдавался в ушах — барабанный бой грядущей катастрофы.

Корабль медленно развернулся, когда утесы острова уже возвышались над ними, а в лицо летели брызги, но в тот же миг они услышали жуткий скрежет — жалобу измученного корпуса, и поняли, что скалы вошли в правый борт корабля ниже ватерлинии.

— Каждый сам за себя! — прокричал Хоукмун и кинулся к борту, Д’Аверк следовал за ним по пятам. Корабль накренился и встал на дыбы, словно живой, всех отбросило назад, к лееру левого борта. Покрытые синяками, но оставшиеся в сознании Хоукмун и Д’Аверк кое-как поднялись на ноги, секунду помешкали, а потом нырнули в темные бурлящие воды.

Хоукмун ощутил, как его тянет ко дну широкий меч. В пенящихся водах он видел дрейфующие силуэты, грохот прибоя в ушах звучал теперь приглушенно. Однако Меч Рассвета он не выпустил. Вместо этого он с трудом затолкнул его в ножны, а потом собрался с силами, чтобы вынырнуть на поверхность, таща за собой тяжелое оружие.

Наконец он закачался на волнах, смутно сознавая, что над ним нависает корпус корабля. Море казалось теперь гораздо спокойнее, ветер постепенно затих, грохот прибоя превратился в шепот, и странное молчание воцарилось вместо какофонии, бушевавшей несколько минут до того. Хоукмун высмотрел впереди плоскую скалу, доплыл, зацепился за кусочек суши.

Потом он обернулся.

Чудовища, похожие на рептилий, еще кружили в небе, но так высоко, что воздух нисколько не колыхался от движения их крыльев. Вдруг они взмыли еще выше, зависли на мгновенье в воздухе, а потом устремились прямо в море.

Одно за другим они ввинчивались в волны с шумным плеском. Корпус корабля застонал, когда в него ударила волна, поднятая чудовищами, а Хоукмуна едва не смыло со спасительного камня.

В следующий миг монстры исчезли.

Хоукмун протер глаза и выплюнул горькую морскую воду.

И что дальше? Может, чудовища хотят сохранить добычу живой, чтобы хватать по одному человеку, когда им понадобится свежее мясо? Выяснить это невозможно.

Хоукмун услышал крик и увидел Д’Аверка и полдюжины матросов, с трудом плывших к скалам рядом с ним.

Д’Аверк казался озадаченным.

— Хоукмун, ты видел, как ушли эти твари?

— Да. Мне интересно — вернутся ли они?

Д’Аверк мрачно поглядел в ту сторону, где скрылись монстры. Пожал плечами.

— Думаю, нам стоит выбраться на сушу, прихватив с собой всё, что можно спасти с корабля, — сказал Хоукмун. — Сколько наших уцелело?

Он вопросительно взглянул на боцмана, который стоял рядом с Д’Аверком.

— Думаю, почти все, сэр. Нам повезло. Смотри.

Боцман махнул в сторону корабля, позади которого, на берегу, собралась команда.

— Отправь кого-нибудь на корабль, пока его не разбило в щепки, — сказал Хоукмун. — Берите канаты, начинайте вытаскивать провизию на сушу.

— Как прикажешь, сэр. Но что, если чудовища вернутся?

— Разберемся с ними, если увидим, — ответил Хоукмун.

Несколько часов Хоукмун следил за тем, чтобы всё необходимое было перенесено с корабля и уложено на камни острова.

— Как думаешь, его можно починить? — спросил Д’Аверк.

— Шанс есть. Море теперь спокойное, судно вряд ли разобьется. Только это потребует времени.

Хоукмун потрогал тусклый черный камень во лбу.

— Пошли, Д’Аверк, исследуем остров.

Они принялись карабкаться на скалы, направляясь к вершине. Местность казалась совершенно безжизненной. В лучшем случае они могли надеяться найти пресную воду. На берегу, возможно, попадутся устрицы. Место выглядело пустынным. Надежды на выживание, если корабль не удастся починить, почти никакой, особенно в случае, если монстры вернутся.

Наконец они добрались до вершины и остановились, тяжело дыша от напряжения.

— На другой стороне так же голо, как и здесь, — сообщил Д’Аверк, указав вниз. — Вот интересно… — Он осекся и ахнул. — Клянусь глазами Березената! Человек!

Хоукмун посмотрел в указанном направлении.

И точно, внизу, вдоль берега, кто-то прохаживался. Пока они смотрели, он поднял голову и бодро замахал им, жестами приглашая к себе.

Уверенные, что у них галлюцинации, товарищи медленно двинулись вниз, приближаясь к человеку. Он стоял там, упершись кулаками в бедра, широко расставив ноги и улыбаясь им. Они остановились.

Человек был одет очень странно и старомодно. На коричневый от загара торс он натянул кожаную жилетку, оставившую голыми грудь и руки. На макушке, поверх рыжей копны волос, торчала вязаная шапочка с залихватски воткнутым в нее фазаньим пером. На человеке красовались диковинные клетчатые штаны, на ногах разбитые сапоги с пряжками. За спиной, привязанный веревкой, болтался гигантский боевой топор, лезвие которого зазубрилось и покрылось грязью от долгой службы. На худом лице незнакомца искрились весельем голубые глаза, пока он рассматривал двух друзей.

— Стало быть, это вы Хоукмун и Д’Аверк, — произнес он с непривычным для них акцентом. — Мне говорили, что вы наверняка пожалуете.

— Кто ты такой, сэр? — поинтересовался Д’Аверк несколько высокомерно.

— Я-то? Я Орланд Фанк, неужели не узнали? Орланд Фанк, к вашим услугам, добрые господа.

— Ты живешь на этом острове? — удивился Хоукмун.

— Я жил на нем, но сейчас уже нет, неужели не знаете? — Фанк стянул с себя шапку и утер лоб. — Я теперь путешественник. Как и вы, насколько я понимаю.

— А кто рассказал тебе о нас? — спросил Хоукмун.

— У меня есть брат. Он везде расхаживает в черно-золотом…

— Воин из гагата-и-золота! — воскликнул Хоукмун.

— Точно, его величают этим нелепым именем. Уверен, он не упоминал о существовании своего рыжего брата-оборванца.

— Не упоминал. Кто ты такой?

— Я зовусь Орланд Фанк. Из Скар-Брэ, это на Оркнейских островах, знаете ли…

— Оркнейские острова! — Рука Хоукмуна сама потянулась к мечу. — Разве это не часть Гранбретани? Острова на дальнем севере?

Фанк засмеялся.

— Скажите жителям Оркнеев, что они часть Темной Империи, и они вырвут вам глотку заодно с зубами! — Он, словно извиняясь, развел руками и добавил, объясняя: — Там, знаете ли, это излюбленный способ обхождения с врагами. Мы народ простой.

— Значит, Воин из гагата-и-золота тоже с Оркнейских островов… — начал Д’Аверк.

— Да ты что, нет, конечно! С Оркнеев он, как же, в таком-то доспехе и с такими манерами! — Орланд Фанк от души захохотал. — Нет. Он не с Оркнейских островов! — Фанк утер слезы, выступившие от смеха, своей потрепанной шапкой. — С чего ты так решил?

— Ты же сказал, что он твой брат.

— Так и есть. В духовном смысле, как говорится. Может, и физически тоже. Я уже забыл. Понимаете, прошло уже столько лет с нашей первой встречи…

— Что свело вас вместе?

— Можно сказать, самое обычное дело. Общие идеалы.

— А не Рунный ли посох стал тому причиной? — пробормотал Хоукмун, но его голос был не громче шепота прибоя под ними.

— Возможно.

— Что-то ты не слишком разговорчив, друг Фанк, — заметил Д’Аверк.

— Точно. Мы на Оркнеях народ неразговорчивый, — улыбнулся Орланд Фанк. — На самом деле я даже считался там трепачом. — Кажется, он нисколько не оскорбился.

Хоукмун махнул себе за спину.

— А те монстры? И странные облака, которые мы видели накануне? Это как-то связано с Рунным посохом?

— Я не видел никаких монстров. Никаких облаков. Я и сам только что сюда прибыл.

— Нас пригнали к этому острову гигантские рептилии, — пояснил Хоукмун. — И теперь я начинаю понимать причину. Они тоже служат Рунному посоху, не сомневаюсь.

— Вполне вероятно, — ответил Орланд. — Понимаешь, лорд Дориан, не мое это дело.

— Это Рунный посох стал причиной нашего кораблекрушения? — с гневом спросил Хоукмун.

— Не могу знать, — отвечал Фанк, нахлобучивая шапку на рыжую макушку и потирая худощавый подбородок. — Знаю только, что я здесь, чтобы дать вам лодку и рассказать, где вы сможете найти ближайшую обитаемую землю.

— У тебя есть для нас лодка? — Д’Аверк был ошеломлен.

— Ага. Не особо роскошная, но все-таки годная для моря. Вы оба в ней поместитесь.

— Но у нас команда в пятьдесят человек! — сверкнул глазами Хоукмун. — Ну, если Рунному посоху нужно, чтобы я послужил ему, то он мог бы действовать умнее! Всё, что ему удалось до сих пор, — здорово меня разозлить!

— Твоя злость лишь обессилит тебя, — мягко произнес Орланд Фанк. — Я думал, ты обязан отправиться в Днарк, чтобы послужить Рунному посоху. Мой брат сказал…

— Твой брат настаивал, чтобы я отправился в Днарк. Но у меня есть и другие обязанности, Орланд Фанк, обязанности перед женой, которую я не видел много месяцев, перед тестем, который ждет моего возвращения, перед друзьями…

— Перед народом из замка Брасс? Да, я слышал о них. Они в данный момент в полной безопасности, если это тебя утешит.

— Ты точно это знаешь?

— Да. Жизнь их течет без особых событий, если не считать неприятностей из-за некоего Элверецы Тоцера.

— Тоцер! Что с этим предателем?

—Он исчез из Камарга, насколько я понимаю. — Орланд Фанк взмахнул рукой.

— Куда?

— Кто ж знает?

— Как бы там ни было, хорошо, что они избавились от Тоцера.

— Я не знаю этого человека.

— Талантливый драматург, — сказал Хоукмун, — с моральными устоями… э…

— Гранбретанца? — подсказал Фанк.

— Именно. — Тут Хоукмун нахмурился и впился в Орланда Фанка тяжелым взглядом. — Ты меня не обманываешь? Мои родственники и друзья в безопасности?

— На данный момент им ничто не угрожает.

Хоукмун вдохнул.

— Где твоя лодка? И что мне делать с командой?

— Я немного смыслю в корабельном деле. Помогу им починить судно, чтобы они смогли вернуться в Нарлин.

— Почему нам нельзя отправиться с ними? — спросил Д’Аверк.

— Насколько я понимаю, вы оба не отличаетесь большим терпением, — с невинным видом произнес Фанк, — значит, захотите отчалить с острова как можно скорее. А на починку большого судна уйдет много дней.

— Мы возьмем твою лодку, — сказал Хоукмун. — Кажется, если мы этого не сделаем, то Рунный посох — или какая там сила отправила нас сюда — решит, что мы всё еще упорствуем.

— Я понимаю, как это бывает, — согласился Фанк, чуть улыбаясь каким-то своим мыслям.

— Но как ты уедешь с острова, если мы заберем лодку? — спросил Д’Аверк.

— Поплыву с вашими моряками в Нарлин. У меня полным-полно свободного времени.

— Далеко отсюда до континента? — спросил Хоукмун. — И, кстати, как мы поплывем? У тебя есть какой-нибудь компас?

Фанк пожал плечами.

— Расстояние не особо большое, и компас вам не потребуется. Вам только и нужно, что дождаться правильного ветра.

— Что ты имеешь в виду?

— Ветра в этой части света очень необычные. Вы сами поймете, что я имею в виду.

Хоукмун пожал плечами, сдаваясь.

Они пошли за Орландом Фанком к берегу.

— Похоже, что не такие уж мы хозяева своей судьбы, какими себя считали, — сардонически хмыкнул Д’Аверк, увидев маленькую лодку.

Глава пятая

Город светящихся теней

Угрюмый Хоукмун лежал на дне маленькой лодки, а Д’Аверк, стоя на носу, насвистывал, наслаждаясь брызгами, летевшими в лицо. Уже целый день ветер подгонял их суденышко, явно держа определенный курс.

— Теперь мне ясно, что имел в виду Фанк, говоря о ветре, — проворчал Хоукмун. — Это явно не природное явление. У меня такое ощущение, что я марионетка в каком-то сверхъестественном театре.

Д’Аверк усмехнулся и указал вперед.

— Ну, наверное, у нас будет возможность подать жалобу дирекции этого театра. Смотри, земля по носу.

Хоукмун с неохотой поднялся. На горизонте виднелись признаки близкой суши.

— Значит, мы вернулись в Амарех! — засмеялся Д’Аверк.

— Вот если бы это была Европа, а там Иссельда… — Хоукмун снова сел.

— Или даже Лондра и Флана, которая утешила бы меня. — Д’Аверк пожал плечами и театрально закашлялся. — Но так даже лучше, зачем ей такой больной, умирающий человек…

Понемногу контуры берега становились четче: неровные утесы, холмы, пляжи, отдельные деревья. Затем, на юге, они заметили необычную ауру золотистого света, который пульсировал, как будто в ритме гигантского сердца.

— Очередное подозрительное явление, — нахмурился Д’Аверк.

Ветер задул сильнее, и маленькую лодку развернуло к золотистому свечению.

— А мы идем прямо на него, — простонал Хоукмун. — Как же мне надоели подобные явления!

Теперь было ясно, что они входят в залив, образованный континентом и длинным островом, лежащим между двумя берегами. Золотистый свет пульсировал на дальнем конце острова.

Земля по обеим сторонам залива была приятна глазу: песчаные пляжи и поросшие лесом холмы, — хотя живых существ не наблюдалось.

По мере того как друзья приближались к источнику света, он всё сильнее рассеивался. Наконец лишь бледное сияние осталось на небе, и лодка замедлила ход. Но они по-прежнему шли прямо на свет. А потом они увидели нечто, изумившее их…

Там возвышался город такой красоты и изящества, что путешественники лишились дара речи. Огромный, как Лондра, даже больше; дома с ровными шпилями, куполами и башенками испускали то самое удивительное свечение, причем нежное, приглушенное, разных оттенков: розового, желтого, голубого, зеленого, фиолетового, вишневого. Словно картину нарисовали светом, а потом омыли золотом. Такая величественная красота, кажется, не могла предназначаться для жизни человеческих существ, скорее — богов.

Лодка уже входила в гавань, вытянувшуюся вдоль набережных, где дома мерцали теми же нежными красками.

— Как сон… — пробормотал Хоукмун.

— Сон о рае.

Даже Д’Аверк растерял весь свой цинизм при виде такой красоты.

Маленькую лодку прибило к лестнице, спускавшейся прямо к воде, в которой отражались все краски города. Друзья остановились.

Д’Аверк пожал плечами.

— Похоже, нам пора выгружаться. Лодка могла бы принести нас в куда менее приятное место.

Хоукмун серьезно кивнул и спросил:

— Д’Аверк, кольца Майгана всё еще у тебя?

Д’Аверк похлопал по кошелю.

— В целости и сохранности. А что?

— Я спросил, потому что, если вдруг мы столкнемся с опасностью, перед которой окажутся бессильны наши мечи, и придется использовать кольца, пусть будут под рукой.

Д’Аверк понимающе кивнул, а потом наморщил лоб.

— Странно, что нам не пришло в голову использовать их на острове…

На лице Хоукмуна отразилось изумление.

— А ведь верно… — И он в негодовании поджал губы. — Несомненно, то был результат воздействия на разум сверхъестественных сил! Как же я ненавижу всё сверхъестественное!

Д’Аверк с улыбкой прикрыл рот пальцами, изобразив насмешливое неодобрение.

— Как можно говорить такое в этом городе!

— А… ну да, надеюсь, обитатели этого места так же прекрасны, как оно само.

— Если тут вообще имеются обитатели, — отозвался Д’Аверк, озираясь по сторонам.

Они вместе поднялись по ступенькам и оказались на набережной. Странные здания возвышались теперь прямо перед ними, между домами виднелись широкие улицы.

— Давай заглянем в город, — рассудительно предложил Хоукмун, — и узнаем, зачем нас сюда принесло. Может быть, хотя бы тогда нам позволят вернуться в замок Брасс!

Они ступили на ближайшую улицу, и им показалось, что тени от домов светятся сами по себе и живут собственной жизнью. Самые высокие башни располагались все-таки далеко, но Хоукмун протянул руку, коснулся ближайшего строения, и поверхность стены под его пальцами оказалась ни на что не похожей. То был не камень, не дерево и тем более не металл, потому что этот материал мягко подавался, вызывая легкое покалывание кожи. И еще его удивило тепло, разлившееся по руке и затопившее всё тело.

Хоукмун покачал головой.

— Да это скорее плоть, чем камень!

Д’Аверк тоже протянул руку и был так же ошеломлен.

Да, или какое-то растение. Оно живое, органическое!

Они шли дальше. И без того широкие улицы расширились еще больше, превращаясь в площади. Путники пересекли площадь, выбрали следующую улицу наугад, глядя на здания, которые, казалось, тянулись ввысь бесконечно, исчезая в удивительной золотистой дымке.

Они переговаривались вполголоса — боялись потревожить тишину великолепного города.

— Ты заметил, — шептал Хоукмун, — здесь нет окон?

— И дверей, — кивнул Д’Аверк. — Я уверен, что этот город создан не для человеческих нужд и построили его не люди!

— Может быть, какие-то существа, порожденные Трагическим Тысячелетием, — предположил Хоукмун. — Вроде призрачного народа Сориандума.

Д’Аверк покивал, соглашаясь.

Кажется, странные тени впереди слились воедино, друзья вошли в теневое облако, и их охватило ощущение полного блаженства. Хоукмун улыбался, несмотря на все опасения, и Д’Аверк улыбался ему в ответ. Светящиеся тени скользили вокруг. Хоукмун подумал: может быть, эти тени и есть подлинные обитатели города?

Путники дошли до конца улицы и остановились на громадной площади в самом центре города. Посреди нее поднималось цилиндрическое здание. Хотя оно было самым большим в городе, оно при этом казалось и самым изящным. Его стены оживлял цветной свет, и Хоукмун заметил что-то в основании здания.

— Смотри, Д’Аверк, ступеньки и дверь!

— Вопрос, что нам делать, — шепотом отозвался его друг.

Хоукмун пожал плечами.

— Входить, разумеется. Что мы теряем?

— Возможно, внутри мы получим ответы на все вопросы. После вас, герцог Кёльнский!

Два товарища поднялись по ступенькам к дверному проему. Он был относительно мал — на самом деле как раз впору человеку, — а внутри пряталось множество светящихся теней.

Хоукмун храбро шагнул вперед, и Д’Аверк тут же последовал за ним.

Глава шестая

Джехамия Коналиас

Ноги как будто проваливались в пол, а светящиеся тени окутывали, пока друзья шагали сквозь искрящуюся тьму внутри башни.

Коридоры заполнил сладостный звук — нежная мелодия какой-то неземной колыбельной. Музыка еще больше усилила ощущение блаженства. Хоукмун и Д’Аверк всё глубже продвигались по органической конструкции.

А потом вдруг оказались в маленькой комнате, полной того самого золотистого, пульсирующего свечения, которое видели из лодки.

И свечение это исходило от ребенка.

Перед ними находился мальчик восточной внешности, с нежной смуглой кожей, одетый в платье, так густо усеянное драгоценными каменьями, что под ними не было видно ткани.

Мальчик улыбнулся, и его улыбка походила на золотое сияние, окружавшее его. Было невозможно его не полюбить.

— Герцог Дориан фон Кёльн, — произнес он мелодичным голосом, склоняя голову, — и Гюйам Д’Аверк. Я восхищался и твоими картинами, и твоими строениями, сэр.

Д’Аверк был сражен.

— Ты знаешь о них?

Они великолепны. Почему ты больше не строишь и не рисуешь? Д’Аверк смущенно кашлянул.

— Я… я, кажется, утратил вдохновение. А потом началась война…

— Ах, да, конечно. Темная Империя. Потому-то вы и оказались здесь.

— Именно так…

— Меня зовут Джехамия Коналиас. — Мальчик снова улыбнулся. — И это единственное, что я могу сообщить вам о себе откровенно, на тот случай, если вы захотите задавать вопросы. Город называется Днарк, а его обитателей во внешнем мире именуют Великими и Добрыми. Насколько я понимаю, вы уже успели соприкоснуться с некоторыми из них.

— Светящиеся тени? — уточнил Хоукмун.

— Так вот как вы видите их?

— А они разумны? — спросил Хоукмун.

— Еще бы. Более чем разумны, наверное.

— Этот город, Днарк, — начал Хоукмун. — Легендарный город Рунного посоха?

— Да, верно.

— Странно, но во всех легендах говорится, что он находится не на континенте Амарех, а в Коммуназии, — вставил Д’Аверк.

— Может быть, это не случайно, — улыбнулся мальчик. — Очень удобно, когда есть такие легенды.

— Понимаю.

Джехамия Коналиас мягко улыбался.

— Полагаю, вы пришли, чтобы увидеть Рунный посох?

— Наверное, — сказал Хоукмун, не в силах ощущать злость в присутствии этого ребенка. — Сначала Воин из гагата-и-золота велел нам отправиться сюда, а потом, когда мы усомнились, нам встретился его брат, некий Орланд Фанк…

— Как же, — улыбнулся Джехамия Коналиас. — Орланд Фанк. Я питаю особую привязанность к этому слуге Рунного посоха. Что ж, пойдемте. — Он слегка нахмурился. — Нет, сначала вам стоит отдохнуть и встретиться с еще одним путником. Он опередил вас всего на несколько часов.

— А мы его знаем?

— Уверен, ваши пути пересекались в прошлом.

Мальчик как будто выплыл из своего кресла.

— Сюда.

— Кто же это такой? — вполголоса спросил Хоукмуна Д’Аверк. — Кто из наших знакомых пожаловал в Днарк?

Глава седьмая

Старый знакомый

Они шли за Джехамией Коналиасом по извилистым органическим коридорам. Теперь здесь стало светлее, потому что мерцающие тени — Великие и Добрые, как назвал их мальчик, — исчезли. Вероятно, их задачей было помочь Хоукмуну и Д’Аверку разыскать ребенка.

Наконец они вошли в большой зал, где стоял длинный стол, кажется, сделанный из той же субстанции, что и стены, а рядом с ним такие же скамьи. На столе ждали угощения, относительно простая еда: рыба, хлеб и зелень.

Но их внимание привлек человек, сидевший в дальнем конце зала, при виде которого их руки сами потянулись к мечам, а на лицах отразились изумление и злость.

В конце концов Хоукмун проговорил сквозь стиснутые зубы:

— Шенегар Тротт!

Жирный человек поднялся и тяжело двинулся к ним, его простая серебряная маска являла собой пародию на скрывавшееся под ней лицо.

— Добрый день, господа. Дориан Хоукмун и Гюйам Д’Аверк, верно?

Хоукмун развернулся к мальчику.

— Ты понимаешь, что это за существо?

— Исследователь из Европы, — отозвался тот.

— Это граф Сассекс, правая рука короля Хуона. Он поработил половину Европы! По количеству совершённого зла он уступает одному лишь барону Мелиадусу!

— Ну что ты. — В мягком голосе Тротта звучало изумление. — Давай не будем начинать с взаимных оскорблений. Здесь мы на нейтральной территории. Война — это совсем другое дело. Поскольку сейчас мы не на войне, предлагаю вести себя цивилизованно и не задевать чувства нашего молодого хозяина…

Хоукмун бросил на него угрюмый взгляд.

— Как ты попал в Днарк, граф Шенегар?

— На корабле, герцог Кёльнский. Наш барон Калан, с которым ты, как я понимаю, встречался… — Тротт хмыкнул, когда Хоукмун невольно тронул черный камень, оказавшийся у него во лбу из-за Калана. — Так вот, он изобрел новый тип двигателя, который позволяет нашим кораблям нестись по морю на огромной скорости. В основе, как я понимаю, та же идея, которая позволяет нашим орнитоптерам подниматься в воздух, только доработанная. Наш мудрый король-император поручил мне отправиться в Амарех, чтобы выразить дружеское расположение властителям, обитающим здесь…

— Узнать их силы и слабости, прежде чем нанести удар, ты хочешь сказать! — выкрикнул Хоукмун. — Нельзя верить слуге Темной Империи!

Мальчик всплеснул руками, и на его лице появилось скорбное выражение.

— Здесь, в Днарке, мы ищем лишь равновесия. Ведь это и есть конечная цель и причина существования Рунного посоха, который мы защищаем. Я умоляю вас оставить пока ваши споры, вместе сесть за стол и попробовать угощение, которое мы для вас приготовили.

— Но я обязан предостеречь, — Гюйам Д’Аверк говорил более небрежным тоном, чем Хоукмун, — что Шенегар Тротт явился сюда не для того, чтобы принести мир. Куда бы он ни шел, с ним всегда зло и разрушение. Будьте начеку — он ведь считается одним из самых больших хитрецов во всей Гранбретани.

Мальчик, кажется, смутился и жестом предложил садиться за стол.

— Прошу вас, занимайте места.

— А где твой флот, граф Шенегар? — спросил Д’Аверк, усаживаясь на скамью и пододвигая к себе блюдо с рыбой.

— Флот? — невинным тоном переспросил Тротт. — Я не говорил о флоте, всего лишь о моем корабле, который вместе с командой стоит в нескольких милях от города.

— Должно быть, немаленький корабль, — буркнул Хоукмун, откусывая от хлеба. — Потому что граф Темной Империи не пускается в путь, не подготовившись к войне.

— Ты забываешь, что мы в Гранбретани еще и ученые, и экспериментаторы, — сказал Тротт, как будто слегка оскорбленный. — Мы ищем новые знания, истину и смысл. Между прочим, главная цель завоевания стран Европы — принести в мир рациональное зерно, чтобы знания быстрее двигали прогресс.

Д’Аверк нарочито закашлялся, но ничего не сказал.

А Тротт сделал нечто такое, что было просто немыслимо для дворянина Темной Империи: он бодро сдвинул на затылок свою маску и принялся за еду. В Гранбретани считалось верхом непристойности показывать лицо и есть на людях. Хоукмун знал, что Тротт слыл в Гранбретани эксцентричным типом и другие придворные терпели его только за несметные богатства, талант стратега и, хотя сказать это по внешнему виду было затруднительно, за невероятную личную храбрость на поле боя.

Лицо под маской оказалось карикатурой на маску: белое, пухлое, умное. Глаза были лишены всякого выражения, но, судя по всему, Шенегар Тротт мог придать им совершенно любое.

Они ели в относительном молчании. Мальчик не притрагивался к пище, хотя и сидел вместе с ними.

Спустя некоторое время Хоукмун указал на пышный серебряный доспех графа.

— Зачем ты путешествуешь с таким тяжким грузом, граф Шенегар, если ты прибыл сюда с мирной исследовательской миссией?

Шенегар Тротт улыбнулся.

— Ну как же, я ведь не в силах предвидеть все опасности, которые могут поджидать меня в этом странном городе. Разве не логично быть готовым ко всему?

Д’Аверк сменил тему, понимая, что они не добьются от гранбретанца ничего, кроме подобных уклончивых ответов.

— Как там война в Европе? — спросил он.

— В Европе нет никакой войны, — отвечал Тротт.

— Нет войны! Тогда с чего бы мы оказались здесь — изгнанники с собственной родины? — возмутился Хоукмун.

— Войны нет, во всей Европе сейчас мир под патронажем нашего доброго короля Хуона, — заявил Шенегар Тротт, а потом чуть подмигнул, почти по-дружески, и Хоукмун не смог ничего ему ответить. — За исключением Камарга, понятное дело, — продолжал Тротт. — Но тот ведь все равно исчез. Мой товарищ, барон Мелиадус, пришел из-за этого буквально в ярость.

— Не сомневаюсь, — сказал Хоукмун. — И он по-прежнему вынашивает планы вендетты против нас?

— Еще как! На самом деле, когда я уезжал из Лондры, он едва не сделался посмешищем при дворе.

— Похоже, ты не питаешь к барону Мелиадусу теплых чувств, — предположил Д’Аверк.

— Ты всё правильно понял, — сказал граф Шенегар. — Видишь, не так уж мы безумны и алчны, как ты о нас думаешь. Я часто спорил с бароном Мелиадусом. Хотя я верен моей родине и моему повелителю, я согласен далеко не со всем, что делается от его имени, да, и даже с тем, что делал я сам. Я выполняю приказы. Я патриот. — Шенегар Тротт пожал мясистыми плечами. — Будь моя воля, я предпочел бы остаться дома, занимаясь чтением и письмом. Я, между прочим, был когда-то многообещающим поэтом.

— Но теперь ты пишешь одни эпитафии, кровью и огнем, — сказал Хоукмун.

Граф Шенегар, кажется, нисколько не обиделся. На это он рассудительно отвечал:

— У тебя свое мнение, у меня — свое. Я уверен, что в целом наш план разумен: унификация мира важна чрезвычайно, и личные амбиции, пусть даже самых благородных и высокопоставленных, должны приноситься в жертву главным принципам.

— Типичная болтовня гранбретанцев, — заявил Хоукмун, нисколько не убежденный. — Те же аргументы Мелиадус излагал графу Брассу вскоре после того, как попытался изнасиловать и похитить его дочь Иссельду!

— Я ведь уже говорил, что не согласен с бароном Мелиадусом, — сказал граф Шенегар. — Во всяком стаде найдется паршивая овца, любой высокий идеал привлекает и тех, кем движут только собственные интересы.

Кажется, ответы Шенегара Тротта были адресованы спокойно слушавшему мальчику, а вовсе не Хоукмуну с Д’Аверком.

Обед закончился, Тротт отодвинул тарелку и снова надел серебряную маску. Повернулся к мальчику.

— Благодарю тебя за гостеприимство. Итак, ты обещал, что я смогу взглянуть на Рунный посох и восхититься им. Я был бы счастлив оказаться рядом с легендарным артефактом…

Хоукмун и Д’Аверк бросали на мальчика предостерегающие взгляды, но тот, кажется, не обращал внимания.

— Теперь уже поздно, — сказал Джехамия Коналиас. — Мы все вместе отправимся в Зал Рунного посоха завтра. А вы пока отдохните. За этой маленькой дверцей, — он указал на противоположную стену, — вы найдете помещения для сна. Я зайду за вами завтра утром.

Шенегар Тротт поднялся из-за стола и поклонился.

— Благодарю за предложение, но мои люди будут волноваться, если я не вернусь ночевать на корабль. Я присоединюсь к вам завтра поутру.

— Как пожелаешь, — сказал мальчик.

— Мы благодарны тебе за гостеприимство, — сказал Хоукмун. — Но позволь нам еще раз предостеречь тебя: Шенегар Тротт, которого ты видишь перед собой, не тот человек, которому стоит доверять.

— Ты просто восхищаешь меня своим упорством, — заявил Шенегар Тротт. Он отсалютовал на прощанье рукой в латной перчатке и бодро затопал к выходу.

— Боюсь, мы будем плохо спать, зная, что наши враги в Днарке, — заметил Д’Аверк.

Мальчик улыбнулся.

— Ничего не бойтесь. Великие и Добрые помогут вам отдохнуть и защитят от любого зла. Спокойной ночи, господа. Увидимся завтра.

Мальчик легкой походкой вышел из зала, а Д’Аверк и Хоукмун отправились изучать кубические отверстия в стене, внутри которых размещались кровати и постельные принадлежности.

— Шенегар Тротт наверняка замышляет что-то против мальчика, — сказал Хоукмун.

— Сделаем всё, чтобы оградить его от неприятностей, если сможем, — отозвался Д’Аверк. — Спокойной ночи, Хоукмун.

Когда Д’Аверк скрылся в одном из кубических отверстий в стене, Хоукмун полез в соседнее. Там было полно светящихся теней и звучала нежная музыка неземной колыбельной, которую они уже слышали раньше. Он почти мгновенно провалился в сон.

Глава восьмая

Ультиматум

Хоукмун поздно проснулся, чувствуя себя отлично отдохнувшим, но потом он заметил, что светящиеся тени как будто взволнованы. Они приобрели холодные голубые оттенки и извивались теперь, словно чем-то напуганные!

Хоукмун быстро поднялся с постели и надел перевязь. Он нахмурился. Неужели опасность, которую он предчувствовал, вот-вот нагрянет — или уже нагрянула? Великие и Добрые, по-видимому, были неспособны общаться человеческими средствами.

Д’Аверк стремительно ворвался в спальный куб Хоукмуна.

— Как думаешь, Хоукмун, что случилось?

— Я не знаю. Может быть, Шенегар Тротт задумал вторжение? Может быть, мальчик в беде?

Светящиеся тени разом обернулись вокруг двух друзей, холодя тело, и те ощутили, как некая сила вытаскивает их из спальни, на немыслимой скорости проносит через комнату, где они обедали накануне, а потом дальше, по коридорам, пока они вовсе не вылетели из здания и не понеслись вверх в спирали золотистого света.

Скорость движения Великих и Добрых снизилась, и Хоукмун с Д’Аверком, слегка запыхавшиеся от неожиданного движения светящихся теней, зависли в воздухе высоко над главной площадью.

Д’Аверк побледнел, потому что его ноги не касались никакой опоры, а светящиеся тени, кажется, совсем утратили осязаемость. Однако никто из друзей не падал.

Внизу, на площади, суетились крошечные фигурки, двигаясь к цилиндрической башне.

— Да это же целая армия! — ахнул Хоукмун. — Должно быть, их там тысячи. Как-то многовато для мирной миссии, о которой толковал Шенегар Тротт. Он захватил Днарк! Но чего ради?

— Что же тут непонятного, друг мой, — угрюмо проговорил Д’Аверк. — Он ищет Рунный посох. С силой этого предмета он, несомненно, станет правителем мира!

— Но ведь он не знает, где находится посох!

— Наверное, поэтому он и атаковал башню. Смотри, солдаты уже внутри!

Окруженные со всех сторон прозрачными тенями и золотистым свечением, два друга с ужасом наблюдали за происходящим внизу.

— Нам надо спускаться, — сказал в итоге Хоукмун.

— Но нас будет всего двое против тысячи! — заметил Д’Аверк.

— Да, но если Меч Рассвета снова призовет свой Легион, мы сможем победить всех! — напомнил ему Хоукмун.

Как будто поняв его слова, Великие и Добрые начали снижаться. Хоукмуну показалось, что его сердце сейчас выпрыгнет через горло, когда его стремительно спустили на площадь, теперь сплошь усеянную солдатами Темной Империи в масках ужасного Легиона Сокола. Они были такими же наемниками, как и Легион Стервятника, в основном перебежчики из других стран, и считались даже более жестокими, чем урожденные гранбретанцы. Глаза солдат-соколов уставились на Хоукмуна и Д’Аверка, в которых они видели кровавую добычу, клювы их масок развернулись, чтобы рвать плоть двух врагов Темной Империи, а их мечи, булавы и топоры походили на когти, готовые терзать.

Когда светящиеся тени опустили Д’Аверка и герцога Кёльнского у входа в башню, у тех едва хватило времени выхватить оружие, как «соколы» атаковали.

Однако в дверях появился Шенегар Тротт и отозвал своих солдат.

— Стойте, соколы мои. Не нужно проливать кровь. Мальчик у меня!

Хоукмун и Д’Аверк увидели, как он поднял ребенка, Джехамию Коналиаса, держа за платье, и показал его, рвавшегося из его хватки, солдатам.

— Я знаю, что этот город полон сверхъестественных сущностей, стремящихся помешать нам, — продолжал граф, — но теперь я нашел способ обеспечить нам безопасность, пока мы здесь. Если на нас нападут, если хотя бы одного из нас посмеют тронуть, я перережу этому мальчику горло от уха до уха. — Шенегар Тротт хихикнул. — Я предпринял это только для того, чтобы избежать неприятностей…

Хоукмун сделал шаг, намереваясь призвать Легион Рассвета, но Тротт наставил на него укоряющий палец.

— Неужели ты хочешь стать причиной смерти ребенка, герцог Кёльнский?

Хоукмун, полыхая от гнева, опустил руку с мечом, обратившись к мальчику:

— Я же предостерегал тебя!

— Да… — Мальчик вырывался, почти задушенный собственным платьем. — Наверное, мне следовало… обратить… внимание… на твои слова… сэр.

Граф Шенегар засмеялся, его маска засверкала в золотистом свете.

— А теперь отвечай мне, где находится Рунный посох.

Мальчик указал на башню у себя за спиной.

— Зал Рунного посоха там.

— Покажи мне! — Шенегар Тротт обернулся к своим солдатам. — Следите за этими двумя. Они нужны мне живыми, король-император будет очень доволен, если мы вернемся не только с Рунным посохом, но и с двумя героями Камарга. Если вдруг тронутся с места, зовите меня, я им уши отрежу. — Он выхватил кинжал и поднес к лицу мальчика. — Солдаты, следуйте за мной.

Шенегар Тротт снова скрылся в башне, шесть его «соколов» остались стеречь Хоукмуна и Д’Аверка, а остальной легион затопал за своим командиром.

Хоукмун был хмур.

— Если бы мальчик прислушался к нашим словам! — Он чуть шевельнулся, и солдаты предостерегающе надвинулись на него. — И как нам теперь спасать его и Рунный посох от Тротта?

Вдруг «соколы» в изумлении задрали головы к небу, и Д’Аверк проследил за их взглядами.

— Похоже, спасение близится, — улыбнулся Д’Аверк.

Светящиеся тени возвращались.

Раньше, чем солдаты успели двинуться или заговорить, тени окутали двух друзей и снова вознесли их в небо.

Гранбретанские солдаты в полном замешательстве пытались рубить их по ногам, пока они поднимались, а потом кинулись в башню докладывать командиру о том, что случилось.

Великие и Добрые поднимались всё выше и выше, увлекая Хоукмуна и Д’Аверка с собой. Золотистая дымка сделалась гуще, превратившись в золотистый туман, в котором они не видели даже друг друга, не говоря уже о городских строениях.

Казалось, они путешествовали по воздуху много часов, прежде чем поняли, что золотистый туман начал рассеиваться.

Глава девятая

Рунный посох

Когда туман исчез, Хоукмун удивленно заморгал, потому что теперь их со всех сторон окружали многочисленные красочные всполохи — волны и лучи выписывали в воздухе странные фигуры, — и все они исходили из одного источника.

Сощурившись от яркого света, герцог озирался по сторонам. Они с Д’Аверком зависли над потолком зала, стены которого были как будто сложены из пластин прозрачного изумруда и оникса. В центре зала находилось возвышение, к которому со всех сторон подходили ступени, и всевозможные светящиеся формы вырывались из предмета на помосте. Узоры — звезды, круги, конусы и более сложные фигуры — постоянно сменяли друг друга, однако их источник оставался неизменным. Это оказался небольшой посох размером с короткий меч, густо-черный, тусклый, с пятнами темно-синих потертостей.

Неужели это Рунный посох? — спрашивал себя Хоукмун. Такой невпечатляющий предмет, и вдруг такая легендарная сила? Он представлял его себе выше человеческого роста, сверкающий яркими красками, а эту вещицу можно унести в одной руке!

Внезапно откуда-то сбоку в зал хлынули люди. Это пришел Шенегар Тротт и его Легион Соколов. Мальчик до сих пор вырывался из хватки Тротта, и зал вдруг наполнился хохотом графа Сассекского.

— Наконец-то! Он мой! Даже король-император не посмеет ни в чем отказать мне, когда у меня в руках будет сам Рунный посох.

Хоукмун принюхался. В воздухе разливался какой-то запах, горькосладкий аромат. В зале теперь звучала приглушенная мелодия. Великие и Добрые начали опускать Хоукмуна и Д’Аверка, пока они не оказались на верхних ступеньках помоста, прямо перед Рунным посохом. И тут граф Шенегар увидел их.

— Как?..

Хоукмун сверху сверкнул на него глазами, вскинул левую руку, указывая прямо на него.

— Отпусти ребенка, Шенегар Тротт!

Граф Сассекский снова хихикнул, быстро приходя в себя от изумления.

— Сначала скажи мне, как ты оказался здесь раньше меня!

— С помощью Великих и Добрых, тех сверхъестественных созданий, которых ты так боишься. И у нас есть и другие друзья, граф Шенегар.

Кинжал Тротта замер в волоске от лица ребенка.

— Тогда я буду дурак, если расстанусь со своей единственной надеждой на свободу, если не сказать — на успех!

Хоукмун поднял Меч Рассвета.

— Предупреждаю тебя, граф, этот клинок у меня в руке не из простых! Видишь, как он сияет алым светом?

— Ну да, очень красиво. Но успеет ли он остановить меня раньше, чем я выковырну глаз из глазницы этого ребенка, как изюмину из пирога?

Д’Аверк окинул взглядом удивительную комнату, где свет неутомимо рисовал разные узоры, посмотрел на поразительные стены и сияющие тени, которые теперь поднялись высоко, кажется, наблюдая за происходящим.

— Хоукмун, мы зашли в тупик, — пробормотал Д’Аверк. — От светящихся теней помощи больше не будет. Очевидно, они не в силах принимать участие в делах людей.

— Если ты отпустишь мальчика, я прослежу, чтобы ты покинул Днарк целым и невредимым, — пообещал Хоукмун.

Шенегар Тротт засмеялся.

— Неужели? И вы вдвоем выгоните из города целую армию?

— У нас имеются союзники, — напомнил ему Хоукмун.

— Вероятно. Но лучше вы опустите оружие и передайте-ка мне вон тот Рунный посох. Когда он будет у меня, вы, может быть, получите мальчишку.

— Живым?

— Живым.

— Как можно верить Шенегару Тротту? — возмутился Д’Аверк. — Он убьет мальчика, а потом разделается с нами. Всем известно, как лорды Гранбретани держат слово.

— Вот если бы у нас были какие-нибудь гарантии, — с отчаянием прошептал Хоукмун.

В этот момент у него за спиной раздался знакомый голос, и они в изумлении обернулись.

— У тебя нет другого выбора, отпусти ребенка, Шенегар Тротт! — Голос громыхал из-под шлема из гагата с золотом.

— Ага, мой брат дело говорит… — На другой стороне помоста появился вдруг Орланд Фанк с гигантским боевым топором на обтянутом кожаной жилеткой плече.

— Как вы сюда попали? — спросил ошеломленный Хоукмун.

— Я могу задать тебе тот же вопрос, — усмехнулся Фанк. — По крайней мере, теперь с тобой рядом друзья, с которыми можно обсудить эту дилемму.

Глава десятая

Дух Рунного посоха

Шенегар Тротт, граф Сассекский, снова захихикал и покачал головой. — Ладно, теперь вас четверо, но это никак не меняет положения дел. У меня за спиной тысячи солдат. У меня мальчик. Так что расступитесь, джентльмены, будьте так любезны, чтобы я мог забрать свой посох.

Худощавое лицо Орланда Фанка расплылось в широченной улыбке, Воин из гагата-и-золота просто поудобнее переставил ноги, закованные в доспех. Хоукмун и Д’Аверк вопросительно поглядели на них.

— Сдается мне, в твоих рассуждениях есть один изъян, дружище, — заявил Орланд Фанк.

— Ни в коем случае, сэр, ни одного. — Шенегар Тротт двинулся вперед.

— А я говорю, что есть.

Тротт притормозил.

— Ну и какой же?

— Ты уверен, что можешь удержать мальчика, верно?

— Уж убить его раньше, чем вы до него доберетесь, смогу.

— Ага, так ты уверен, что ребенок никак не может спастись от тебя, так?

— Да он даже высвободиться не может! — Шенегар Тротт поднял мальчика, держа за одежду, и громко захохотал. — Видишь?

А в следующий миг гранбретанец вскрикнул от изумления, потому что мальчик как будто вытек из его хватки, заструился через весь зал длинной полоской света, черты его лица пока еще узнавались, но с каждым мгновением вытягивались всё сильнее. Музыка плыла по залу, аромат усилился.

Шенегар Тротт тщетно попытался ухватить истончавшуюся субстанцию, оставшуюся от мальчика, но с тем же успехом он мог бы поймать какую-нибудь из светящихся теней, пульсировавших в воздухе над их головами.

— Клянусь Сферой Хуона! Да это не человек! — воскликнул Тротт со злостью и негодованием. — Он не человек!

— А он и не утверждал этого, — мягко проговорил Орланд Фанк, бодро подмигнув Хоукмуну. — Вы с другом готовы к хорошей драке?

— Готовы, — усмехнулся Хоукмун. — Еще как готовы!

Мальчик — или то, чем он являлся на самом деле, — тянулся над их головами к Рунному посоху. Узоры, наполнявшие зал, быстро меняли очертания, появлялись всё новые, так что теперь лица всех, кто находился в зале, были расчерчены движущимися цветными полосками.

Орланд Фанк с большим вниманием наблюдал за всем этим, и когда мальчика как будто поглотил Рунный посох, на лице жителя Оркнейских островов отразилось сожаление.

Вскоре от мальчика в зале не осталось и следа, а Рунный посох засветился ярким черным светом, словно ожив.

Хоукмун ахнул.

— Кто он такой, Орланд Фанк?

Фанк захлопал глазами.

— Кто? А… это же дух Рунного посоха. Он редко предстает в человеческом обличии. Вам была оказана особая честь.

Шенегар Тротт вопил от ярости. А потом замолк, потому что из-под закрытого шлема загромыхал голос Воина из гагата-и-золота:

— Теперь готовься к смерти, граф Сассекский.

Тротт захохотал, словно безумный.

— Вы до сих пор ничего не понимаете. Вас четверо — нас тысячи. Это вы умрете, а я заберу Рунный посох!

Воин обернулся к Хоукмуну.

— Герцог Кёльнский, не хочешь ли ты вызвать подмогу?

— С радостью, — усмехнулся Хоукмун, вскинув в воздух алый меч. — Призываю Легион Рассвета!

Красноватый свет затопил зал, поплыл над красочными узорами в воздухе. И вот уже появилась сотня свирепых бойцов, каждый окружен своей собственной алой аурой.

Воины эти казались дикими с виду, как будто явившимися из прошлого, из каких-то примитивных веков. Они держали огромные дубины, покрытые резьбой, а копья украшали пучки крашеных волос. Загорелые тела и лица были разрисованы, из одежды — только яркие набедренные повязки. Руки и ноги унизывали деревянные диски, защищавшие от ударов. В огромных черных глазах воинов читалась затаенная скорбь, и они затянули печальное, траурное песнопение.

Таковы были Солдаты Рассвета.

Даже самые стойкие члены ордена Сокола завопили от ужаса, когда эти воины возникли из ниоткуда. Шенегар Тротт попятился.

— Советую сложить оружие и признать себя нашими пленниками, — угрюмо произнес Хоукмун.

Тротт мотнул головой.

— Никогда. Нас все равно больше, чем вас.

— В таком случае начинаем битву, — сказал Хоукмун и двинулся вниз по ступенькам на врагов.

Шенегар Тротт уже выхватил огромный меч и занял позицию. Хоукмун бросился на него с Мечом Рассвета, однако Тротт отступил в сторону, уходя от удара Хоукмуна, и едва не полоснул его по животу. Хоукмун находился в проигрышном положении, потому что Тротт явился в полном доспехе, тогда как на Хоукмуне были только шелковые одежды.

Траурный распев Солдат Рассвета изменился, перейдя в боевой клич, когда они кинулись вниз по лестнице за Хоукмуном и принялись бить и разить дубинками и копьями. Яростные бойцы ордена Сокола встретили их храбро, отвечая ударом на каждый удар, однако они заметно пали духом, поняв, что на месте каждого павшего воина Рассвета немедленно появляется другой.

Д’Аверк, Орланд Фанк и Воин из гагата-и-золота спускались по ступенькам медленнее, в унисон размахивая оружием перед собой, отгоняя «соколов» тремя полосами стали.

Шенегар Тротт снова обрушился на Хоукмуна, распоров рукав его рубахи. Хоукмун взмахнул правой рукой, и Меч Рассвета попал по маске Тротта, смяв ее, отчего металлическое лицо сделалось еще более карикатурным.

Но в следующий миг, когда Хоукмун отскочил назад, намереваясь продолжить бой, он ощутил внезапный удар по затылку, развернулся вполоборота и увидел солдата Соколов, который ударил его обухом топора. Хоукмун постарался устоять на ногах, но потом все-таки начал падать. Проваливаясь в беспамятство, герцог увидел, как Солдаты Рассвета исчезают в никуда. Он отчаянно старался сохранить сознание, потому что бойцы Легиона Рассвета, судя по всему, не могли существовать, если он не контролировал свои чувства.

Но было уже слишком поздно. Падая со ступенек, он услышал хихиканье Шенегара Тротта.

Глава одиннадцатая

Гибель брата

Хоукмуну слышал отдаленный грохот битвы, помотал головой, всматриваясь в красно-черную мглу. Он силился подняться на ноги, но по меньшей мере четыре мертвых тела пригвоздили его к полу. Его друзья неплохо стояли за себя.

Пока он барахтался, увидел, как Шенегар Тротт подскочил к Рунному посоху. Но там стоял Воин из гагата-и-золота, явно тяжело раненный, изрубленный сотней клинков, и он попытался остановить гранбретанца. Однако Шенегар Тротт вскинул громадную булаву и опустил прямо на шлем Воина. Тот покачнулся, и шлем смялся.

Хоукмун сделал глубокий вдох и сипло прокричал:

— Легион Рассвета! Ко мне! Легион Рассвета!

Наконец доблестные варвары появились, рубя ошеломленных «соколов».

Хоукмун рвался к ступенькам, чтобы помочь Воину, не понимая, живы ли еще остальные. Но затем громадное тело Воина из гагата-и-золота повалилось на него, сбив с ног. Он силился поддержать товарища, но понимал, что в этом теле уже не осталось жизни.

Хоукмун попытался откинуть забрало, рыдая над тем, кого до сих пор никогда не считал своим другом, силясь рассмотреть черты того, кто так долго направлял его судьбу, однако забрало не сдвинулось ни на дюйм — так изуродовала шлем булава Шенегара Тротта.

— Воин…

— Воин мертв! — Шенегар Тротт сбросил с себя маску и уже тянул руку к Рунному посоху, с торжеством глядя на Хоукмуна через плечо. — И ты тоже сейчас умрешь, Дориан Хоукмун!

Издав неистовый крик, Хоукмун выпустил тело Воина и рванулся вверх по ступенькам на врага. Ошеломленный, Тротт развернулся, снова вскинув свою булаву.

Хоукмун увернулся от удара и сошелся с Троттом в рукопашной на самой верхней ступеньке помоста, пока вокруг бушевала кровавая битва.

Борясь с графом, он заметил на середине лестницы Д’Аверка, его рубаха превратилась в кровавые ошметки, одна рука безвольно свисала вдоль тела, он отбивался от пяти солдат-соколов, а на ступеньку выше Орланд Фанк, тоже живой, крутил над головой боевым топором, вознося голос в странном, пронзительном кличе.

Тротт дышал толстогубым ртом, а Хоукмун изумлялся его физической силе.

— Ты умрешь, Хоукмун, ты должен умереть, как Рунному посоху суждено стать моим!

Хоукмун задыхался, борясь с графом.

— Никогда ему не быть твоим. Рунный посох не может принадлежать человеку!

Неожиданным рывком он прорвал оборону Тротта и со всего маха ударил того кулаком в лицо. Граф завизжал и снова ринулся вперед, однако Хоукмун поднял ногу в сапоге и пнул противника в грудь, отчего тот вверх тормашками полетел с возвышения. А потом Хоукмун снова вскинул меч, и когда Шенегар Тротт кинулся на него, ослепленный бешенством, то напоролся прямо на лезвие Меча Рассвета, испустив на прощанье очередное непристойное ругательство и бросив на Рунный посох последний взгляд.

Хоукмун рывком высвободил меч и огляделся по сторонам. Его Легион Рассвета завершал работу, добивая оставшихся «соколов», а Д’Аверк с Фанком стояли, обессиленные, привалившись к помосту под Рунным посохом.

Скоро последние стоны оборвались, когда на головы раненых опустились резные дубины, и наступила тишина, если не считать негромкой музыки и тяжелого дыхания трех уцелевших бойцов.

Когда умер последний гранбретанец, Легион Рассвета растворился.

Хоукмун посмотрел вниз, на жирное тело Шенегара Тротта, и нахмурился.

— Одного мы уничтожили, но если сюда отправили одного, за ним придут и другие. Днарк больше не является запретным местом для Темной Империи.

Фанк чихнул и утер нос предплечьем.

— Только от тебя зависит, будет ли безопасным Днарк, а заодно и весь остальной мир.

Хоукмун насмешливо улыбнулся.

— И каким же образом?

Фанк начал отвечать, но в следующий миг его взгляд упал на тело Воина из гагата-и-золота, и он ахнул:

— Брат!

Он помчался вниз по ступеням, выронив боевой топор, подхватил на руки тело в доспехе.

— Брат…

— Он мертв, — негромко проговорил Хоукмун. — Он пал от руки Шенегара Тротта, защищая Рунный посох. Я уничтожил Тротта…

Фанк зарыдал.

Они долго стояли вместе, все трое, озирая поле битвы. Зал Рунного посоха был усеян мертвыми телами. Даже узоры в воздухе как будто приобрели красный оттенок, и горько-сладкий аромат не мог заглушить запаха смерти.

Хоукмун убрал Меч Рассвета в ножны.

— И что дальше? — спросил он. — Мы выполнили то, чего от нас хотели. Мы успешно защитили Рунный посох. Теперь нам возвращаться обратно в Европу?

И тут у них за спиной зазвучал голос, мелодичный голос ребенка, Джехамии Коналиаса. Развернувшись, Хоукмун увидел, что тот стоит рядом с Рунным посохом, придерживая его одной рукой.

— Герцог Кёльнский, возьми с собой то, что принадлежит тебе по праву, — сказал мальчик, и его раскосые глаза были полны теплоты. — Отвези Рунный посох в Европу, чтобы там решилась судьба Земли.

— В Европу! Я думал, его нельзя увозить отсюда.

— Ты, избранный Рунным посохом, имеешь право его взять. — Мальчик протянул к Хоукмуну руку с Рунным посохом. — Защищай его. И проси его защитить тебя.

— А как им пользоваться? — спросил Д’Аверк.

— Считайте его своим штандартом. Пусть все знают, что Рунный посох с вами, что Рунный посох на вашей стороне. Расскажите всем, что это барон Мелиадус посмел клясться Рунным посохом и что это привело к событиям, которые полностью уничтожат либо одну сторону, либо другую. Что бы ни случилось, решение будет окончательным. Иди в наступление на Гранбретань либо погибни, пытаясь это сделать. Последнее сражение между Мелиадусом и Хоукмуном уже не за горами, и направлять его ход будет Рунный посох!

Хоукмун безмолвно принял реликвию. Посох был холодным на ощупь, мертвым и очень тяжелым, впрочем, узоры горели на нем по-прежнему.

— Положи его за пазуху или заверни в ткань, — посоветовал мальчик, — и никто не заметит этой силы, пока ты сам не захочешь показать.

— Спасибо, — негромко произнес Хоукмун.

— Великие и Добрые помогут тебе вернуться домой, — продолжал мальчик. — Прощай, Хоукмун.

— «Прощай»? Куда же ты пойдешь теперь?

— Туда, где мое место.

И вдруг мальчик снова стал менять форму, превращаясь в поток золотистого света. Всё еще сохраняя контуры человеческого тела, он втянулся в Рунный посох, который немедленно сделался теплым, живым и светлым прямо в руках Хоукмуна.

Мысленно содрогнувшись, Хоукмун убрал Рунный посох за пазуху.

Когда они выходили из зала, Д’Аверк увидел, что Орланд Фанк всё еще негромко рыдает.

— Что тревожит тебя, Фанк? — спросил Д’Аверк. — Ты всё еще горюешь о человеке, которого называл своим братом?

— Да, но еще больше я горюю по своему сыну.

— Сыну? А что с ним?

Орланд Фанк указал большим пальцем на Хоукмуна, который шел сзади, повесив голову от тяжких мыслей.

— Он его забрал.

— О чем ты говоришь?

Фанк вздохнул.

— Так и должно было случиться. Я знал. Но все равно, я ведь всего лишь человек, и я плачу. Я говорю о Джехамии Коналиасе.

— Мальчик?! Дух Рунного посоха?

— Ну да. Он был моим сыном или мной самим, я никогда особенно в этом не разбирался…

Часть вторая

Ибо так записано: «Те же, кто клянутся Рунным посохом, испытают благо или страдание от сложившегося узора судьбы, приведенного ими в движение». А барон Мелиадус Кройденский произнес такую клятву, поклялся отомстить всему замку Брасс, поклялся, что Иссельда, дочь графа Брасса, будет принадлежать ему. И в тот же миг, за много месяцев до начала событий, он нарисовал узор судьбы, узор, вовлекший его в запутанные, разрушительные заговоры, вовлекший Дориана Хоукмуна в безумные и жуткие приключения в далеких краях, и вот теперь приближается кошмарная развязка.

Полная история Рунного посоха

Глава первая

Шепот в тайных комнатах

Веранда выходила на кроваво-красную реку Тейм, ползущую через самое сердце Лондры между угрюмыми, фантастическими башнями.

Над башнями время от времени пролетал с клацаньем какой-нибудь орнитоптер, яркая птица из сверкающего металла, а по реке в сторону побережья и обратно тянулись груженые баржи из бронзы и черного дерева. Груз был богатый: горы украденного добра, похищенные мужчины, женщины и дети, которым предстояло стать рабами Лондры. Навес из тяжелого фиолетового бархата, украшенный алыми шелковыми кистями, скрывал тех, кто сидел на веранде, от взглядов сверху, а тень от навеса не позволяла увидеть их с реки.

На веранде стоял медный столик и два золоченых кресла, обитые голубым плюшем. На столе, на богато украшенном подносе из платины, возвышался винный кувшин из темно-зеленого стекла и два кубка в тон. По обеим сторонам от двери, выходившей на веранду, стояли обнаженные девушки с нарумяненными лицами, грудями и гениталиями. Всякий, знакомый с жизнью двора Лондры, узнал бы рабынь барона Мелиадуса Кройденского, потому что у него работали только молодые женщины, а единственной их одеждой, по требованию барона, служили румяна. Одна из девушек, неотрывно глядевших на реку, была блондинкой, почти наверняка из германского Кёльна, земли которого отошли барону по праву завоевателя. Вторая девушка, смуглая, без сомнения, приехала из какой-нибудь провинции на Среднем Востоке, которую барон Мелиадус присовокупил к своим владениям огнем и мечом.

В золотом кресле сидела женщина, с головы до ног облаченная в богатую парчу, лицо ее закрывала изящная серебряная маска, изображающая цаплю. Рядом с ней сидел некто, одетый в грубую черную кожу, в огромном шлеме, лежавшем на плечах, отлитом в форме головы черного оскалившегося волка. Он опустил в кубок золотую соломинку, сунул ее кончик в крошечное отверстие в маске, медленно потягивая вино.

На веранде царило молчание, единственным звуком, нарушавшим его, было шлепанье барж по воде, крик, смешанный со смехом, долетавший из далекой башни, да неспешное хлопанье металлических крыльев орнитоптера, искавшего на одной из башен посадочную площадку.

Спустя какое-то время человек в волчьем шлеме-маске наконец-то заговорил низким, подрагивающим голосом. Вторая фигура даже не повернула головы, не сделала вид, что прислушивается, а так и продолжала созерцать кроваво-красные воды, странный цвет которых обеспечивали ключи, бившие вдоль русла реки.

— Ты и сама под некоторым подозрением, Флана. Король Хуон считает, что ты можешь быть причастна к загадочному приступу безумия, поразившему стражников в ту ночь, когда исчезли послы Коммуназии. Несомненно, я усугубляю собственное положение, встречаясь сейчас с тобой, но я думаю только о нашей возлюбленной родине, только о славе Гранбретани!

Говоривший умолк, как будто ожидая ответа. Ответа он не получил.

— Это же очевидно, Флана, что сложившаяся при дворе ситуация не отвечает интересам империи. Я как истинный сын Гранбретани ценю все эксцентричное, но есть ведь разница между эксцентричностью и маразмом. Ты улавливаешь, о чем я?

Флана Микошевар ничего не ответила.

— Я предполагаю, — продолжал ее собеседник, — что нам необходим новый правитель — императрица. И у нас только один ныне живущий кровный родственник Хуона, единственный, кто может по праву стать его преемником, законный наследник престола Темной Империи.

Ответа снова не последовало.

Фигура в волчьей маске наклонилась.

— Флана?

Маска цапли повернулась, чтобы взглянуть на оскаленную волчью морду.

— Флана, ты могла бы стать королевой-императрицей Гранбретани. И вместе с регентом в моем лице ты могла бы обеспечить безопасность нации и наших территорий, сделать Гранбретань еще более великой, сделать весь мир нашим!

— И что мы будем делать с миром, когда он станет нашим, Мелиадус? — Первый раз за всё время Флана Микошевар заговорила.

— Наслаждаться им, Флана! Использовать его!

— Но можно же устать от насилия и убийств? От пыток и разрушения? Кажется, Мелиадуса озадачили ее слова.

— Конечно, можно заскучать от всего на свете, но есть же кое-что еще, например эксперименты Калана и Тарагорма. Когда в нашем распоряжении окажутся все ресурсы мира, наши ученые станут способны на всё. Да что там, они смогут построить нам корабли, чтобы мы бороздили пространство, как это делали древние. Мы сможем путешествовать по новым мирам и завоевывать их, собирать мыслителей и умельцев со всей вселенной! Движение Гранбретани будет продолжаться миллион лет!

— Неужели движение и новые ощущения и есть всё, чего мы ищем, Мелиадус?

— Ну да, почему же нет? Всё есть хаос, смысла в существовании никакого, есть лишь одна причина жить: открывать всё новые и новые ощущения, доступные разуму и телу человека. На это и уйдет не меньше миллиона лет, верно?

Флана кивнула.

— Да, это и есть наше кредо. — Она, кажется, вздохнула. — Наверное, мне стоит согласиться с тобой, Мелиадус, ведь то, что ты предлагаешь, без сомнения, не скучнее всего остального. — Она пожала плечами. — Очень хорошо, я стану королевой, когда тебе понадобится, ну а если Хуон узнает об измене, что ж, умереть будет большим облегчением.

Слегка разволновавшийся от ее слов Мелиадус поднялся из-за стола.

— Но ты же никому ничего не расскажешь, пока не придет время, Флана?

— Я ничего не скажу.

— Хорошо. Теперь мне надо навестить Калана. Он участвует в моих планах, поскольку, если у нас всё получится, он сможет экспериментировать без всяких ограничений. Тарагорм тоже за меня…

— Ты доверяешь Тарагорму? Но всем известно о вашем соперничестве.

— Да… Тарагорма я ненавижу, это правда, и он ненавидит меня, но теперь наша ненависть стала иной. Ты ведь помнишь, что наше соперничество началось с того, что Тарагорм женился на моей сестре, которую я сам собирался взять в жены. Однако моя сестра скомпрометировала себя — с ослом, как я слышал, — и Тарагорму стало об этом известно. В результате, как ты, несомненно, знаешь, мою сестру вместе с ослом убили рабы, причем убили весьма причудливым способом. Мы с Тарагормом сообща разобрались с рабами, и пока тянулось это дело, мы с Тарагормом в некоторой степени восстановили прежнюю дружбу. Моему зятю можно доверять. Он чувствует, что Хуон слишком сильно препятствует его изысканиям.

Всё это время голоса собеседников были не громче шепота, так что даже девушки-рабыни у дверей не слышали их.

Мелиадус поклонился Флане, щелкнул пальцами, приказывая рабыням готовить паланкин и нести его по коридорам обратно во дворец, и отбыл.

Флана так и смотрела на воду, почти не думая о заговоре Мелиадуса, мечтая лишь о прекрасном Д’Аверке и их возможной встрече в будущем, когда Д’Аверк увезет ее из Лондры подальше от всех этих интриг, может быть, заберет в свое поместье во Франции, которое она, когда станет королевой, сможет ему вернуть.

Наверное, в положении королевы-императрицы можно найти выгоду. Тогда она смогла бы выбрать себе мужа, и этим мужем, несомненно, стал бы Д’Аверк. Она смогла бы снять с него все обвинения в преступлениях против Гранбретани, возможно, даже помиловать всех его друзей: Хоукмуна и остальных.

Но нет, если Д’Аверка Мелиадус еще согласится помиловать, то вот всех остальных ни за что не отпустит.

Может, все ее мечты просто глупость. Она вздохнула. В целом ей было наплевать. Она не знала даже, жив ли еще Д’Аверк. Пока что она не видела причины не поучаствовать в предательском заговоре Мелиадуса, пусть пассивно, хотя и сознавала все чудовищные последствия в случае неудачи. Должно быть, Мелиадус действительно в отчаянии, если решился свергнуть своего правителя. За две тысячи лет правления Хуона ни один гранбретанец до сих пор не осмеливался даже подумать о его свержении. Флана вовсе не предполагала, что такое возможно.

Она содрогнулась. Если она станет королевой, она не согласится на бессмертие, в особенности если оно означает превращение в сушеный зародыш, на который похож Хуон.

Глава вторая

Разговор у интеллектуальной машины

Калан Витальский тронул свою змеиную маску бледными старческими руками с набрякшими венами, которые тоже извивались, словно синие змеи. Перед ним была главная лаборатория, огромный зал с низким потолком, где люди в одежде и масках ордена Змеи, который возглавлял сам барон Калан, проводили многочисленные эксперименты. Странные машины издавали странные звуки и запахи, над ними вспыхивали и трещали крошечные разноцветные молнии, и всё помещение вызывало ассоциации с какой-то дьявольской мастерской, где трудятся бесы.

Во всех уголках зала мужчин и женщин разных возрастов то прикрепляли к машинам ремнями, то заталкивали внутрь, потому что эти ученые экспериментировали с людским разумом и телом. Большинство испытуемых были лишены голоса тем или иным способом, но некоторые визжали, стонали и вопили нелепыми безумными голосами, что зачастую раздражало ученых, и те заталкивали им в рот кляпы, повреждали голосовые связки, находили другие быстрые способы обеспечить тишину во время работы.

Калан опустил руку на плечо Мелиадуса и указал на неработающую машину, которая стояла неподалеку.

— Помнишь нашу интеллектуальную машину? Ту самую, с помощью которой мы изучали разум Хоукмуна?

— Ну да, — буркнул Мелиадус. — Это она тебе сказала, что мы можем доверять Хоукмуну.

— Мы сделали вывод без учета факторов, которые просто не могли предвидеть, — возразил Калан, оправдываясь. — Но я не поэтому заговорил о своем маленьком изобретении. Сегодня утром меня попросили запустить машину.

— Кто?

— Сам король-император. Он вызвал меня в тронный зал и сказал, что хочет проверить одного из придворных.

— Кого?

— А как ты сам думаешь, мой господин?

— Меня? — с гневом вскричал Мелиадус.

— Именно. Полагаю, он в какой-то степени сомневается в твоей преданности, барон.

— И в какой же степени?

— Несильно. Просто в голове у Хуона, кажется, засела мысль, что твои личные планы недостаточно хорошо согласуются с его планами. Думаю, ему просто хочется знать, насколько сильно ты предан ему, ну и выведать заодно твои планы.

— И ты собираешься исполнить приказ, Калан?

Калан пожал плечами.

— А ты предлагаешь мне оставить его без внимания?

— Нет, но что же делать?

— Я, само собой, помещу тебя в интеллектуальную машину, но, думаю, смогу получить результаты, которые поспособствуют нашим интересам. — Калан хмыкнул — лишь отголосок звука внутри маски. — Что же, приступим, Мелиадус?

Мелиадус неохотно шагнул вперед, нервно поглядывая на сверкающую машину из красного металла с синим отливом, с ее загадочными выступами, с тяжелыми членистыми конечностями и надстройками непонятного назначения. Но главной деталью, бросающейся в глаза, был гигантский колокол, висящий над центральной частью машины, закрепленный на сложно переплетенном подобии строительных лесов.

Калан дернул рычаг и извиняющимся жестом пригласил барона.

— Некогда эта машина стояла в собственном зале, но в последнее время места ни на что не хватает. И это одна из главных моих жалоб. От нас так много требуют и дают так мало места для исследований. — Из машины доносился шум, похожий на дыхание гигантского зверя. Мелиадус попятился. Калан снова хмыкнул и подал знак одному из лаборантов в змеиной маске, чтобы помог ему управлять прибором. — Если ты, Мелиадус, будешь так любезен встать под колокол, мы сейчас же его опустим, — пообещал Калан.

Мелиадус медленно, с подозрением, прошел на указанное место. Колокол начал опускаться, пока полностью не накрыл его, его стенки, как будто созданные из живой плоти, меняли форму, пока полностью не обхватили тело барона. А потом Мелиадусу показалось, будто горячие провода вошли ему в череп и начали нащупывать мозг. Он пытался закричать, но голос прозвучал глухо. Начались галлюцинации, замелькали картины и воспоминания из прошлой жизни, в основном сцены сражений и кровопролития, хотя и ненавистное лицо Дориана Хоукмуна, искаженное в тысячах страшных гримас, то и дело проплывало перед глазами, сменяясь женским лицом изумительной красоты — Иссельды из замка Брасс, которую он хотел больше всего на свете. Постепенно, на протяжении целой вечности, жизнь барона выстраивалась перед ним, пока он не вспомнил всё, до последней мелочи, всё, что с ним когда-то случалось, всё, о чем он когда-либо мечтал и думал, но не в хронологическом порядке, а по степени важности. Над всем этим царило желание обладать Иссельдой и ненависть к Хоукмуну, а еще его намерение свергнуть Хуона.

Затем колокол начал подниматься, и Мелиадус снова увидел перед собой маску Калана. Мелиадус ощущал себя так, словно хорошо отдохнул разумом и душой.

— Ну, Калан, что же ты узнал?

— На этой стадии ничего такого, о чем я бы уже не знал. Для составления полной картины потребуется час или два. — Он хмыкнул. — Император очень обрадовался бы, увидев результат.

— Ага. Но я надеюсь, он его не увидит.

— Что-то он увидит, Мелиадус, и это докажет ему, что твоя ненависть к Хоукмуну понемногу слабеет, зато любовь к своему правителю неизменная и глубокая. Разве нас не учат, что любовь и ненависть связаны воедино? Значит, твоя ненависть к Хуону переродится в любовь с маленькой врачебной помощью с моей стороны.

— Хорошо. Давай же теперь обсудим остальные наши планы. Прежде всего предстоит отыскать способ вернуть замок Брасс в это измерение или хотя бы самим пробраться туда, во-вторых, мы должны каким-то образом заново оживить Черный Камень во лбу у Хоукмуна, чтобы снова взять над ним власть. И, наконец, нам необходимо оружие и всё прочее, чтобы победить силы Хуона.

Калан кивнул.

— Разумеется. У нас уже есть новые двигатели, которые я изобрел для кораблей…

— Кораблей, на которых отбыл Тротт?

— Да. Эти двигатели позволяют судам перемещаться быстрее и дальше, чем все изобретенные до сих пор. Пока что ими оснащены только корабли Тротта. Уже скоро Тротт вернется с докладом.

— Куда он отправился?

— Я не вполне уверен. Об этом знают только Тротт и сам король Хуон, но куда-то очень далеко, по меньшей мере за несколько тысяч миль. Возможно, в Коммуназию.

— Очень может быть, — согласился Мелиадус. — Ладно, забудем пока о Тротте и подробнее обсудим наши планы. Тарагорм тоже работает над изобретением, которое поможет нам добраться до замка Брасс.

— Наверное, будет лучше, если Тарагорм сосредоточится на этой задаче, поскольку это его специальность, а я попытаюсь тем временам оживить Черный Камень, — предложил Калан.

— Наверное, — пробормотал Мелиадус. — Первым делом я переговорю со своим зятем. Пока что я покину тебя, но скоро вернусь.

С этими словами Мелиадус подозвал рабынь с паланкином. Он забрался в него, помахал на прощанье Калану и велел девушкам нести его во Дворец Времени.

Глава третья

Тарагорм во Дворце Времени

В диковинном дворце Тарагорма, выстроенном в форме громадных часов, воздух был полон тиканья, треньканья, посвиста маятников и колес. Тарагорм в огромной маске-часах, показывающих время так же точно, как и все остальные часы во дворце, взял Мелиадуса за руку и повел в Зал Маятника, где прямо над головами проносилась через весь зал чудовищная медная гиря весом в пятьдесят тонн, сделанная в виде декоративного яркого солнца.

— Итак, брат, — начал Мелиадус, перекрикивая шум, — ты прислал мне записку, которая, как ты обещал, обрадует меня, но в ней сказано лишь, чтобы я приходил.

— Да, я решил, что лучше поговорю с тобой с глазу на глаз. Идем.

Тарагорм повел Мелиадуса по короткому коридору в маленькую комнату, где стояли одни-единственные старинные часы. Тарагорм закрыл дверь, и наступила относительная тишина. Он указал на часы.

— Должно быть, это самые старые часы в мире, брат, «дедушка» всех часов, сделанный Томасом Томпионом.

— Никогда не слышал о таком.

— Это мастер-часовщик, величайший умелец своей эпохи. Он жил задолго до начала Трагического Тысячелетия.

— В самом деле? И это как-то связано с твоей запиской?

— Нет, разумеется. — Тарагорм хлопнул в ладоши, и открылась боковая дверца. Оттуда вышел некто тощий и оборванный, с лицом, закрытым простой маской из потрескавшейся кожи. Он отвесил Мелиадусу вычурный поклон.

— Кто это такой?

— Это Элвереца Тоцер, брат. Помнишь это имя?

— Конечно! Это ведь он украл кольцо Майгана, а потом исчез!

— Именно. Расскажи моему брату, барону Мелиадусу, где ты побывал, мастер Тоцер.

Тоцер снова поклонился, присел на край стола, широко развел руками.

— Мой господин, я был в замке Брасс!

Мелиадус внезапно кинулся через комнату и ухватил ошеломленного Тоцера за грудки.

— Где-где ты был? — проревел он.

— В з-замке Б-Брасс, благородный господин.

Мелиадус встряхнул Тоцера, оторвав его от пола.

— Как?

— Я попал в то место случайно, меня взял в плен герцог Кёльнский, меня держали там, отобрав мое кольцо, но я не мог оставаться там без кольца, я сбежал, вернулся с-сюда… — в страхе лепетал Тоцер.

— Он принес с собой и более интересные сведения, — вставил Тарагорм. — Расскажи, Тоцер.

— Машину, которая их защищает — которая удерживает их в другом измерении, — хранят в подземелье замка и старательно оберегают. Эту штуковину с волшебным кристаллом они получили в месте, которое называется Сориандум. Она перенесла их туда и обеспечивает безопасность.

Тарагорм засмеялся.

— Это правда, Мелиадус. Я дюжину раз проверял его. Сам я слышал о машине с кристаллом, только не подозревал, что она до сих пор существует. А хорошенько обдумав все сведения, принесенные Тоцером, я, скорее всего, добьюсь результатов.

— Ты сможешь доставить нас в замок Брасс?

— О, лучше того, брат. Я совершенно уверен, что уже скоро смогу вернуть замок Брасс сюда.

Мелиадус мгновение молча смотрел на Тарагорма, а потом захохотал. Он хохотал так, что едва не заглушал грохот часовых механизмов.

— Наконец-то! Спасибо, брат! Спасибо тебе, мастер Тоцер! Судьба явно играет на моей стороне!

Глава четвертая

Миссия Мелиадуса

На следующий день Мелиадуса вызвали в тронный зал короля Хуона. Направляясь во дворец, он сосредоточенно хмурился. А вдруг

Калан предал его? Может, ученый показал королю Хуону подлинные результаты, выданные интеллектуальной машиной? Или же король Хуон сам догадался? В конце концов, он же бессмертный монарх. Он прожил две тысячи лет. Несомненно, многому научился. Может, фальшивые записи Калана оказались для Хуона очевидной подделкой? Мелиадус ощущал, как внутри него нарастает паника. Может, всему конец? И когда он войдет в тронный зал, Хуон прикажет своим гвардейцам-Богомолам уничтожить его?

Огромные ворота отворились. Перед ним предстал ряд солдат-Богомолов. В дальнем конце виднелась Тронная Сфера, черная и таинственная.

Мелиадус двинулся к Тронной Сфере. В конце концов он добрался до нее, поклонился, но сфера всё еще оставалась непроницаемой и загадочно черной. Это что, Хуон с ним играет?

Наконец внутри шара заклубилась темная синева, затем появился зеленый цвет, после розовый и белый, явив взгляду зародыш с пронзительными, недобрыми глазами, уставившимися прямо на Мелиадуса.

— Барон…

— Благороднейший из правителей.

— Мы довольны тобой.

Мелиадус в изумлении поднял голову.

— Великий Император?

— Тебе, без сомнения, известно, что Шенегар Тротт отправился в особую экспедицию.

— Да, могущественный монарх.

— И ты знаешь, куда он отправился.

— Этого я не знаю, Свет Вселенной.

— Он уехал в Амарех, чтобы узнать как можно больше об этом континенте, понять, встретим ли мы сопротивление, если высадим там войска.

— Вероятно, он встретил там сопротивление, Бессмертный Правитель?

— Да. Он должен был вернуться еще неделю назад или даже раньше. Мы обеспокоены.

— Вы полагаете, он мертв, мой Император?

— Нам хотелось бы это выяснить, а еще узнать, кто убил его, если это все-таки произошло, барон Мелиадус. Мы желаем доверить тебе вторую экспедицию.

Сперва Мелиадус переполнился гневом. Он станет вторым после этого жирного клоуна Тротта! Он, Мелиадус, будет даром растрачивать время, болтаясь вдоль берегов континента в надежде обнаружить где-то там дерьмо Тротта! Очень ему это нужно! Он бы прямо сейчас разнес вдребезги Тронную Сферу, если бы не был уверен, что этот старый дурак успеет отдать приказ, чтобы ему перерезали горло. Барон проглотил свою злость, и у него в голове начала складываться новая схема.

— Большая честь для меня, властитель! — проговорил он, изображая смирение. — Мне собрать команду?

— Если желаешь.

— Тогда я возьму тех, в ком больше всего уверен. Членов ордена Волка и ордена Стервятника.

— Но они же не матросы. Они вообще не имеют отношения к морю!

— Среди «стервятников» есть мореходы, Повелитель Мира, именно таких я и выберу.

— Как скажешь, барон Мелиадус.

Мелиадус был ошеломлен, узнав, что Тротт отправился в Амарех. Он оскорбился еще больше — Хуон доверил графу Сассекскому задание, которое имел право выполнить он, Мелиадус. Еще одна обида, за которую он спросит с императора, сказал себе барон. Теперь он был рад, что не стал пороть горячку и согласился — или сделал вид, что согласился — с приказами Хуона. На самом деле, счастливый случай буквально преподнес ему на блюдечке тот, кого он считал теперь своим главным врагом после Хоукмуна.

Мелиадус сделал вид, будто на миг задумался.

— Если вы считаете, что «стервятникам» не стоит доверять, правитель Пространства и Времени, тогда, возможно, мне стоит взять с собой главу их ордена?

— Главу ордена? Асровак Микошевар мертв, убит Хоукмуном!

— Но ведь его вдова унаследовала его пост…

— Флана! Женщина!

— Да, великий император. Она сможет держать их в узде.

— Мне всегда казалось, что Флана неспособна удержать в узде даже кролика, она же такая апатичная, но если таково твое желание, так тому и быть.

Следующий час они обсуждали подробности предстоящего путешествия, и король рассказал Мелиадусу всё, что знал об экспедиции Тротта.

Когда Мелиадус уходил, его глаза, скрытые маской, горели торжеством.

Глава пятая

Флот в До-Вере

В гавани, окруженной с трех сторон набережными из алых камней, под многочисленными башенками До-Вера, покачивалась на волнах небольшая флотилия. На широких крышах зданий, сложив крылья, замерли тысячи орнитоптеров, напоминавших очертаниями птиц и мистических животных. По улицам внизу ходили пилоты, скрытые шлемами-масками ворон и сов, смешиваясь с моряками в шлемах рыб и морских змей, а еще с пехотой и кавалерией: «свиньями», «медведями», «козлами» и «быками» — эти собирались пересечь Канал не на кораблях, а по знаменитому Серебряному Мосту над морем. Мост виднелся на другом конце города, его гигантская арка скрывалась за горизонтом, изящная и сверкающая, и движение на нем, со стороны континента и обратно, не останавливалось ни на секунду.

На военных кораблях в гавани толпились солдаты в шлемах волков и стервятников, вооруженные до зубов мечами, луками, стрелами в колчанах и огненными копьями, а на флагманском корабле трепетали знамена и Великого коннетабля ордена Волка, и Великого коннетабля ордена Стервятника — солдаты-Стервятники некогда входили в Легион Стервятника, но король Хуон возвысил их до ордена в награду за бои в Европе и в честь их павшего командира, кровожадного Асровака Микошевара.

Сами корабли являли собой удивительное зрелище, поскольку не имели парусов, зато их оснастили громадными гребными колесами, укрепленными на корме. Они были построены из дерева и металла, деревянные детали украшены резьбой, металлические покрыты замысловатой ковкой. По бортам у них красовались панели с мастерски написанными картинами, изображавшими сцены прежних морских побед Гранбретани. Золоченые головы на носах кораблей изображали жутких древних богов Гранбретани: Джоуна, Джорга, Фоула и Рунгу — они считались правителями этой земли до наступления Трагического Тысячелетия; еще здесь присутствовал Чершила, Воющий бог; Бжрин Адасс, Поющий бог; Джиджи Блад, Стонущий бог; Дж’Им Слас, Рыдающий бог, и Арал Вильсн, Ревущий бог, верховное божество, отец Сквесе и Блансакредида, богов Судьбы и Хаоса.

Флагманским кораблем был «Арал Вильсн», где на мостике стоял погруженный в мрачные раздумья барон Мелиадус, а рядом с ним — графиня Флана Микошевар. Под мостиком собрались люди в масках волков и стервятников, капитаны остальных кораблей, явившихся на флагман по приказу Мелиадуса.

Они выжидающе смотрели на барона, пока тот прочищал горло.

— Вы, несомненно, хотите знать, куда мы направляемся, господа, и еще вас интересует природа этих удивительных судов, на которых нам предстоит пуститься в путь. В кораблях нет ничего таинственного, они оснащены двигателями, похожими на те, которые поднимают в воздух наши орнитоптеры, это изобретение нашего гениального ученого, барона Калана Витальского. С их помощью мы понесемся по водам быстрее, чем под любыми парусами, и нам не придется зависеть от воли ветров. Что касается наших целей, об этом я скажу каждому персонально. Этот корабль, «Арал Вильсн», назван в честь верховного божества из пантеона древней Гранбретани, этот бог сделал нашу нацию такой, какая она сейчас. В состав флотилии входят «Сквесе» и «Блансакредид», на древнем языке их имена означают Судьбу и Хаос. Но они еще и сыновья Арала Вильсна, они воплощают славу Гранбретани, старинную темную славу, тяжкую славу, кровавую и жуткую славу нашей земли. Славу, которой, я уверен, все вы гордитесь по праву. — Мелиадус выдержал паузу. — Вы ведь не хотите лишиться ее, господа?

В ответ ему раздались крики:

— Нет! Нет! Во имя Арала Вильсна, Сквесе и Блансакредида! НЕТ!

— Готовы ли вы к любым испытаниям, лишь бы Гранбретань сохранила свою темную власть и безумную славу?

— Да! Да! Да!

— Объединитесь ли вы вокруг меня в нашем безумном путешествии, как и все, кто взошел на борт «Арала Вильсна» и остальных кораблей?

— Да! Скажи нам, куда мы идем? Скажи!

— А вы не испугаетесь? Пройдете со мной весь путь до конца?

— Да-а-а! — проорало несколько десятков глоток.

— В таком случае пройдите ко мне в каюту, и я в подробностях объясню вам план. Но имейте в виду: если вы войдете в каюту, вам придется последовать за мной. Те же, кто откажется, вовсе не сойдут с борта этого корабля.

Затем Мелиадус спустился с мостика и вошел в каюту под ним. За ним потянулись все капитаны до единого, и каждый намеревался покинуть его каюту живым.

Барон Мелиадус стоял перед своими капитанами, его полутемную каюту освещала одна лишь неяркая лампа. На столе были разложены карты, но на них он даже не взглянул. Он обращался к своим людям, говоря низким, дрожащим от напряжения голосом:

— Не буду впустую тратить время, господа, а сразу скажу, в чем цель нашего похода. Мы начинаем государственный переворот. — Он кашлянул, прочищая горло. — Мы готовы восстать против нашего несменяемого правителя, короля-императора Хуона.

По каюте пронеслись изумленные возгласы, маски волков и стервятников напряженно всматривались в барона Мелиадуса.

— Король Хуон безумен, — быстро продолжал Мелиадус. — Вовсе не личные интересы вынудили меня вступить в заговор, но одна лишь любовь к стране. Хуон сумасшедший, две тысячи лет жизни затуманили его разум, вместо того чтобы наделить мудростью. Он вынуждает нас ускорять темпы завоевания. Например, эта экспедиция должна отправиться в Амарех, чтобы узнать, можно ли захватить тамошние земли, это при том, что прямо сейчас мы храбро сокрушаем Средний Восток, а огромные части Московии до сих пор не принадлежат нам!

— И ты станешь править вместо Хуона, барон? — цинично уточнил капитан Стервятников.

Мелиадус покачал головой.

— Ничего подобного. Флана Микошевар будет королевой. Стервятники и Волки сделаются королевскими фаворитами вместо Богомолов. Ваши ордена станут высшими.

— Но ведь орден Стервятников состоит из наемников, — заметил капитан Волков.

Мелиадус пожал плечами.

— Они доказали свою верность Гранбретани. Кроме того, множество наших собственных орденов находятся в упадочном состоянии, Темной Империи не повредит свежая кровь.

Еще один капитан Стервятников задумчиво произнес:

— Значит, Флана станет королевой-императрицей, а что будешь делать ты, барон?

— Я стану регентом и принцем-консортом. Я женюсь на Флане и буду помогать ей править.

— То есть станешь королем-императором, только под другим названием, — продолжал тот же самый капитан Стервятников.

— У меня будет власть, это правда, но королевская кровь течет в жилах Фланы, а не моих. Она и есть ваша королева-императрица по праву рождения. Я же буду просто верховным главнокомандующим, предоставив все прочие дела ей, ибо моя жизнь, джентльмены, — война, и я лишь хочу усовершенствовать способы ее ведения.

Капитаны, кажется, остались довольны.

Мелиадус продолжал:

— Значит, вместо того чтобы отправиться с утренним приливом в Амарех, мы проплывем вдоль побережья, чтобы потянуть время, затем войдем в устье Тейма, поднимемся до Лондры и окажемся в сердце столицы раньше, чем кто-либо догадается о наших намерениях.

— Но Хуона хорошо защищают. Его дворец невозможно взять штурмом. В городе наверняка останутся легионы, верные ему, — заметил еще один капитан Волков.

— У нас будут союзники в столице. Много легионов перейдет на нашу сторону. За нас Тарагорм, а под его командованием находится несколько тысяч солдат после смерти его кузена. Орден Хорька невелик, но в Лондре стоит несколько его легионов, тогда как остальные ордена находятся в Европе, защищают наши завоевания. Все дворяне, готовые сохранить верность Хуону, в данный момент за границей. Идеальное время, чтобы нанести удар. С нами еще и барон Калан, он поможет нам новым оружием, которым умеют управлять его Змеи. Мы быстро одержим победу, по крайней мере, быстро продвинемся, и тогда к нам присоединятся и другие, ведь очень не многие будут любить короля Хуона, когда на престол взойдет Флана.

— Я чувствую себя преданным королю Хуону, — признался один капитан Волков. — Мы так воспитаны.

— Но еще мы верны духу Арала Вильсна, на том стоит Гранбретань. Разве верность нашему богу укоренилась в нас не так глубоко?

Капитан на миг озадаченно умолк, затем кивнул.

— Да, ты прав. С новым правителем той же крови наше величие, вероятно, останется при нас.

— Так и будет, так будет! — с жаром пообещал Мелиадус, и его черные глаза сверкнули под оскаленной маской волка.

Глава шестая

Возвращение в замок Брасс

В большом зале замка Брасс Иссельда, дочь графа Брасса, рыдала, не в силах остановиться.

Она плакала от счастья и не могла поверить, что человек, стоящий перед ней, — ее муж, которого она так страстно любит. Она даже не осмеливалась коснуться его, опасаясь, что он исчезнет, как призрак. Хоукмун засмеялся и шагнул к ней, обнял, принялся целовать, осушая слезы. И тогда она тоже рассмеялась, и ее лицо засияло.

— Ах, Дориан! Дориан! Мы так боялись, что тебя убили в Гранбретани! Хоукмун усмехнулся.

— Если подумать, Гранбретань оказалась самым безопасным местом из всех, где мы побывали. Правда, Д’Аверк?

Д’Аверк кашлянул в платочек.

— Верно, и, кажется, самым полезным для здоровья.

Утонченный, благодушный Боженталь лишь качал головой в тихом изумлении.

— Но как вы вернулись из Амареха в том измерении в Камарг в этом? Хоукмун пожал плечами.

— Меня не спрашивай, сэр Боженталь. Нас принесли сюда Великие и Добрые, это всё, что я знаю. Путешествие было быстрым, заняло всего несколько минут.

— Великие и Добрые? Никогда о таких не слышал! — угрюмо буркнул граф Брасс, приглаживая рыжие усы и стараясь скрыть выступившие слезы. — Какие-то духи, как я понимаю?

— Да, именно духи, отец. — Хоукмун протянул руку своему тестю. — Отлично выглядишь, граф Брасс. И волосы рыжие, как всегда.

— Это не признак молодости, — посетовал граф Брасс. — Это ржавчина! Я гнию здесь, пока вы носитесь по свету!

Вперед застенчиво выступил Оладан, низкорослый сын великанши из Булгарских гор.

— Я рад, что ты вернулся, друг Хоукмун. И, кажется, в добром здравии. — Он широко улыбнулся, протягивая Хоукмуну кубок вина. — Вот, выпей, это приветственный кубок!

Хоукмун улыбнулся в ответ, принимая кубок, и осушил его одним глотком.

— Спасибо, дружище Оладан. Как вы тут жили?

— Скучали. Все мы скучали и боялись, что вы не вернетесь.

— Что ж, я вернулся, и, кажется, у меня довольно историй, чтобы на несколько часов развеять вашу скуку. И еще я принес новость о задании для нас всех, которое спасет нас от бездеятельности.

— Расскажи же скорее! — потребовал граф Брасс. — Ради бога, рассказывай, не томи!

Хоукмун от души рассмеялся.

— Да, сейчас, дайте мне минутку, чтобы посмотреть на жену. — Он обернулся к Иссельде и заглянул ей в глаза, прочитав в них смятение. — Что случилось, Иссельда?

— Я уже вижу, — сказала она. — Вижу, мой господин, что скоро ты снова умчишься куда-то, чтобы рисковать своей жизнью.

— Возможно.

— Что ж, надо так надо. — Она сделала глубокий вдох и улыбнулась ему. — Но я надеюсь, что это случится хотя бы не сегодня вечером.

— И даже не в ближайшую неделю. Нам предстоит обсудить множество планов.

— Да-да, — проговорила она тихо, оглядывая каменные стены зала. — Мне тоже нужно многое сказать тебе.

Граф Брасс выступил вперед, указав в дальний конец зала, где слуги уже уставили стол угощениями.

— Перекусим. Всё самое лучшее мы берегли для этого случая.

Позже, когда все, сытые и довольные, сидели у камина и Боженталь завершал рассказ о том, как внезапно исчез Тоцер, Хоукмун показал им Меч Рассвета и Рунный посох, который вытащил из-за пазухи. Зал мгновенно заполнился танцующими языками пламени, которое рисовало узоры в воздухе, и удивительным горько-сладким ароматом.

Остальные в благоговейном молчании наблюдали эти чудеса, пока Хоукмун не спрятал посох.

— Это наш штандарт, друзья. Ему мы служим теперь, отправляясь на борьбу со всей Темной Империей.

Оладан поскреб шерсть на лице.

— Со всей Темной Империей, говоришь?

Хоукмун мягко улыбнулся.

— Именно.

— Разве на стороне Гранбретани не несколько миллионов солдат? — невинным тоном уточнил Боженталь.

— Точно, несколько миллионов.

— А у нас в замке Брасс осталось около пяти сотен камаргцев, — пробормотал граф Брасс, утирая рот рукавом и нарочито хмурясь. — Давайте-ка подсчитаем…

Теперь заговорил Д’Аверк:

— У нас теперь больше пяти сотен. Вы забыли о Легионе Рассвета. — Он указал на меч Хоукмуна, который лежал в ножнах рядом с его креслом.

— А сколько в этом таинственном легионе? — поинтересовался Оладан.

— Я не знаю, возможно, число воинов бесконечно, а может быть, нет.

— Если бы тысяча, — мечтательно произнес граф Брасс. — Не будем заноситься. Значит, мы можем выставить полторы тысячи против…

— Нескольких миллионов, — подытожил Д’Аверк.

— Да, нескольких миллионов, обладающих всеми ресурсами Темной Империи, включая научные знания, которыми мы точно не обладаем.

— У нас есть Красный Амулет и кольца Майгана, — напомнил ему Хоукмун.

— Ну да, это… — Граф Брасс нахмурился. — Да, это у нас есть. И на нашей стороне правда, это ведь тоже играет нам на руку, герцог Дориан?

— Возможно. Однако если использовать кольца Майгана, чтобы вернуться в наше измерение, выиграть пару небольших сражений рядом с нашими землями, освободить порабощенных, тогда мы могли бы собрать крестьянскую армию.

— Крестьянскую армию, говоришь? Гм…

Хоукмун вздохнул.

— Я понимаю, что это кажется невозможным, граф Брасс.

И тут граф Брасс вдруг расплылся в лучезарной улыбке.

— Верно, сынок. Ты попал в точку!

— О чем ты?

— Это то самое невозможное, которое я так люблю. Я принесу карты, и мы спланируем нашу первую кампанию!

Когда граф Брасс вышел, Оладан обратился к Хоукмуну:

— Элвереца Тоцер мог вернуться в Лондру, чтобы рассказать о наших планах и нашем местоположении. В данный момент мы очень уязвимы, друг Хоукмун.

Граф Брасс вернулся с картами.

— Сейчас, посмотрим…

Спустя час Хоукмун поднялся с кресла и взял за руку Иссельду, пожелал друзьям доброй ночи и повел жену в их покои.

Прошло пять часов, а они так и не сомкнули глаз, лежа в объятиях друг друга. И тогда она сказала ему, что ждет ребенка.

Он принял новость молча, лишь поцеловал ее и прижал к себе еще крепче. Но когда она заснула, он встал с постели и подошел к окну. Он глядел на камыши и заливы Камарга, размышляя о том, что теперь ему предстоит сражаться за нечто более ценное, чем даже его идеалы.

Он надеялся, что доживет, чтобы увидеть своего ребенка.

Он надеялся, что ребенок родится, даже если сам он не доживет.

Глава седьмая

Звери грызутся

Мелиадус улыбнулся под своей маской, и его рука сильнее сжала плечо Фланы Микошевар, когда выше по реке показались башни Лондры.

— Всё идет отлично, — проговорил он себе под нос. — И скоро, моя дорогая, ты станешь королевой. Они ничего не подозревают. Они и не могут ничего заподозрить. Восстаний не было уже несколько сотен столетий! Они не готовы. Как же они будут проклинать тех строителей, которые поставили казармы на берегу! — Он негромко рассмеялся.

Флану утомило гуденье моторов и шлепанье водяных колес, толкавших корабль против течения. Одно из достоинств путешествия под парусом, поняла она теперь, это беззвучный процесс. А шумным штуковинам будет запрещено появляться в Лондре, когда они сослужат свою службу и Флана станет правительницей. Впрочем, это не особенно беспокоило ее, а принятое решение не казалось таким уж важным. Она снова задумалась о себе и позабыла о Мелиадусе, позабыла, что согласилась на его план по одной-единственной причине: ей было наплевать, что случится с ней. Она снова думала о Д’Аверке.

Армейские командиры на борту флагманского корабля знали, что им предстоит. У них имелись теперь не только двигатели Калана, но и огненные пушки Калана, и они знали, куда целиться: солдатские казармы орденов Свиньи, Крысы, Мухи и некоторых других были вытянуты в линию вдоль реки на окраинах Лондры.

Барон Мелиадус негромко велел капитану корабля поднять соответствующий флаг, означавший начало бомбардировки.

Утренняя Лондра была тихой и молчаливой, такой же угрюмой, как обычно, такой же жутковато-причудливой. И ее безумные башни устремлялись в небеса, словно сжатые кулаки миллиона сумасшедших.

Стояло раннее утро. Все спали, кроме рабов. И никто, за исключением Тарагорма и Калана, не ожидал услышать канонаду, потому не выдвинули солдат на позиции. Замысел состоял в том, чтобы уничтожить как можно больше живой силы противника, загнать остальных во дворец, осадить там, чтобы уже к полудню остался только один очаг сопротивления вместо нескольких. Мелиадус знал, что, даже если им удастся осуществить этот план, настоящее сражение начнется с атаки на дворец и она будет непростой, если начать ее до подхода подкрепления. Дыхание Мелиадуса участилось. Глаза загорелись. Из бронзовых дул огненных пушек вылетело пламя, устремляясь к ничего не подозревающим солдатам в казармах. Спустя пару мгновений утренний воздух был разорван чудовищным взрывом, и первая казарма разлетелась в щепки.

— Какая удача! — воскликнул Мелиадус. — Доброе знамение. Я и не ожидал так быстро добиться успеха.

Второй взрыв — выстрел по казарме на противоположном берегу, — и из уцелевших строений начали выскакивать перепуганные люди, некоторые со страха забыли надеть маски! Когда они оказались на улице, огненные пушки достали их, превратив в пепел. От сонных башен Лондры эхом отразились крики и стоны — первое предостережение для остальных горожан.

Маска волка повернулась к шлему стервятника в молчаливом удовлетворении, пока оба созерцали гибель казарм. «Свиньи» и «крысы» неслись в укрытие, «мухи» кинулись назад, к ближайшим городским строениям, а те немногие, кто успел схватить свои огненные копья, открыли ответный огонь.

Звери начали грызню.

И то была часть узора судьбы, нарисованной Мелиадусом, когда он, в гневе покидая замок Брасс, воззвал к Рунному посоху.

Однако никто не мог предсказать, каким в итоге сложится полный узор и кто одержит окончательную победу: Хуон, Мелиадус или Хоукмун.

Глава восьмая

Изобретение Тарагорма

К середине утра казармы были окончательно сметены с лица земли, а выжившие сражались на улицах рядом с центром города. Им на подмогу пришло несколько тысяч гвардейцев-Богомолов. Похоже, Хуон еще не понимал, что именно происходит. Вероятно, он считал, что это нападение Коммуназии, замаскировавшей своих солдат под гранбретанцев. Мелиадус улыбался, высаживаясь на берег вместе с Фланой Микошевар и пешком направляясь к Дворцу Времени под охраной дюжины «стервятников» и «волков». Неожиданная атака удалась как нельзя лучше. Его солдаты оставались на нескольких открытых улицах, не входя в лабиринт коридоров, соединявших башни. Когда оттуда выскакивали солдаты Хуона, люди Мелиадуса уничтожали их одного за другим.

И теперь правительственную армию загнали в узкое горлышко, и солдаты Хуона могли отстреливаться всего лишь из нескольких окон. Окна не являлись привычной чертой архитектуры Лондры, потому что гранбретанцы не особенно любили свежий воздух и дневной свет. Те же окна, которые делали, обычно размещались так высоко, что не представляли интереса для снайперов. Даже орнитоптеры, не приспособленные для войны в таких городах, как Лондра, оказались незначительной угрозой, как и предвидел Мелиадус. Он был очень доволен, входя во Дворец Времени и направляясь к маленькой комнате Тарагорма.

— Брат! Наши планы осуществляются, и даже лучше, чем я ожидал.

— Да, — отвечал Тарагорм, кивнув Флане, на которой он тоже, как и Мелиадус, был женат короткое время. — Моим «хорькам» пока не пришлось делать ничего. Но, несомненно, они пригодятся, чтобы выкуривать тех, кто засел в переходах. Я хочу, чтобы они зашли противнику в тыл, как только мы должным образом возьмем в окружение несколько группировок.

Мелиадус одобрительно кивнул.

— Однако ты прислал записку с просьбой прийти. Что случилось?

— Уверен, я нашел способ вернуть твоих друзей из замка Брасс обратно на их исконное место, — пробормотал Тарагорм, совершенно довольный собой.

Мелиадус низко зарычал, и Флана не сразу поняла, что он таким образом выражает крайнюю степень восторга.

— Ах, Тарагорм! Наконец-то все зайцы мои!

Тарагорм засмеялся.

— Я не вполне уверен, что машина заработает, однако предчувствую, что это возможно, поскольку я взял за основу старинную формулу, которую обнаружил в той же книге, где упоминается кристаллическая машина из Сориандума. Не хочешь взглянуть?

— Еще бы! Скорее веди меня, брат, умоляю!

— Следуйте за мной.

Тарагорм провел Мелиадуса и Флану через два коридора, наполненные шумом часовых механизмов, и наконец они оказались перед низкой дверью, которую он отпер маленьким ключом.

— Нам сюда. — Он взял со стены факел и осветил подземелье, оказавшееся за дверью. — Вот она. Эта машина находится примерно на том же уровне, что и машина с кристаллом в замке Брасс. Ее голос разнесется по измерениям.

— Я ничего не слышу, — с некоторым разочарованием проговорил Мелиадус.

— Ты ничего не слышишь, потому что нечего слышать — в этом измерении. Но гарантирую, звук она производит будь здоров, только в ином пространстве и времени.

Мелиадус подошел к машине. Она походила на огромный медный каркас часов размером с человека. Маятник раскачивался, механизм работал, заставляя двигаться стрелки. На задней стенке висело нечто вроде гонга с молотком. Пока они наблюдали, стрелки показали полчаса, и молоток медленно поднялся, внезапно ударив по гонгу. Они видели, как вибрирует поверхность гонга, но не услышали даже намека на звук.

— Невероятно! — прошептал Мелиадус. — Но как это работает?

— Мне еще предстоит кое-что добавить, чтобы всё работало в нужном пространстве и времени, но с помощью Тоцера я смогу это сделать. Когда наступит полночь, наших друзей в замке Брасс ждет неприятный сюрприз.

Мелиадус счастливо выдохнул.

— Мой благородный брат! Ты станешь самым богатым и уважаемым человеком в империи!

Причудливая маска Тарагорма медленно склонилась, выказывая признательность Мелиадусу.

— Это всего лишь слова, — пробормотал он, — но я благодарю тебя, брат.

— Ты уверен, что всё сработает?

— Если нет, тогда я не стану самым богатым и уважаемым человеком в империи, — не без юмора отозвался Тарагорм. — На самом деле не сомневаюсь, ты проследишь, чтобы тогда меня наградили куда менее приятным способом.

Мелиадус всплеснул руками, обнимая зятя за плечи.

— Не говори так, брат! Не говори так!

Глава девятая

Хуон совещается с военачальниками

— Так-так, джентльмены. Какие-то волнения в обществе, как мы понимаем. — Золотой голос зазвучал из сморщенного горла, острые черные глазки смотрели на маски собравшихся в зале людей.

— Это предательство, благородный правитель, — сообщила маска богомола. Форма на ее обладателе была измята, шлем-маска закоптился от выстрелов огненного копья.

— Гражданская война, великий император, — подчеркнул другой военачальник.

— И это свершившийся факт, — пробормотал его сосед, почти про себя. — Мы были совершенно не готовы, блистательный властитель.

— Воистину так, господа. Мы виним в этом всех вас и себя тоже. Нас обманули.

Глаза медленно обвели всех собравшихся полководцев.

— Калан среди вас?

— Его нет, месир.

— А Тарагорм? — промурлыкал сладкий голос.

— Тарагорма нет, Повелитель Вселенной.

— Итак… кто-то, кажется, видел Мелиадуса на флагманском корабле…

— С графиней Фланой, великий император.

— Это логично. Да, нас очень сильно обманули. Но это неважно, ведь дворец, как мы понимаем, хорошо защищен?

— Только огромное войско могло бы прорваться сюда, Повелитель Вселенной, да и то с трудом.

— Но, возможно, у них есть это огромное войско? Если на их стороне Калан и Тарагорм, есть и другие. Мы готовы к осаде, капитан? — Хуон обращался к капитану гвардии Богомолов, и тот склонил голову.

— После соответствующих мер, блистательный король. Однако это беспрецедентный случай.

— Так и есть. Возможно, в таком беспрецедентном случае нам стоит вызвать подкрепление?

— С континента, — подсказал капитан. — Все верные бароны там: Адаз Промп, Бренал Фарну, Шенегар Тротт…

— Шенегара Тротта нет на континенте, — вежливо поправил король Хуон.

— …Джерек Нанкенсин, Майгель Хольст…

— Да, да, да, нам известны имена наших баронов. Но можем ли мы быть уверены в их верности?

— Я бы сказал «да», великий король-император, ведь это их солдаты погибли сегодня. Если бы они были в союзе с Мелиадусом, они бы передали своих солдат под его командование, верно?

— Твоя догадка, должно быть, справедлива. Очень хорошо, вызывайте лордов Гранбретани. Скажите, чтобы собирали все войска, какие возможно, чтобы побыстрее подавили это восстание. Передайте, что подобное положение неприемлемо для нас. Гонцов лучше отправлять с крыши дворца. Насколько нам известно, несколько орнитоптеров в нашем распоряжении еще осталось.

Где-то вдалеке приглушенно проревела огненная пушка, и тронный зал, кажется, слегка задрожал.

— В высшей степени неприемлемо, — вздохнул король-император. — Как далеко продвинулся Мелиадус за последний час?

— Захватил почти весь город, кроме дворца, блистательный монарх.

— Я всегда знал, что он лучший из моих полководцев.

Глава десятая

Почти полночь

Барон Мелиадус сидел в своих покоях, наблюдая, как горит город.

Особенно ему понравился спектакль с орнитоптерами, гибнущими в огне над крышей дворца. Ночное небо было ясное, звезды ярко сверкали. Стоял на редкость приятный вечер. Чтобы довести его до совершенства, он призвал четырех девушек-рабынь, некогда известных музыкантш у себя на родине, и они исполняли для него сочинения Лондена Джона, лучшего композитора Гранбретани.

Какофония взрывов, криков и клацанья металла казалась ушам Мелиадуса изысканной гармоний. Он потягивал вино, рассматривая карты, и подпевал музыке.

Послышался стук в дверь, и рабыня открыла. Вошел командир пехотинцев Мелиадуса, Врасла Бели, и отвесил поклон.

— Капитан Бели?

— Вынужден сообщить, сэр, что у нас осталось мало людей. Мы и с небольшой горсткой добились удивительных результатов, сэр, но мы не удержим позиции без подкрепления. Либо так, либо перегруппировка…

— Либо вовсе выйти из города и выбрать место, удобное для битвы. Так, капитан Бели?

— Именно, сэр.

Мелиадус потер маску.

— На континенте остались подразделения орденов Волка, Стервятника и даже Хорька. Может быть, если вызвать их…

— Но хватит ли времени, сэр?

— Что ж, мы должны сделать так, чтобы хватило, капитан.

— Слушаю, сэр.

— Предложите всем пленным надеть наши маски, — посоветовал Мелиадус. — Они же видят, что мы побеждаем, и могут присоединиться к нашему ордену.

Бели отсалютовал.

— Дворец короля Хуона исключительно хорошо защищен, сэр.

— И, я уверен, будет исключительно хорошо взят, капитан.

Музыка Джона звучала, пожар разгорался, и Мелиадус не сомневался, что всё идет прекрасно. Потребуется время, чтобы захватить дворец, но он был уверен, что тот будет захвачен, Хуон уничтожен, Флана займет его место, а он, Мелиадус, станет самым могущественным человеком на свете.

Он поглядел на настенные часы. Время близилось к одиннадцати. Он поднялся с места и хлопнул в ладоши, чтобы девушки перестали играть.

— Несите паланкин, — велел он. — Я отправляюсь во Дворец Времени.

Те же четыре девушки вернулись с паланкином, он забрался внутрь и раскинулся на подушках.

Когда они медленно двинулись по коридорам, Мелиадус всё еще слышал музыку огненных пушек и крики людей, вовлеченных в битву. По-видимому, победа еще далеко, ведь даже если он уничтожит короля Хуона, могут найтись бароны, которые не захотят признать Флану королевой-императрицей. Ему потребуется несколько месяцев, чтобы собрать силы, но будет неплохо, если он объединит всех, заставив обрушить всю ненависть на Камарг и замок Брасс.

— Побыстрее, — прикрикнул он на обнаженных девушек. — Пошевеливайтесь! Нельзя опаздывать!

Если машина Тарагорма сработает, он получит двойную выгоду: доберется до своих врагов и объединит нацию.

Мелиадус счастливо вздохнул. Всё складывалось просто отлично.

Часть третья

Надвигалась неизбежная развязка. Герои Камарга строили планы в замке Брасс, барон Мелиадус строил планы во Дворце Времени Тарагорма, король-император Хуон стоил планы в тронном зале — и всем этим планам было суждено повлиять друг на друга. И Рунный посох, стоявший в центре этой драмы, начал оказывать влияние на всех участников. Темная Империя теперь разделилась из-за ненависти барона Мелиадуса к Хоукмуну, которого он некогда собирался использовать как марионетку, но тому хватило сил, чтобы пойти против барона. Возможно, именно в тот момент — когда Мелиадус выбрал Хоукмуна, чтобы захватить замок Брасс, — Рунный посох сделал свой первый ход. Узел затянулся настолько туго, что некоторые нити могли вот-вот порваться от напряжения…

Полная история Рунного посоха

Глава первая

С боем часов

В воздухе висела прохлада. Хоукмун плотнее завернулся в тяжелый плащ и поднял голову, чтобы суровым взглядом окинуть товарищей. Все смотрели на стол. Огонь в камине почти угас, однако предметы на столе были прекрасно видны.

С краю лежал Красный Амулет, исходившее от него кроваво-красное свечение играло на лицах. В нем заключалась сила Хоукмуна, дарующая владельцу неуемную энергию. Рядом были кольца Майгана с кристаллами, способные переносить любого, кто их наденет, через измерения. Гарантия возвращения для них в свое пространство и время. Тут же находился убранный в ножны Меч Рассвета. В нем помещалась армия Хоукмуна. И последним, обернутый в кусок ткани, лежал Рунный посох, штандарт Хоукмуна и его надежда.

Граф Брасс кашлянул, прочищая горло.

— Даже при наличии всех этих могущественных реликвий сможем ли мы одолеть такую империю, как Гранбретань?

— Но мы еще и под защитой замка, — напомнил Оладан. — Благодаря этому мы сумеем по собственному желанию переместиться в иное измерение и обратно. С такими средствами мы сможем долго вести партизанскую войну, пока не истощим ресурсы врага.

Граф Брасс кивнул.

— Это, конечно, верно, но я все равно сомневаюсь.

— При всем уважении, мой господин, ты привык к классическим битвам, — напомнил ему Д’Аверк. Его бледное лицо оттенял кожаный ворот темного плаща. — И тебе было бы приятнее вступить в прямое противостояние, выстроить в ряды копейщиков, лучников, кавалерию, пехоту и всех остальных. Однако у нас нет армии, чтобы вести подобную войну. Мы вынуждены наносить удары из темноты, из-за спины, исподтишка, по крайней мере пока что.

— Ты совершенно прав, Д’Аверк, я понимаю, — вздохнул граф Брасс. Боженталь налил всем вина.

— Друзья, наверное, пора расходиться. Необходимо еще многое обсудить, и все должны выспаться.

Хоукмун подошел к дальнему концу стола, где были разложены карты местности. Потер черный камень во лбу.

— Да, нашу первую кампанию необходимо продумать как можно тщательнее. — Он изучал карту Камарга. — Есть вероятность, что на том месте, где стоял замок Брасс, оставили постоянный лагерь, может быть, на случай нашего возвращения.

— А тебе не кажется, что Мелиадус мог лишиться своего прежнего влияния? — спросил Д’Аверк. — Вроде бы Шенегар Тротт намекал на это.

— Если так, — согласился Хоукмун, — тогда лептоны Мелиадуса, вероятно, сейчас передислоцированы, поскольку при дворе Лондры ведется постоянный спор, представляем мы угрозу империи или же нет.

Боженталь хотел сказать что-то, но вместо того склонил голову набок, прислушиваясь. И теперь все они ощутили легкую дрожь, исходившую откуда-то снизу.

— Чертовски холодно, — проворчал граф Брасс и подошел к камину, чтобы подбросить еще одно полено. Взметнулись искры, полено мгновенно занялось, и по стенам заметались красные тени. Граф Брасс был в простой шерстяной одежде, и сейчас он, кажется, сожалел, что не оделся теплее. Он кинул взгляд на полку у дальней стены зала. На полке лежали копья, луки со стрелами, булавы и мечи, в том числе и его собственный широкий меч и медный доспех. Его загорелое лицо затуманилось.

Новая волна дрожи прошла по замку, и оружие, висевшее на стенах, зазвенело.

Хоукмун взглянул на Боженталя и заметил в глазах философа ту же невысказанную тревогу, которая одолевала и его.

— Наверное, небольшое землетрясение?

— Вероятно, — пробормотал Боженталь, явно сомневаясь. — Лично у меня такое ощущение, будто колеса какой-то гигантской машины приходят в движение.

И теперь они услышали звук, тягучую, далекую ноту, которая вибрировала в воздухе, словно отголосок гонга, но только так тихо, что едва слышалась. Они кинулись к дверям зала, и граф Брасс засомневался на мгновенье, прежде чем распахнуть их и выглянуть в ночь.

Небо было черное, но облака казались темно-синими, они клубились взволнованно, как будто небосвод вот-вот треснет.

Снова все ощутили вибрацию, на этот раз сопровождавшуюся звуком, похожим на голос огромного колокола или гонга. В ушах загудело.

— Мы как будто попали в часовую башню в момент, когда бьют куранты, — сказал Боженталь, и его взгляд был полон тревоги.

Лица у всех побелели, все испытывали напряжение. Хоукмун вернулся в зал, подошел к Мечу Рассвета, протягивая руку. Д’Аверк окликнул его:

— Что ты подозреваешь, Хоукмун? Это атака Темной Империи?

— Либо Темной Империи, либо чего-то сверхъестественного, — ответил Хоукмун.

Прозвучал третий удар, заполнив собой ночь, эхом разнесшись над болотами Камарга, над заливами и камышом. Фламинго, потревоженные звуком, начали перекликаться в темноте.

Четвертый удар был еще громче — звучное гуденье колокола судьбы.

Пятый. Граф Брас подошел к полке и взял свой меч.

Шестой. Д’Аверк заткнул уши руками, потому что звук с каждым ударом нарастал.

— Наверняка от такого у меня сделается мигрень, — томно пожаловался он.

По лестнице сбежала Иссельда в ночной рубашке.

— Что происходит, Дориан? Отец, что это за звуки? Похоже на бой часов. У меня сейчас барабанные перепонки лопнут…

Оладан поднял угрюмый взгляд.

— Сдается мне, это угроза нашей жизни, — произнес он. — Хотя я и сам не понимаю, откуда такая мысль…

Прозвучал седьмой удар, с потолка упала штукатурка, и сам замок содрогнулся до основания.

— Лучше закрыть двери, — сказал граф Брасс, когда эхо удара затихло настолько, что его голос стал слышен. Все медленно вошли внутрь, Хоукмун помог графу Брассу закрыть двери и заложить их тяжелым железным засовом.

Звук восьмого удара заполнил зал, заставив всех зажать уши. Огромный щит, висевший на стене с незапамятных времен, с грохотом сорвался, упал на плитки пола, со звоном покатился и затих, только врезавшись в стол.

Слуги в панике вбегали в большой зал.

Девятый удар — и треснули окна, посыпались осколки. На этот раз Хоукмуну показалось, что он попал на корабль, врезавшийся в подводный риф, потому что весь замок встряхнуло и все вокруг пошатнулись. Когда Иссельда начала падать, Хоукмун успел подхватить ее, зацепившись за колонну, чтобы самому устоять на ногах. От этого звука его затошнило, взгляд затуманился.

С десятым ударом гигантский гонг завибрировал, и показалось, что содрогается весь мир, словно сама вселенная переполнилась этим звуком, означающим конец всего.

Боженталь упал и растянулся на плитах пола, лишившись сознания. Оладан крутился на месте, зажимая ладонями уши. Потом грохнулся на пол. Хоукмун с мрачным лицом прижимал к себе Иссельду, просто не в состоянии ослабить хватку. Ему было очень плохо, в голове гудело. Граф Брасс с Д’Аверком пытались добраться до стола, они цеплялись за него, пока звучало эхо удара. Эхо затихло. Хоукмун услышал, как его зовет Д’Аверк:

— Хоукмун, посмотри!

Поддерживая Иссельду, Хоукмун кое-как добрел до стола и уставился на кольца Майгана. Он ахнул. Все до единого кристаллы рассыпались в крошку.

— Вот и конец нашей партизанской войне, — сипло проговорил Д’Аверк. — А может, и всем остальным нашим планам…

Зазвучал одиннадцатый удар. Он был глубже и громче предыдущих, весь замок содрогнулся, и все попадали с ног. Хоукмун закричал от боли, потому что звук заполнил голову целиком и, кажется, достиг мозга, но за этим гулом он не услышал собственного крика. Всё вокруг сотрясалось, и он покатился по полу, сдаваясь на милость той силы, которая расшатывала замок.

Когда вибрации утихли, он на четвереньках пополз к Иссельде, отчаянно стремясь добраться до нее. От боли слезы сами текли по лицу, и, судя по теплу, которым внезапно наполнились уши, из ушей текла кровь. Он словно в тумане увидел, как граф Брасс силится подняться, цепляясь за стол. Уши графа были залиты красным, в тон его волосам.

— Мы уничтожены, — услышал Хоукмун голос старика. — Уничтожены каким-то трусливым врагом, который даже не показывается на глаза! Уничтожены силой, против которой бесполезны наши мечи!

Хоукмун упорно полз к Иссельде, которая распростерлась на полу.

И вот зазвучал двенадцатый удар, громче и страшнее всех прежних. Казалось, камни замковых стен трескаются. Деревянный стол расщепило надвое, и он с грохотом рухнул. Плитки пола разламывались и даже разлетались вдребезги. Замок швыряло, словно пробку в шторм, Хоукмун ревел от боли, из глаз вместо слез текла теперь кровь, а вены в теле, казалось, сейчас лопнут.

А затем низкая нота сменилась чем-то иным — пронзительным высоким криком, и краски начали захлестывать зал. Сначала накатила волна фиолетового, затем пурпурного, после черного. Миллион крошечных колокольчиков словно названивали в унисон, и на этот раз было возможно определить источник звука — он шел откуда-то снизу, из подвала.

Хоукмун сделал слабую попытку подняться, а затем упал на плитки пола лицом вниз. Звук понемногу затихал, краски начали бледнеть, звон колокольчиков внезапно оборвался.

И наступила тишина.

Глава вторая

Черные болота

— Кристалл разбит…

Хоукмун помотал головой и заморгал.

— А?

— Кристалл уничтожен. — Д’Аверк стоял на коленях рядом с ним, пытаясь поднять его на ноги.

— Где Иссельда? — спросил Хоукмун. — Что с ней?

— Да то же, что и с тобой. Мы отнесли ее в постель. Кристалл уничтожен.

Хоукмун соскреб с век и ушей кровавую корку.

— Ты имеешь в виду кольца Майгана?

— Д’Аверк, объясни ему всё по порядку, — произнес Боженталь. — Расскажи ему, что машина, которую подарил призрачный народ, сломана.

— Сломана? — Хоукмун рывком поднялся на ноги. — Это и был тот последний звук битого стекла, который я слышал?

— Именно так. — Рядом стоял граф Брасс, опираясь на стол и утирая лицо. — Вибрации разбили все кристаллы.

— Значит… — Хоукмун вопросительно посмотрел на графа Брасса, и тот кивнул.

— Да, мы вернулись в свое измерение.

— Но на нас не напали?

— Кажется, пока нет.

Хоукмун сделал глубокий вдох и медленно двинулся к дверям большого зала. Болезненно морщась, он отодвинул железный засов и дернул двери.

До сих пор стояла ночь. Звезды на небе были те же, но клубящиеся синие облака исчезли, и над землей стояла жуткая тишина, а в воздухе ощущался странный запах. Но фламинго не перекликались, и даже ветер не шелестел камышами.

Хоукмун медленно и задумчиво закрыл двери.

— Где же легионы? — спросил Д’Аверк. — Они вполне могли бы нас караулить, хотя бы один!

Хоукмун нахмурился.

— Надо дождаться утра и тогда уже искать ответы на загадки. Может, они где-то там, хотят застать нас врасплох.

— А вам не кажется, что этот звук был приветом от Темной Империи? — спросил Оладан.

— Никаких сомнений, — отозвался граф Брасс. — И им всё удалось. Они вернули нас в наше измерение. — Он принюхался. — Хотел бы я понять, что это за запах такой.

Д’Аверк пытался разобрать вещи, оказавшиеся под обломками стола.

— Чудо, что мы выжили, — сказал он.

— Да, — согласился Хоукмун. — Похоже, этот звук оказался более губительным для неодушевленных предметов, чем для нас.

— Двое самых старых слуг погибли, — негромко сказал граф Брасс. — Наверное, сердце не выдержало. Их уже хоронят, на тот случай, если утром будет уже не до того. Во внутреннем дворе.

— А что с замком? — спросил Оладан.

Граф Брасс пожал плечами.

— Трудно сказать. Я спускался в подвалы. Кристаллическая машина полностью разбита, некоторые камни в кладке треснули. Однако это старый крепкий замок. Кажется, он не слишком пострадал. Если не считать стекол в окнах, разумеется. Вообще ничего стеклянного не осталось. Но в остальном… — Он пожал плечами так, словно его обожаемый замок ничего для него не значил. — …в остальном мы остались такими же сильными, как и прежде.

— Понадеемся, что это так, — пробурчал Д’Аверк. Он взял Меч Рассвета за ножны, а Красный Амулет — за цепочку. Протянул всё Хоукмуну. — Ты бы лучше надел это, потому что уже скоро это тебе явно понадобится.

Хоукмун надел амулет на шею, пристегнул ножны к перевязи. А потом остановился и поднял завернутый в ткань Рунный посох.

— Кажется, он так и не принес нам удачу, на которую я так надеялся, — произнес он со вздохом.

Рассвет наконец наступил. Он подкрался медленно, серый и холодный, горизонт побелел, словно старый труп, а облака приобрели оттенок кости.

Пятеро героев наблюдали, как восходит солнце. Они стояли перед воротами замка Брасс на холме, держа руки на эфесах мечей, и крепче взялись за них, увидев картину внизу.

Перед ними лежал Камарг, который они оставили, но Камарг, разрушенный войной. Тот запах, который они ощущали с ночи, был запахом пролитой крови и выгоревшей земли. Повсюду, куда хватало глаз, высились обугленные руины. Болота и заливы высушило пламя огненных пушек. Фламинго, лошадей и быков либо уничтожили, либо они сбежали. Сторожевые башни, оберегавшие границы земель, сровняли с землей. Казалось, целый мир превратился в океан серого пепла.

— Ничего не осталось, — едва слышно проговорил граф Брасс. — Всё пропало: мой возлюбленный Камарг, мой народ, мои животные. Ведь я был их избранным лордом-хранителем, и я не выполнил возложенных на меня обязанностей. И теперь мне не осталось ничего, кроме мести. Вот только бы мне добраться до ворот Лондры и увидеть, что город взят. Тогда я умру спокойно. Но не раньше.

Глава третья

Преступление Темной Империи

Пока Хоукмун с Оладаном добрались до границ Камарга, они с головы до ног покрылись золой, набивавшейся в ноздри и раздражающей горло. Их лошади тоже были в этом месиве, и глаза у них покраснели, как и у людей.

Теперь море пепла начало постепенно сменяться островками желтой травы, однако по-прежнему нигде не было никаких легионов Темной Империи.

Рассеянный солнечный свет прорвался сквозь завесу облаков, Хоукмун остановил лошадь и сверился с картой. Он указал прямо на восток.

— Деревня Берлин должна быть там. Давай подъедем осторожно, посмотрим, стоят ли там по-прежнему гранбретанские войска.

Наконец деревня появилась, и стоило Хоукмуну бросить на нее взгляд, как он пустил коня в галоп. Оладан прокричал ему вслед:

— Что случилось, герцог Дориан? В чем дело?

Хоукмун не ответил, потому что, когда они немного приблизились, стало видно, что половина домов лежит в руинах, а улицы завалены мертвыми телами. Однако никаких признаков войск Темной Империи.

Многие дома закоптились в пламени огненных копий, многие жители также пали от них. Время от времени попадались тела гранбретанцев, в доспехах, с масками, обращенными к небесам.

— Здесь были одни только «волки», судя по доспехам, — пробормотал Хоукмун. — Люди Мелиадуса. Кажется, они напали на деревню, но деревенские оказали сопротивление. Смотри, вон валяется солдат, пронзенный серпом, а тот получил лопатой по шее…

— Может, деревня восстала против них, — предположил Оладан, — и «волки» подавили восстание.

— В таком случае почему они покинули деревню? — спросил Хоукмун. — У них же здесь стоял гарнизон.

Они ехали между телами погибших. В воздухе висела невыносимая вонь разложения. Было очевидно, что битва отгремела здесь совсем недавно. Хоукмун замечал разграбленные лавки, тела коров, лошадей и даже собак.

— В живых не оставили никого. И никакой провизии. Они как будто отступали, спасаясь от более сильной армии!

— Кто же может быть сильнее Темной Империи? — с содроганием спросил Оладан. — Неужели нас ждет встреча с новым врагом, друг Хоукмун?

— Надеюсь, что нет. Однако увиденное вызывает недоумение.

— И омерзение, — добавил Оладан.

На улицах были не только мертвые мужчины, но и дети, а каждую женщину, молодую или старую, явно изнасиловали перед смертью — почти всем перерезали горло, потому что солдаты Гранбретани больше всего любят резать своих жертв, насилуя их.

Хоукмун вздохнул.

— Такая картина остается после Темной Империи, куда бы она ни пришла.

Он поднял голову, прислушался, потому что холодный ветер донес до него какой-то звук.

— Крик! Наверное, кто-то еще жив!

Он развернул лошадь и двинулся на звук, пока не оказался на боковой улице. В одном доме была распахнута дверь, и в проеме, наполовину выпав наружу, лежала девушка. Крик сделался громче. Хоукмун спешился и подошел к дому. Да, это кричала она. Он быстро опустился перед ней на колени, взял ее на руки.

Она была почти нагая, тело прикрывали лишь обрывки материи. На шее багровел рубец, словно кто-то пытался перерезать ей горло тупым кинжалом. Ей могло быть лет пятнадцать; спутанные светлые волосы и блестящие голубые глаза. Всё тело казалось сплошным черно-синим кровоподтеком. Она застонала, когда Хоукмун поднял ее.

Хоукмун осторожно уложил девушку и подошел к лошади, вернулся с флягой вина. Он поднес флягу к ее губам, она сделал глоток, захлебнулась, глаза тут же широко раскрылись от испуга.

— Не бойся, — мягко произнес Хоукмун. — Я враг Темной Империи.

— А ты живой?

Хоукмун насмешливо улыбнулся.

— Ага, живой. Я Дориан Хоукмун, герцог Кёльнский.

— Хоукмун фон Кёльн? Но мы считали, что ты погиб или исчез навсегда…

— Но я вернулся, и за вашу деревню до́лжно отомстить, клянусь, я сделаю это. Что здесь произошло?

— Я не могу сказать наверняка, мой господин, знаю только, что звери Темной Империи хотели уничтожить всех. — Она вдруг подняла на него глаза. — Мои отец и мать, моя сестра…

Хоукмун заглянул в дом и содрогнулся.

— Мертвы, — коротко ответил он, лишь сдержанно констатировав факт. Тела были чудовищно изуродованы. Он подхватил на руки рыдающую девушку и усадил на своего коня. — Я отвезу тебя в замок Брасс, — сказал он.

Глава четвертая

Новые шлемы

Она лежала на самой мягкой кровати в замке Брасс, за ней ухаживал Боженталь, ее утешали Иссельда и Хоукмун, сидевшие у ее кровати. Но она умирала. Она умирала не столько от ранений, сколько от горя. Она хотела умереть. Они уважали ее желание.

— Несколько месяцев, — невнятно говорила она, — солдаты-Болки стояли в деревне. Они забирали всё, и мы голодали. До нас доходили слухи, что они часть большой армии, которую оставили в Камарге, хотя мы никак не могли понять, что они караулят там на болотах.

— Они, скорее всего, дожидались нашего возвращения, — пояснил Хоукмун.

— Очень может быть, — серьезно ответила она.

Она продолжала:

— А вчера в деревню прилетел орнитоптер, и пилот сразу пошел к командиру гарнизона. Нам стало известно, что солдат отзывают в Лондру, и мы так обрадовались. А через час солдаты напали на деревню, убивая, насилуя, мародерствуя. Они получили приказ не оставлять в живых никого, чтобы, когда они вернутся, некому было оказать им сопротивление и чтобы никто, зайдя в деревню, не нашел там ни крошки еды. Спустя еще час с нами покончили.

— Значит, они собираются вернуться, — задумчиво проговорил Хоукмун. — Но почему же они ушли…

— Может быть, какое-то вторжение? — предположил Боженталь, промакивая девушке лоб.

— Я и сам так подумал, но как-то не сходится, — вздохнул Хоукмун. — Это полная загадка, и пугающая, потому что мы почти ничего не знаем.

В дверь постучали, и вошел Д’Аверк.

— Хоукмун, к нам прибыл старый друг.

— Старый друг? Кто же?

— Оркнеец, Орланд Фанк.

Хоукмун встал.

— Может быть, он просветит нас.

Когда он подходил к двери, Боженталь негромко произнес:

— Девушка умерла, герцог Кёльнский.

— Она знает, что за нее отомстят, — ответил Хоукмун без всякого выражения и вышел, направляясь к лестнице в зал.

— Да, друг, я согласен, в воздухе что-то носится, — говорил Орланд Фанк графу Брассу, стоя рядом с ним у камина. Завидев Хоукмуна, он помахал ему. — Как поживаешь, герцог Дориан?

— Учитывая обстоятельства, неплохо. Тебе известно, почему ушли легионы, мастер Фанк?

— Я как раз рассказывал доброму графу Брассу, что понятия не имею.

— А я-то думал, что тебе известно всё на свете, мастер Фанк.

Фанк смущенно усмехнулся, стянул с себя шапку и утер ею лицо.

— Мне еще нужно время, чтобы собрать информацию, у меня не было ни минуты свободной с того дня, когда вы покинули Днарк. Я привез подарки для всех героев замка Брасс.

— Как ты добр.

— Подарки, как ты понимаешь, не от меня, а от… от Рунного посоха, наверное. Отдам чуть позже. Можно подумать, что в них нет особой пользы — но, с другой стороны, трудно сказать, что полезно, а что нет, когда имеешь дело с Темной Империей.

Хоукмун обернулся к Д’Аверку.

— Что ты разузнал за свою вылазку?

— Да то же, что и ты, — ответил Д’Аверк. — Опустошенные деревни, все жители вырезаны в одночасье. Признаки поспешного отхода армии. Полагаю, что в больших городах остались гарнизоны, но оснащены они кое-как, в основном артиллерия, конницы нет вообще.

— Похоже на какое-то безумие, — пробурчал граф Брасс.

— Если они сошли с ума, то нам стоит воспользоваться моментом и обеспечить себе преимущество, — сказал Хоукмун, угрюмо усмехаясь.

— Прекрасные слова, герцог Дориан, — Фанк похлопал Хоукмуна по плечу своей обветренной, загорелой ладонью. — Как бы мне доставить сюда подарки?

— Бери всё, что нужно, мастер Фанк.

— Тогда дайте мне пару слуг в помощь, потому что всего подарков шесть и они довольно тяжелые. Я привез их на двух лошадях.

Спустя пару минут вошли слуги, каждый держал в обеих руках по большому свертку. Фанк появился следом, неся оставшиеся два. Он положил их на пол у ног хозяев.

— Открывайте, господа.

Хоукмун наклонился и откинул материю на одном из свертков. Он заморгал, когда по глазам полоснул яркий свет, и увидел идеально четкое отражение собственного лица. Он удивился, сорвал ткань и с оторопью уставился на предмет перед собой. Все остальные заговорили хором, тоже выражая изумление.

В свертках оказались шлемы, которые закрывали всю голову целиком и держались на плечах. Металл, из которого их изготовили, оказался незнаком всем присутствующим, но отполирован лучше любого зеркала, какое когда-либо доводилось видеть Хоукмуну. Если не считать прорезей для глаз, шлемы были совершенно гладкие, лишенные каких-либо украшений, и каждый, кто смотрел на шлем, видел свое точное отражение. На затылочной части крепился скромно украшенный гребень из такого же металла. Хоукмун понял, как подобная амуниция может пригодиться в бою, ведь врага смутит его собственное отражение, у него возникнет ощущение, что он сражается с самим собой!

Хоукмун громко рассмеялся.

— Да, тот, кто их изобрел, настоящий гений! Лучшие шлемы, какие мне доводилось видеть.

— Примерьте их, — посоветовал Фанк, улыбаясь. — Вы поймете, как идеально они подогнаны. Это ответ Рунного посоха на звериные маски Темной Империи.

— Как же мы узнаем, какой из них чей? — спросил граф Брасс.

— Вы сразу поймете, — заверил Фанк. — Твой тот, что у тебя в руках. У него гребень цвета меди.

Граф Брасс улыбнулся, поднял шлем и водрузил на плечи. Хоукмун посмотрел на него и увидел собственное лицо с тусклым черным камнем в центре лба, которое взирало на него в ответ с веселым изумлением. Хоукмун надел свой шлем. Тот был украшен золотым гребнем. Он снова взглянул на графа Брасса, и сначала ему показалось, что в шлеме графа нет никакого отражения, но потом Хоукмун понял, что отражений бесконечное множество.

Остальные тоже принялись примерять шлемы. У Д’Аверка был голубой гребень, у Оладана — алый. Все смеялись от восторга.

— Чудесный подарок, мастер Фанк, — сказал Хоукмун, снимая шлем. — Великолепный подарок. Но для кого остальные два шлема?

Фанк загадочно улыбнулся.

— А, да-да, они предназначены для тех, кто захочет их надеть.

— Для тебя?

— Не для меня, нет, должен признаться, я отношусь к доспехам с некоторым презрением. Они очень плохо гнутся, и мне трудно в них размахивать боевым топором. — Он ткнул большим пальцем себе за спину, на топор, болтавшийся там на веревке.

— Тогда для кого же оставшиеся два шлема? — повторил граф Брасс, снимая свой.

— Узнаете в свое время, — пообещал Фанк. — И тогда всё станет очевидно. Как поживают люди в замке Брасс?

— Ты имеешь в виду деревню на холме? — уточнил Хоукмун. — Несколько человек погибли при последних ударах гонга, который перенес нас в наше измерение. Несколько домов разрушено, но в общем и целом всё неплохо. Оставшаяся кавалерия Камарга готова к бою.

— Это около пяти сотен человек, — уточнил Д’Аверк. — Наша армия.

— Ясно, — сказал Фанк, покосившись на француза. — Ясно. Что ж, мне пора отправляться по своим делам.

— И что же это за дела, мастер Фанк? — спросил Оладан.

Фанк немного помолчал.

— У нас на Оркнеях, друг мой, не принято спрашивать других об их делах, — с упреком пояснил он.

— Спасибо тебе за дары, — с поклоном произнес Оладан, — и прошу прощения за свое любопытство.

— Извинения приняты, — сказал Фанк.

— Прежде чем ты уйдешь, мастер Фанк, благодарю тебя от имени всех нас за чудесные подарки, — обратился к нему граф Брасс. — Позволь напоследок задать еще один вопрос?

— По моему мнению, вы задаете слишком много вопросов, — заметил Фанк. — С другой стороны, это мы на Оркнеях слишком немногословны. Спрашивай, друг, я постараюсь ответить, если это не личный вопрос.

— Тебе известно, как разбилась машина с кристаллом? — спросил граф Брасс. — Почему она погибла?

— Я полагаю, что этот лорд Тарагорм, мастер Дворца Времени в Лондре, нашел какое-то средство, чтобы уничтожить машину, как только узнал, где именно она находится. В его распоряжении старинные тексты, где можно почерпнуть подобные сведения. Он, несомненно, построил часы, звон которых проходит через измерения, и их силы и громкости хватило, чтобы разбить кристалл. Насколько я понимаю, то было единственное средство, которым располагали враги народа из Сориандума, подарившего вам машину.

— Так это Темная Империя вернула нас обратно, — проговорил Хоукмун. — Но если так, почему они не ждали здесь нашего возвращения?

— Наверное, внутренние проблемы, — предположил Орланд Фанк. — Мы еще узнаем. Прощайте, друзья. У меня предчувствие, что мы встретимся уже очень скоро.

Глава пятая

Пять героев и одна героиня

Когда ворота за Фанком закрылись, Боженталь спустился в зал, и на его благодушном лице читалось непривычное выражение. Он шагал негнущимися ногами, и глаза были устремлены куда-то вдаль.

— Что случилось, Боженталь, — с тревогой спросил граф Брасс, подходя к старинному другу и беря его под руку. — Ты чем-то взволнован. Боженталь покачал головой.

— Не взволнован — я принял решение. Я пришел к нему. Уже много лет я не держу в руках ничего тяжелее пера, не занимаюсь ничем более суровым, чем вопросы философии. Но теперь я выйду против Лондры с оружием в руках. Я поеду с вами, когда вы отправитесь на бой с Темной Империей.

— Но, Боженталь, — начал Хоукмун, — ты ведь не воин. Ты утешаешь нас, поддерживаешь своей добротой и мудростью. Это придает нам сил, и это так же важно, как и поддержка в бою.

— Да, только на этот раз бой будет последним: победа или поражение, — напомнил ему Боженталь. — Если вы не вернетесь, вам не понадобится моя мудрость, а если вернетесь, вам вряд ли пригодятся мои советы, ведь вы будете теми, кто сломал хребет Темной Империи. Поэтому я тоже возьмусь за клинок. Я знаю, что один из подаренных шлемов мой. Вон тот, с черным гребнем.

Хоукмун отступил в сторону, когда Боженталь подошел к шлему и поднял его. Медленно опустил себе на плечи. Шлем подошел идеально. Они видели в отражении то, что видел сейчас сам Боженталь: собственные лица, на которых читались восхищение и грусть.

Д’Аверк первый шагнул к нему с распростертыми объятиями.

— Отлично, Боженталь. Я буду счастлив в кои-то веки скакать в одном строю с человеком утонченного ума!

Хоукмун хмурился.

— Решено. Если ты сам хочешь, Боженталь, мы будем только рады. Интересно, для кого же предназначен оставшийся шлем?

— Для меня.

Голос был тихий, но твердый. Хоукмун медленно развернулся и взглянул на жену.

— Нет, он не для тебя, Иссельда.

— Откуда ты знаешь?

— Ну…

— Сам посмотри, вот шлем с белым гребнем. Разве он не меньше остальных? По размеру мальчику… или женщине.

— Верно, — неохотно признал Хоукмун.

— Разве я не дочь графа Брасса?

— Дочь.

— Разве я держусь в седле хуже остальных?

— Не хуже.

— Разве я не участвовала в бычьих боях с другими девушками, выигрывая призы? Разве стражи Камарга не учили меня драться топором, мечом и огненным копьем? Отец?

— Верно, она владеет боевыми искусствами, — сдержанно подтвердил граф Брасс. — Но это далеко не всё, что требуется от воина…

— Разве я не сильная?

— Да, сильная — для женщины, — отвечал правитель Камарга. — Нежная и крепкая, словно шелк, кажется, так сказал один местный поэт. — Он насмешливо покосился на Боженталя, и тот залился румянцем.

— Что ж, значит, мне недостает выносливости? — спросила Иссельда с вызовом, и глаза ее искрились весельем.

— Нет, выносливости тебе не занимать, — сказал Хоукмун.

Храбрость? Может быть, мне недостает храбрости?

— Нет никого храбрее тебя, девочка моя, — признал граф Брасс.

— В таком случае чего же мне не хватает как воину?

Хоукмун пожал плечами.

— У тебя есть всё, Иссельда, кроме того, что ты женщина и…

— И женщины не сражаются. Они просто сидят у очага и оплакивают своих павших сородичей, так?

— Или встречают их, вернувшихся с победой…

— Или встречают их, вернувшихся с победой. Нет, у меня не хватит терпения, чтобы ждать. Чего ради мне сидеть в замке? Кто здесь меня защитит?

— Мы оставим стражников.

— Несколько стражников, люди, которые пригодились бы на поле боя. Вы и сами прекрасно знаете, что вам нужны все солдаты, все до единого.

— Да, это правда, — признал Хоукмун. — Но есть и еще один момент, Иссельда. Ты не забыла, что носишь нашего ребенка?

— Я не забыла. Я ношу нашего ребенка. И я пойду с ним в бой, потому что, если мы потерпим поражение, ему нечего будет наследовать, кроме страданий, а если мы победим, тогда он ощутит восторг победы раньше, чем придет в этот мир. Но если нас убьют, мы погибнем все вместе. Я не желаю быть вдовой Хоукмуна и воспитывать сироту. Дориан, оставшись одна в замке Брасс, я не буду в безопасности, и я поеду с вами.

Она подошла к шлему с белым гребнем и взяла его. Она надела его на голову и торжествующе взмахнула руками.

— Видите, он идеально подходит. Он явно сделан для меня. Мы едем все вместе, вшестером, и мы поведем на битву с Темной Империей весь Камарг, мы, пять героев и — я так на это надеюсь — одна героиня!

— Так тому и быть, — сказал Хоукмун, подходя, чтобы обнять жену. — Так тому и быть.

Глава шестая

Новый союзник

Отряды «волков» и «стервятников» с боями вырвались с континента и уже входили в Лондру. Еще в Лондру вернулись «мухи», «крысы», «козлы», «гончие» и прочие кровожадные твари Гранбретани. Мелиадус Кройденский наблюдал за их возвращением с высокой башни, где устроил командный пункт. Он видел, как его войска с боями занимают все ворота. Один отряд привел его в недоумение, и он пригляделся внимательнее. То было довольно большое формирование под черно-белым полосатым знаменем, очевидно нейтральным. Знаменосец подскакал теперь ближе, и полотнище удалось рассмотреть.

Мелиадус нахмурился.

Это было знамя Адаза Промпа, Великого коннетабля ордена Гончей. Неужели нейтральный флаг означает, что он так и не решил, на чьей он стороне? Или же он замыслил какой-то сложный план? Мелиадус задумчиво потирал губы. Если бы Адаз Промп сражался за него, он начал бы наступление на дворец. Мелиадус протянул руку к своему шлему и погладил металл.

Последние несколько дней бои за Лондру шли, не приводя ни к каким результатам, и Мелиадус призадумался, главным образом потому, что не знал, получилось ли у Тарагорма вернуть замок Брасс в это измерение. Его недавно столь радужное настроение, вызванное первыми победами в столице, сменилось нервозностью, проистекавшей из неуверенности.

Дверь открылась. Мелиадус автоматически потянулся к шлему, надел его, прежде чем обернуться.

— А, это ты, Флана. Чего ты хочешь?

— Тарагорм пришел.

— Тарагорм, неужели? Он принес мне добрые вести?

За спиной у Фланы, на которой красовалась маска цапли, замаячили часы Тарагорма.

— Я-то надеялся, что добрые вести у тебя, брат, — ехидно произнес Тарагорм. — Ведь надо признать, что за последние дни мы почти ничего не добились.

— Подкрепление уже близко, — нетерпеливо произнес Мелиадус, указывая рукой в латной перчатке на окно. — «Волки» и «стервятники» на подходе, и даже «хорьки» уже рядом.

— Да, но и подкрепление Хуона тоже тут, и, кажется, их больше, чем нас.

— У Калана скоро будет готово новое оружие, — произнес Мелиадус, защищаясь. — Благодаря ему мы получим преимущество.

— Если оно заработает, — насмешливо сказал Тарагорм. — Я уже задаюсь вопросом, не совершил ли ошибку, присоединившись к тебе. Ты был слишком импульсивен…

— Брат! Нам нельзя ссориться, иначе нам конец. Сейчас не время для размолвок!

— Да уж. Если Хуон победит, мы все обречены.

— Хуон не победит.

— Нам требуется миллион человек, чтобы атаковать дворец и добиться успеха.

— У нас будет миллион. Если нам удастся хотя бы немного продвинуться вперед, остальные перейдут на нашу сторону.

Тарагорм пропустил заявление мимо ушей, вместо этого обернувшись к Флане.

— Какая жалость, Флана. Ты была бы такой красивой королевой…

— Она еще будет королевой, — гневно произнес Мелиадус, с трудом сдерживаясь, чтобы не ударить Тарагорма. — Твой пессимизм приведет к предательству, Тарагорм!

— И ты уничтожишь меня за предательство, брат? Со всеми моими знаниями? Только мне известны все тайны Времени.

Мелиадус пожал плечами.

— Конечно, я не стану тебя уничтожать. Давай прекратим спор и вместо этого сосредоточимся на захвате дворца.

Флане наскучила их перепалка, и она вышла из комнаты.

— Я должен увидеть Калана, — сказал Мелиадус. — Его работы застопорились, потому что ему пришлось спешно собирать оборудование и переезжать на новое место. Пошли, Тарагорм, навестим его вместе.

Они вызвали свои паланкины, уселись, и рабы потащили их по тускло освещенным коридорам башни, затем вниз, по извилистым переходам, в комнаты, которые Калан приспособил под свои лаборатории. Дверь открылась, и оттуда вырвался жаркий, дурно пахнущий воздух. Мелиадус ощутил вонь даже сквозь маску. Он кашлянул, выбираясь из паланкина, и вошел в комнату, где худосочный, обнаженный до пояса Калан в шлеме-маске надзирал за своими работниками в змеиных шлемах.

Калан встретил их раздраженно.

— Чего вам надо? У меня нет времени на болтовню!

— Мы хотели узнать, есть ли успехи, барон, — прокричал Мелиадус, перекрывая громкое бульканье.

— Надеюсь, что есть. Оборудование примитивное донельзя. Но оружие почти готово.

Тарагорм поглядел на переплетение трубок и проводков, которые испускали весь этот шум, жар и вонь.

— Вот это и есть оружие?

— Оно будет, будет.

— Что оно будет делать?

— Дайте мне людей, чтобы поднять всё это на крышу, и через несколько часов увидите.

Мелиадус кивнул.

— Очень хорошо. Ты ведь понимаешь, что зависит от твоего успеха или поражения, Калан?

— Да, это я понимаю. Я уже начинаю проклинать себя за то, что присоединился к твоему заговору, Мелиадус, но теперь я с тобой, и мне остается только продолжать. Пожалуйста, уйдите пока, я пришлю гонца, когда оружие будет готово.

Мелиадус с Тарагормом вернулись в коридор, и их паланкины двинулись в обратный путь.

— Надеюсь, Калан не лишился ума, — холодно проговорил Тарагорм. — Иначе его изобретение убьет нас.

— Или не убьет вовсе никого, — угрюмо отозвался Мелиадус.

— И кто теперь пессимист, брат?

Вернувшись в свои покои, Мелиадус обнаружил, что у него сидит гость. Толстяк, одетый в пестрый, крикливый доспех и ярко раскрашенный шлем, изображающий голову оскаленной гончей.

— Барон Адаз Промп, — сообщила Флана Микошевар, выходя из смежной комнаты. — Он прибыл вскоре после твоего ухода, Мелиадус.

— Барон, — произнес Мелиадус, отвешивая официальный поклон. — Какая честь для меня.

Из-под шлема Адаза Промпа зазвучал елейный голос:

— Что в итоге, Мелиадус? Какие цели ты преследуешь?

— Окончательный итог — завоевание всего мира. Цели — возвести на престол Гранбретани более разумного монарха. Такого, который будет с уважением воспринимать советы опытных воинов, таких как мы.

— Твои советы, ты хочешь сказать! — хмыкнул Промп. — Что ж, вынужден признать, что я считал безумным тебя, а не Хуона. Вспомнить хотя бы твое неистовое желание мстить Хоукмуну и всему замку Брасс. Я подозревал, что тобой движет лишь твоя похотливость и кровожадность.

— Но больше ты так не думаешь?

— Мне плевать. Я начинаю приходить к убеждению, что камаргцы действительно крайне опасны для Гранбретани и их необходимо истребить раньше, чем мы займемся иными делами.

— Почему же ты переменил свое мнение, Адаз? — Мелиадус с живостью подался к нему. — Почему? У тебя появились какие-то доказательства, о которых мне неизвестно?

— Скорее, некоторые подозрения, — медленно и бесстрастно проговорил Адаз Промп. — Там намек, сям слушок.

— Что за намеки?

— В северных морях, когда мы по приказу императора возвращались из Скандии, мы натолкнулись на один корабль. А слухи доходят из Франции. Ничего больше.

— Что с кораблем? Что это был за корабль?

— Такой же, как те, что стоят сейчас на реке, только гораздо больше, с таким же хитроумным устройством на корме и без парусов. Корабль находился не в лучшем состоянии, лежал в дрейфе, на борту оказалось всего два человека, оба ранены. Они умерли раньше, чем мы смогли перенести их на свое судно.

— Корабль Шенегара Тротта. Из Амареха.

— Точно, именно так они и сказали.

— Но при чем здесь Хоукмун?

— Да похоже, они столкнулись с Хоукмуном в Амарехе. Кажется, и ранения они получили от Хоукмуна в каком-то жестоком бою в городе под названием Днарк. Если верить тем солдатам — а они все-таки бредили, — сражение велось чуть ли не за сам Рунный посох.

— И Хоукмун там победил.

— Именно так. Наших там было две тысячи, по их словам — по словам людей Тротта то есть, — а противников, считая Хоукмуна, всего четверо.

— И Хоукмун победил!

— Да, ему помогали какие-то сверхъестественные воины, если верить бормотанью того солдата, который успел поведать нам эту историю. Это похоже на правду, приправленную изрядной долей фантазии, но совершенно точно, что Хоукмун одержал победу над превосходящими силами и собственноручно уничтожил Шенегара Тротта. И еще в его распоряжении, судя по всему, имеются некие научные разработки, о которых мы мало что знаем. Это подтверждает и тот способ, каким они сумели сбежать от нас в прошлый раз. И вот тут появляется второй слух, которым поделился один из твоих собственных «волков», пока мы маршировали в Лондру.

— И что же это за слух?

— Он слышал, что замок Брасс вернулся на место, что Хоукмун и все остальные заняли город на севере Камарга, перебив всех наших людей, стоявших там гарнизоном. В подобные слухи трудно поверить. Откуда бы Хоукмуну взять целую армию, да еще в такой короткий срок?

— Подобные слухи обычны во время войны, — задумчиво протянул Мелиадус, — но всё возможно. Значит, теперь ты считаешь Хоукмуна более опасным, чем Хуон?

— Это только предположение, но, как мне кажется, весьма здравое. Мною сейчас движут иные соображения, Мелиадус. Мне кажется, чем быстрее мы покончим с нашей внутренней борьбой, тем лучше, потому что если у Хоукмуна действительно армия — может быть, нанятая в Амарехе, — то нам желательно поскорее избавиться от нее. Я на твоей стороне, Мелиадус, и, начиная с завтрашнего дня, смогу предоставить тебе в помощь полмиллиона «гончих».

— А сейчас у тебя достаточно солдат, чтобы вместе с моими занять дворец?

— Наверное, если артиллерия прикроет.

— Тогда вперед.

Мелиадус пожал руку Промпа.

— Эх, барон Адаз, уверен, что уже завтра мы победим!

— Вопрос, сколько нас уцелеет, чтобы увидеть эту победу, — сказал Промп. — Дворец обойдется нам в несколько тысяч жизней, может быть, даже в несколько сотен тысяч!

— Но он того стоит, барон. Уж поверь мне.

Мелиадус воспрянул духом, представив себе будущую победу над Хуоном, но больше всего его радовала вероятность восстановить свою власть над Хоукмуном, в особенности если Калан, как он обещал, действительно найдет способ оживить Черный Камень.

Глава седьмая

Битва за дворец Хуона

Мелиадус наблюдал, как на крышу его штаб-квартиры затаскивают хитроумное устройство. Они стояли высоко над улицами города и совсем близко к императорскому дворцу, где бушевало сражение. Промп пока еще не привел своих «гончих», но сейчас тоже дожидался на крыше, чтобы увидеть в действии машину Калана, прежде чем идти на таран дворцовых ворот. Казалось, гигантское строение может выдержать любую атаку, оно выглядело так, будто способно даже пережить конец света. Оно возносилось, одна величественная башня за другой, к самым небесам. Охраняемый по углам четырьмя светящимися удивительным золотистым светом башнями, украшенный гротескными барельефами, изображавшими военные победы Гранбретани, сверкающий миллионами красок, защищенный гигантскими воротами из стали в тридцать футов, дворец насмешливо взирал сверху вниз на сражавшиеся отряды.

Даже Мелиадус на мгновенье усомнился, глядя на дворец, но затем сосредоточил всё внимание на орудии Калана. Из массы проводов и трубок высовывалась огромная воронка, похожая на раструб чудовищной фанфары, она была направлена на дворцовые стены, которые защищали солдаты, в основном из орденов Богомола, Свиньи и Мухи. За пределами города отряды из других орденов готовились нанести удар с тыла по войскам Мелиадуса, и он понимал, что время поджимает — если он не прорвется через дворцовые ворота, подкрепление противника зайдет ему с флангов.

— Всё готово, — сказал Калан.

— Тогда запускай, — проворчал Мелиадус. — Убери тех, кто охраняет ворота.

Калан кивнул, и его работники-Змеи принялись нацеливать орудие. Калан шагнул вперед и взялся за огромную рукоятку. Он поднял голову в маске к грозовым небесам, словно вознося молитву, а потом нажал на рукоятку.

Машина задрожала. От нее повалил пар. Она ворчала, подергивалась, ревела, и вот из раструба появился гигантский пульсирующий пузырь зеленого цвета, пышущий сильным жаром. Пузырь вылетел из сопла орудия и медленно поплыл в сторону стены.

Мелиадус, словно зачарованный, наблюдал за его полетом, глядел, как он достигает стены и опускается на два десятка солдат. Он с удовлетворением услышал вопли людей, когда горячая зеленая субстанция начала поджаривать их, в итоге превратив в прах. Потом зеленый шар покатился вдоль стены, поглощая людей, пока внезапно не взорвался, окатив стену с обеих сторон смертоносными потоками зеленой жижи.

— Он лопнул. Он не работает! — в гневе завопил Мелиадус.

— Терпение, Мелиадус, — прикрикнул на него Калан. Его люди подкорректировали прицел на несколько градусов. — Смотри!

Он снова нажал на рукоять, машина снова затряслась и зашипела, медленно выдувая из раструба новый пузырь. Пузырь поплыл к стене, поглотив еще одну группу солдат, но не остановился. Этот пузырь катился дальше первого, пока на стене почти не осталось солдат, и только тогда лопнул.

— Теперь направим их через стену, — хихикнул Калан, снова берясь за рукоять машины. На этот раз он не стал выжидать. Как только один пузырь вылетел из раструба, он тут же выдул следующий, за ним следующий, и вот над стеной уже парило два десятка пузырей, перелетая во двор. Калан трудился как бешеный, совершенно увлекшись, и машина содрогалась, шипела и выплевывала пузыри, пыхая нестерпимым жаром.

— Эта кислота разъест что угодно! — в экстазе выкрикнул Калан. — Что угодно! — Он на мгновенье остановился и махнул куда-то рукой. — Смотрите, что творится со стенами!

И точно, зловещая субстанция проедала себе путь через стену. Огромные куски украшенной барельефами каменной кладки падали, вынуждая солдат отступать. Жижа растворяла камень, как кипящее масло растворяет лед, оставляя в обороне зияющие бреши.

— Но как же прорвутся наши войска? — недоумевал Мелиадус. — Этой жиже ведь все равно, кого уничтожать!

— Не бойся, — хихикнул Калан. — Действие длится всего несколько минут. — И он снова нажал на рукоять, выпуская в стену очередной пыхающий жаром зеленый пузырь. Пока он трудился, целый фрагмент стены рядом с воротами рассыпался в прах, и, когда облако пыли осело, Мелиадус увидел, что теперь можно идти в наступление. Он был в восторге.

Машина Калана вдруг жалобно всхлипнула, и Калан принялся настраивать импровизированные рычаги, метался от одной части машины к другой, торопливо отдавая приказы работникам.

На крышу вышел Тарагорм, отсалютовал Мелиадусу.

— Похоже, я недооценивал Калана. — Он подошел к ученому из ордена Змеи. — Мои поздравления, Калан.

Калан размахивал руками и взвизгивал от восторга.

— Ты видел, Тарагорм? Ты видел? Не хочешь сам попробовать? Всего-то и надо, что нажать на рукоять!

Тарагорм взялся за рукоять обеими руками, маска-часы развернулась, чтобы видеть стену, через брешь в которой теперь можно было рассмотреть войска Хуона, которые отступали к дворцу, спасаясь от нескольких смертоносных шаров. Но в следующий момент из дворца внезапно громыхнула огненная пушка. Наконец-то люди Хуона сумели выставить на позиции артиллерию прямо внутри дворца. Несколько огненных сгустков пронеслись над головами собравшихся на крыше, остальные попали в стену внизу, не причинив вреда. Калан радостно похихикивал.

— Эти орудия бесполезны против моего. Целься в них, Тарагорм. Кати пузырь вон туда! — Он ткнул пальцем в окна, из которых торчали дула пушек.

Тарагорм, кажется, всерьез увлекся машиной, так же как и Калан; и Мелиадус смотрел, как двое ученых возятся с ней, словно мальчишки с новой игрушкой. Он теперь пришел в благостное расположение духа. Совершенно очевидно, что оружие Калана поможет ему одержать победу в этом бою. Настало время позвать Адаза Промпа и возглавить его войска.

Он спустился по ступеням внутрь башни и приказал подавать паланкин. Усевшись, он удобно откинулся на подушки, уже уверенный в блистательной победе.

Затем сверху послышался мощный взрыв, сотрясший башню до основания. Мелиадус выскочил из паланкина и кинулся обратно на лестницу. Он был уже рядом с выходом, когда отшатнулся от волны жара и увидел Калана в перекрученной, погнутой маске, тот на ощупь пробирался через облака пара.

— Назад! — прокричал Калан. — Машина взорвалась. Я был рядом с лестницей, потому и уцелел. Вся башня залита моей кислотой. Прочь, или нас обоих пожрет эта субстанция!

— Тарагорм! — вскричал Мелиадус. — Что с Тарагормом?

— От него ничего не осталось, — отвечал Калан. — Быстрее, надо как можно скорее убраться из башни. Торопись, Мелиадус!

— Тарагорм погиб? Сразу, как только исполнил данное мне обещание? — Мелиадус заторопился вниз вслед за Каланом. — Я знал наверняка, что с ним будут проблемы после победы над Хуоном! И я уже думал, как их разрешить. Но вот моя проблема сама разрешилась! Мой бедный брат!

Мелиадус ревел от хохота, сбегая по ступенькам.

Глава восьмая

Флана наблюдает за битвой

Сидя в собственной безопасной башне, Флана Микошевар наблюдала, как отряды солдат текут в пролом дворцовой стены, как башня, в которой недавно помещался штаб Мелиадуса, кренится набок, оседает и падает, засыпая обломками часть города под ней.

На миг ей показалось, что Мелиадус погиб во время падения башни, но сейчас она видела его знамя, трепещущее во главе идущих в бой солдат. Еще она узрела рядом с ним знамя Адаза Промпа и поняла, что Волк и Гончая, вечные соперники, объединили силы против короля Хуона.

Она вздохнула. Шум битвы нарастал, его уже невозможно было заглушить. Огненная пушка напрасно пыталась уничтожить ряды солдат, плюя огнем во двор, — бойцы неудержимо рвались к огромным дворцовым воротам, в которых зеленые пузыри проели дыры. Артиллерия оказалась бессильна. Пушки предназначались для того, чтобы выдерживать долгую осаду, и теперь их не успевали вовремя перенацеливать. Несколько огненных копий полыхнули в разбитых воротах, но крупные орудия молчали.

Грохот битвы, кажется, начал затихать, смотреть тоже было уже не на что, и Флана снова задумалась о Д’Аверке: приедет ли он? Новости, привезенные Адазом Промпом, возродили в ней надежду: ведь если Хоукмун жив, тогда и Д’Аверк, наверное, тоже?

Вот только увидит ли она Д’Аверка? Вдруг он погибнет в какой-нибудь никчемной, тщетной попытке превзойти мощь Гранбретани? Даже если он и не погибнет в бою, он обречен вести жизнь бунтовщика, которого разыскивает правительство, ведь никто не в силах воевать против Темной Империи и победить. Флана предполагала, что Хоукмун, Д’Аверк и все остальные, скорее всего, погибнут на каком-нибудь далеком поле боя. Они могут добраться до побережья, прежде чем их уничтожат, но до нее им точно не дойти, потому что их будет разделять целое море, и на Серебряный Мост повстанцев из Камарга, без сомненья, не пропустят.

Флана подумывала о том, чтобы лишить себя жизни, но в данный момент это казалось бессмысленным. Когда всякая надежда будет потеряна, тогда она убьет себя, но не раньше. Если она станет королевой, у нее появится какое-то влияние. Остается призрачный шанс, что Мелиадус простит Д’Аверка, ведь он ненавидит его не так сильно, хотя француз и считается предателем.

Она услышала, как внизу набирает силу боевой клич, и снова взглянула на дворец. Мелиадус и Адаз Промп ворвались в крепость Хуона. Кажется, победа уже не за горами.

Глава девятая

Смерть короля Хуона

Барон Мелиадус во весь опор гнал черного жеребца по гулким коридорам дворца короля Хуона. Он много раз бывал здесь, всегда испытывая унижение или изображая смирение. Но теперь его оскалившийся волк был горд собой, боевой клич сам рвался из горла Мелиадуса, когда он прорывался через ряды гвардейцев-Богомолов, которые некогда заставляли его бояться. Он рубил их огромным черным мечом, когда-то сослужившим добрую службу королю Хуону. Он вздергивал на дыбы коня, топтавшего десятки завоеванных земель, крушил шлемы, изображавшие головы насекомых, ломал длинные шеи.

Мелиадус хохотал. Мелиадус ревел. Мелиадус галопировал к тронному залу, где засели последние защитники дворца. Он увидел их в дальнем конце коридора, они пытались выкатить огненную пушку. За его спиной скакала на конях дюжина его «волков», и он не стал мешкать, он сразу ринулся к пушке, пока не опомнился ее опешивший расчет[3]. Шесть голов мигом слетели с плеч, несколько секунд — и все артиллеристы были мертвы. Огненные плевки копий проносились мимо волчьего шлема, но Мелиадус даже не обращал внимания. Глаза его жеребца покраснели, налитые боевой яростью, и он бесстрашно несся на врагов.

Мелиадус теснил гвардию Богомолов, рубя их в капусту. Они умирали в уверенности, что их сразила какая-то сверхъестественная сила.

Но это была всего лишь энергия, боевой угар, это он гнал Мелиадуса Кройденского через массивные ворота в тронный зал, где в смятении топталось несколько уцелевших гвардейцев. Остальных отправили на защиту ворот. И сейчас, когда гвардейцы-Богомолы с опаской выступили вперед, выставив перед собой копья, Мелиадус взревел от хохота, прорвался сквозь них раньше, чем они успели шевельнуться, и галопом помчался к Тронной Сфере, перед которой раньше падал на колени.

Темный шар замерцал, и постепенно проявился сморщенный силуэт бессмертного короля-императора. Маленький зародыш, скрюченный, словно уродливая рыбешка, метался взад и вперед по небольшому сосуду, от которого и зависело бессмертие. Он был слаб. Он был беспомощен. Он никогда не верил, что ему потребуется защита от возможного предательства. Ему и в голову не приходило, несмотря на две тысячи лет жизненного опыта, что появится в Гранбертани полководец, который восстанет против законного правителя.

— Мелиадус… — В золотом голосе слышался страх. — Мелиадус, ты обезумел. Послушай, с тобой говорит твой король-император. Приказываю тебе оставить дворец, отозвать свои войска, принести мне клятву верности, Мелиадус!

Черные глаза, некогда такие насмешливые, теперь были полны животного страха. Цепкий язык вибрировал, словно у змеи, хилые, бесполезные ручки и ножки трепетали.

— Мелиадус!

Сотрясаясь от торжествующего хохота, Мелиадус занес над головой свой широкий меч и полоснул по Тронной Сфере. Когда клинок разбил шар, всё его тело содрогнулось от удара. Последовал взрыв чего-то белого, разнесся воющий крик, осколки с шумом посыпались на пол, и жидкость выплеснулась на Мелиадуса.

Он усиленно моргал, ожидая увидеть на полу крошечную скрюченную фигурку мертвого короля-императора. Он не увидел ничего, кроме сгустка черноты.

Его смех оборвался, сменившись криком ужаса:

— Клянусь зубом Хуона! Я ОСЛЕП!

Глава десятая

Первая вылазка героев

— Форт отлично горит, — сказал Оладан, разворачиваясь в седле, чтобы в последний раз взглянуть на гарнизон. Еще недавно там стоял отряд пехотинцев из ордена Крысы, но теперь в жилась: жители городка распяли его на возвышении, где он казнил этим же способом столько мужчин, женщин и детей.

Теперь шесть зеркальных шлемов были обращены к горизонту: Хоукмун, Иссельда, граф Брасс, Д’Аверк, Оладан и Боженталь удалялись от городка во главе войска из пятисот камаргцев, вооруженных огненными копьями.

Их первая со времени возвращения в Камарг вылазка завершилась безоговорочной победой. Застав противника врасплох, они перебили целый гарнизон меньше чем за полчаса.

Ощущая ликование, но не испытывая при этом усталости, Хоукмун вел своих товарищей в следующий город, где, как они слышали, остались гранбретанцы, которых предстояло уничтожить.

Но, заметив несущегося к ним галопом всадника, он придержал коня, узнав Орланда Фанка, за спиной которого болтался неизменный боевой топор.

— Приветствую вас, друзья! У меня для вас новость, она всё объясняет. Твари грызутся друг с другом. В Гранбретани гражданская война. Сама Лондра превратилась в главное поле боя между войсками барона Мелиадуса и короля Хуона. Уже погибли тысячи солдат.

— Так вот почему их осталось здесь так мало, — проговорил Хоукмун, снимая зеркальный шлем и утирая лоб шелковым платком. В последние месяцы он редко носил доспех и до сих пор не привык к тому дискомфорту, который он вызывает. — Всех их отозвали защищать короля Хуона.

— Или же сражаться за Мелиадуса. Тебе не кажется, что это нам на руку?

— Конечно, — вмешался граф Брасс, и в его зычном голосе угадывалось несвойственное ему волнение, — это ведь значит, что они уничтожают друг друга, увеличивая наши шансы на победу. Пока они дерутся, мы можем свободно проехать по Серебряному Мосту — пересечем его и окажемся в шаге от берегов самой Гранбретани! Удача на нашей стороне, мастер Фанк.

— Удача, или судьба, или рок, — подхватил Фанк, — называй как угодно.

— Тогда не лучше ли нам сразу отправиться к морю? — спросила Иссельда.

— Да, — согласился Хоукмун. — И побыстрее, чтобы воспользоваться их замешательством.

— Очень разумно, — кивнул Фанк. — И, поскольку себя я считаю тоже разумным, я еду с вами.

— Добро пожаловать в наши ряды, мастер Фанк!

Глава одиннадцатая

Вести со всех концов

Мелиадус, стеная, лежал на носилках, Калан склонился над ним с инструментами в руках, что-то делая с его невидящими глазами. В голосе барона слышалась боль, смешанная с яростью.

— Что это такое, Калан? — стенал он. — Почему я ослеп?

— Просто свет, вспыхнувший при взрыве сферы, ослепил тебя, — пояснил Калан. — Твое зрение само восстановится через день или два.

— Через день или два! Мне надо видеть сейчас. Я должен объединить свои силы. Мне требуется удостовериться, что против меня не затевается какого-нибудь заговора. Я обязан убедить остальных баронов принести клятву верности Флане уже сегодня, а потом выяснить, что замышляет Хоукмун. Мои планы, мои планы, теперь все они под угрозой!

— Большинство баронов решило поддержать тебя, — успокоил его Калан. — Они вряд ли могут что-либо возразить. Только Джерек Нанкенсин со своими «мухами» представляет серьезную угрозу, и Бренал Фарну тоже на его стороне, однако у Фарну буквально не осталось ордена. Почти все его «крысы» погибли в первом же бою. Адаз Промп прямо сейчас выгоняет уцелевших «крыс» и «мух» из города.

— Не осталось «крыс», — повторил Мелиадус, вдруг призадумавшись. — А сколько всего народу погибло, как думаешь, Калан?

— Примерно половина армии Гранбретани.

— Половина? Я положил половину наших бойцов? Половину нашей силы?

— Но разве это не стоило той победы, которую ты одержал? Невидящий взгляд Мелиадуса уперся в потолок.

— Да… наверное, стоило.

Он сел на носилках.

— Но я обязан оправдать гибель всех павших, Калан. Я ведь сделал это ради будущего Гранбретани, чтобы избавить мир от Хоукмуна и опасности, исходящей от замка Брасс. Я должен победить, Калан, иначе не будет мне прощения за то, что я ослабил армию Темной Империи!

— На этот счет не опасайся, — ответил Калан, слабо улыбаясь, — я как раз работаю над новой машиной.

— Новое оружие?

— Старое, просто будет работать по-новому.

— И что же это?

Калан усмехнулся.

— Машина Черного Камня, барон Мелиадус. Уже скоро Хоукмун ощутит силу Черного Камня, когда тот начнет пожирать его разум.

Медленная, довольная улыбка растянула губы Мелиадуса.

— Ого, Калан, наконец-то!

Калан уложил Мелиадуса на носилки. Принялся втирать в глаза барона какую-то мазь.

— Теперь отдыхай, пусть тебе приснится сладкая месть, старина. Мы вместе отпразднуем победу.

Вдруг Калан поднял голову. В маленькую комнату вошел гонец.

— Что там? Какие вести?

Гонец тяжело дышал.

— Я прибыл с континента, ваше благородие. У меня новости о Хоукмуне и его отряде.

— Что там с ними? — Мелиадус снова сел на носилках, мазь потекла по лицу, но сейчас его не волновало даже то, что низший по званию видит его без маски. — Что с Хоукмуном?

— Они движутся к Серебряному Мосту, мой господин.

— Собираются вторгнуться в Гранбретань? — недоверчиво переспросил Мелиадус. — И сколько же у него человек? Велика ли его армия?

— Пять сотен всадников, мой господин.

И тут барон Мелиадус захохотал.

Глава двенадцатая

Новая королева

Калан завел Мелиадуса на возвышение, где теперь вместо мрачного шара стоял трон. На троне восседала Флана Микошевар в украшенной драгоценными камнями маске цапли, в короне и в роскошном платье, подчеркивавшем ее новый статус. И перед Фланой Микошевар стояли на коленях все верные ей благородные лорды.

— Узрите, — проговорил Мелиадус, и его голос, зычный и полный гордости, разнесся по необъятному залу, — вашу новую королеву. С королевой Фланой вы обретете величие — величие, о котором даже не мечтали. С королевой Фланой наступит новая цветущая эра, эра хохочущего безумия и ревущего восторга, того восторга, который мы высоко ценим в Гранбретани. Мир станет нашей игрушкой!

Церемония продолжалась, и каждый лорд принес клятву верности королеве Флане. Когда наконец-то это закончилось, барон Мелиадус снова заговорил:

— Где Адаз Промп, командующий армиями Гранбретани?

Промп взял слово:

— Я здесь, мой господин, и я благодарю тебя за оказанную честь. — Первый раз Мелиадус назвал вслух награду, полученную Промпом, — звание командира над командирами, за исключением самого Мелиадуса.

— Доложи нам, как обстоят дела с повстанцами, Адаз Промп.

— Осталось совсем мало, мой господин. Солдаты ордена Мухи, которых мы не перебили, рассредоточились, но их Великий коннетабль, Джерек Нанкенсин, убит. Я лично уничтожил его. Бренал Фарну и некоторые уцелевшие «крысы» забились по норам где-то в Сассексе, и скоро их выкурят оттуда. Остальные объединились, принеся клятву верности королеве Флане.

— Весьма удовлетворительно, Адаз Промп, я доволен. А что там со смехотворным воинством Хоукмуна? Оно всё еще движется на нас?

— Так говорят наши разведчики, патрулирующие на орнитоптерах. Скоро Хоукмун ступит на Серебряный Мост.

Мелиадус хмыкнул.

— Пусть себе ступает. Пусть пройдет хотя бы половину, и потом мы сотрем его в порошок. Калан, как продвигается работа над машиной?

— Она почти готова, мой господин.

— Прекрасно. Теперь нам предстоит отправиться в До-Вер, чтобы встретить Хоукмуна и его друзей. Собирайтесь, мои капитаны, выступаем.

Калан свел Мелиадуса с помоста и проводил через зал к огромным воротам, ворота теперь охраняли не гвардейцы-Богомолы, а «волки» и «стервятники». Мелиадус сожалел, что покидает их, не успев насладиться своей победой в полной мере.

Когда двери за ним закрылись, Флана окаменела на троне, задумавшись о Д’Аверке. Она пыталась поговорить о нем с Мелиадусом, но тот не стал слушать. Не убьют ли француза? — гадала Флана.

Еще она думала о случившемся с нею. Она одна из всех благородных господ Гранбретани, кроме разве что Шенегара Тротта, читала многочисленные старинные тексты, среди которых попадались легенды и сомнительные истории о годах, предшествовавших Трагическому Тысячелетию. И она понимала (как бы дальше ни сложилась ее судьба и судьба Мелиадуса), что она только что сидела перед двором, вступившим в последнюю фазу упадка. Захватнические войны, междоусобицы — всё это признаки гибели нации, и хотя смерть империи может наступить и через двести лет, и через пятьсот, и даже через тысячу, Флана знала твердо: Темная Империя обречена.

Она лишь молилась, чтобы на ее место пришло что-нибудь лучше.

Глава тринадцатая

Что ты видишь?

Мелиадус придержал за поводья лошадь своего герольда.

— Не покидай меня, мой мальчик. Будешь пересказывать мне всё, что ты видишь, чтобы я мог правильно спланировать битву

— Да, мой господин, я всё расскажу.

— Прекрасно. Все войска собрались?

— Все, мой господин. Они ждут вашего сигнала.

— А презренный Хоукмун уже появился?

— По Серебряному Мосту скачут всадники. Они врежутся прямо в наши ряды, если только не развернутся и не сбегут.

Мелиадус фыркнул.

— Они не сбегут, не Хоукмун и не сейчас. Ты уже можешь их рассмотреть?

— Я вижу серебряную вспышку, похоже на сигнал гелиографа, нет, вспышек несколько: одна, две, три, четыре, пять, шесть. Что-то сверкает на солнце. Шесть серебряных зеркал. Не понимаю — что бы это могло быть?

— Солнце играет на отшлифованных копьях?

— Вряд ли, мой господин.

— Ладно, скоро узнаем.

— Да, мой господин.

— Что теперь?

— Теперь я вижу во главе кавалерии шесть всадников, мой господин. Каждый всадник сверкает серебром. О, мой господин, это же блестят их шлемы!

— Значит, так хорошо они отполированы?

— Это закрытые шлемы. Они полностью скрывают голову. Я… я не могу на них даже взглянуть, так ярко они сверкают.

— Странно. Но все равно шлемы, несомненно, быстро разобьет наше оружие. Ты передал командирам, что Хоукмуна требуется взять живьем, а всех остальных можно просто перебить?

— Передал, мой господин.

— Хорошо.

— И еще я передал другие ваши слова: если Хоукмун вдруг начнет хвататься за голову и поведет себя странно, надо немедленно доложить вам.

— Великолепно. — Мелиадус хмыкнул. — Великолепно. Я отомщу наконец, так или иначе.

— Они почти добрались до конца моста, мой господин. Они увидели нас, однако не остановились.

— В таком случае подавай сигнал к атаке, — сказал Мелиадус. — Труби в свой горн, герольд.

— Слушаюсь, мой господин.

— Они пошли в наступление, герольд?

— Пошли, мой господин.

— А что теперь? Армии уже сошлись?

— Они вступили в бой, мой господин.

— И что происходит?

— Я… я не могу сказать наверняка, мой господин, не понимаю, что происходит с этими сверкающими шлемами… теперь всё заливает какой-то странный красный свет, похоже, в армии Хоукмуна больше народу, чем показалось сначала. Пехота, кавалерия. Клянусь зубом Хуона! Прошу прощения, мой господин, клянусь грудью Фланы! Никогда в жизни не видел я таких странных воинов!

— Как они выглядят?

— Варвары, примитивные дикари, но какие свирепые! Они врезаются в наши ряды, словно нож в масло!

— Что?! Не может этого быть! У нас пять тысяч войска, а у них пять сотен. Все разведчики называли одно и то же число.

— Их больше пяти сотен, мой господин. Гораздо больше.

— Неужели все наши лазутчики солгали? Или мы все разом сошли с ума? Эти варвары, должно быть, приехали с Хоукмуном из Амареха. Что теперь? Что там происходит? Наши солдаты уже наступают?

— Нет, мой господин.

— Что же тогда они делают?

— Они бегут, мой господин.

— Отступают? Невозможно!

— Кажется, они очень быстро отступают, мой господин. Те, кто уцелел.

— О чем ты говоришь? Сколько же осталось от пяти тысяч?

— Я бы сказал, что около пяти сотен пехоты, мой господин, а от конницы не больше сотни.

— Передай пилоту моего орнитоптера, чтобы заводил свою машину, герольд.

— Слушаюсь, мой господин.

— Пилот готов лететь, герольд?

— Да, мой господин.

— А что с Хоукмуном и его шайкой? Что там делают люди в серебряных шлемах?

— Они преследуют тех, кто еще остался от нашего войска, мой господин.

— Меня каким-то образом обманули, герольд.

— Как вам угодно, мой господин. Очень много погибших. А теперь эти варвары уничтожают пехотинцев. Только кавалеристам удается спастись.

— Не могу поверить. Будь проклята моя слепота! У меня такое чувство, будто я сплю!

— Я отведу вас к орнитоптеру, мой господин.

— Спасибо, герольд. Пилот, возвращаемся в Лондру. Побыстрее. Я должен обдумать новую тактику!

Когда орнитоптер, хлопая крыльями, поднялся в блеклое голубое небо, Мелиадус почувствовал, как серебристый свет полоснул по глазам, он заморгал, поглядел вниз. И зрение вернулось к нему. Он увидел шесть сверкающих шлемов, о которых рассказывал ему герольд, он увидел истребленные легионы, которые, как он считал, сотрут войско Хоукмуна с лица земли, он увидел, как отдельные уцелевшие кавалеристы спасаются бегством. И он услышал далекий смех и узнал голос, принадлежавший его заклятому врагу.

Он потряс кулаком.

— Хоукмун! Хоукмун!

Блеснуло серебро, когда один шлем развернулся к небесам.

— Плевать на твои фокусы, Хоукмун, к ночи тебя не станет! Я знаю. Я знаю!

Он еще раз посмотрел вниз и увидел, как Хоукмун хохочет. Поискал взглядом тех варваров, которые уничтожили его солдат. Варвары исчезли.

То был кошмар, подумал он. Или же герольд в сговоре с Хоукмуном? Или же варвары Хоукмуна невидимы для него?

Мелиадус потер лицо. Может быть, слепота, только что отступившая, ушла не бесследно? Или же варвары остались на другой стороне поля?

Но нет, там тоже не было никаких варваров.

— Быстрее, пилот, — прокричал он, перекрывая хлопанье металлических крыльев. — Поторопись, надо вернуться в Лондру как можно скорее!

У Мелиадуса закралась мысль, что победить Хоукмуна будет не настолько легко, как он рассчитывал. Но затем он вспомнил о Калане и его машине Черного Камня и улыбнулся.

Глава четырнадцатая

Сила возвращается

Слегка ошеломленные победой, ради которой они потеряли всего двенадцать человек убитыми и в борьбе за которую двадцать получили легкие ранения, шестеро сняли зеркальные шлемы, глядя вслед удиравшим конникам.

— Они никак не ожидали встретить Легион Рассвета! — улыбнулся граф Брасс. — Они были не готовы, испугались и с трудом могли сопротивляться. Но в следующий раз, когда мы доберемся до Лондры, они будут уже подготовлены.

— Да, — согласился Хоукмун, — и Мелиадус в следующий раз выставит гораздо больше солдат. — Он тронул Красный Амулет на шее и поглядел на Иссельду, которая тряхнула золотистыми волосами.

— Ты храбро сражался, мой господин, — сказала она. — Ты бился, как целая сотня воинов.

— Это потому, что амулет дает мне силу пятидесяти человек, а твоя любовь добавляет силу еще пятидесяти, — улыбнулся он.

Иссельда радостно рассмеялась.

— Ты не льстил мне так, даже когда ухаживал.

— Наверное, это потому, что я влюблен в тебя еще сильнее, чем раньше, — отозвался он.

Д’Аверк кашлянул.

— Нам лучше поставить лагерь в паре миль отсюда, подальше от такого количества мертвецов.

— Я займусь ранеными, — сказал Боженталь, направляя коня к тому месту, где остановились кавалеристы Камарга: они спешились и теперь обсуждали недавнюю битву.

— Ребята, вы молодцы! — крикнул им граф Брасс. — Прямо как в старые добрые времена, а? Когда мы сражались в Европе. А теперь сражаемся, чтобы спасти Европу!

Хоукмун хотел заговорить, но в следующий миг испустил пронзительный крик. Шлем выпал из его руки, он обхватил ладонями виски, глаза закатились от боли и ужаса. Хоукмун пошатнулся и упал бы, если бы его не поддержал Оладан.

— Что с тобой, герцог Дориан? — с тревогой спросил Оладан.

— Почему ты кричал, любимый? — Иссельда проворно спешилась, чтобы помочь Оладану поддержать Хоукмуна.

Сквозь стиснутые зубы, едва шевеля побелевшими губами, Хоукмун выдавил несколько слов:

— Камень… Черный Камень… он снова пожирает мой мозг! Сила вернулась!

Он покачнулся и упал им на руки, конечности у него бессильно повисли, лицо ужасно побелело. И когда он отнял ладони от лица, они увидели, что он говорит истинную правду. Черный Камень вернулся к жизни. Он снова зловеще поблескивал.

— Оладан! Он умер? — в панике вскричала Иссельда.

Горец покачал головой.

— Нет, он жив. Но я не знаю, надолго ли. Боженталь! Сэр Боженталь! Скорее сюда!

Боженталь торопливо подошел, подхватил Хоукмуна. Уже не в первый раз он видел герцога Кёльнского таким. Он покачал головой.

— Я могу приготовить лекарство, которое поможет на время, однако же у меня нет необходимых ингредиентов, оставшихся в замке.

Преисполненные страха, Иссельда, Оладан и присоединившиеся к ним граф Брасс и Д’Аверк наблюдали, как работает Боженталь. Наконец Хоукмун зашевелился, открыл глаза.

— Камень, — проговорил он. — Мне приснилось, что он снова вгрызается мне в мозг…

— Так и случится, если мы в ближайшее время не найдем способ помешать ему, — пробормотал Боженталь. — Сейчас сила отступила на время, но мы не знаем, когда она вернется и как больно ударит.

Хоукмун поднялся на ноги. Он был бледен и стоял с трудом.

— В таком случае нам надо поторопиться, идем на Лондру, пока есть время. Если еще есть время.

— Да, если еще есть время.

Глава пятнадцатая

Ворота Лондры

Войска стояли перед воротами Лондры, когда шесть всадников во главе своей кавалерии поднялись на гребень холма.

Хоукмун, еле живой от боли, держался за Красный Амулет. Только это помогало ему оставаться в сознании, помогало подавлять силы Черного Камня. А где-то в городе Калан управлял машиной, вливавшей жизнь в Камень. Чтобы добраться до Калана, требовалось взять город, преодолев сопротивление огромной армии с Мелиадусом во главе, которая дожидалась их.

Хоукмун не колебался. Он понимал, что не может позволить себе колебаний, ведь дорога каждая секунда его жизни. Он поднял Меч Рассвета и подал сигнал к наступлению.

Кавалерия Камарга переваливала через вершину холма, спускаясь навстречу войску, многократно превосходящему ее размерами.

Огненные копья полыхнули со стороны гранбретанцев, камаргцы ответили таким же огнем. Хоукмун верно рассчитал момент и вскинул руку с мечом к небесам.

— Легион Рассвета! Призываю Легион Рассвета! — а в следующую секунду он застонал от боли, затопившей голову, когда жар Черного Камня растекся по лбу.

Иссельда, скакавшая рядом с ним, прокричала:

— Как ты, любимый?

Но он не смог ответить.

А потом они оказались в гуще сражения. Глаза Хоукмуна едва могли видеть от боли, он с трудом различал врагов, не сразу понял, успели ли явиться из небытия воины Легиона Рассвета. Но они были здесь, их алые ауры подсвечивали небосвод. Хоукмун ощутил, как его наполняет сила Красного Амулета, подавляя власть Черного Камня, и его собственные силы понемногу увеличиваются. Однако надолго ли?

Он теперь был зажат между обезумевшими от страха лошадьми, сражаясь с их всадниками в шлемах стервятников, вооруженными булавами на длинных черенках, выступы на которых изображали скрюченные когти хищных птиц. Он парировал один удар, ударив в ответ, его меч разрубил доспех противника, пронзив грудь. Он развернулся в седле, рубанув другого врага по шее, увернулся от просвистевшей по воздуху булавы, полоснув ее владельца ниже пояса.

Битва была шумной, все дрались горячо и яростно. Воздух вонял страхом, и вскоре Хоукмун решил, что это худшее сражение, в каком ему доводилось участвовать, поскольку у гранбретанцев, потрясенных появлением Легиона Рассвета, сдали нервы и они дрались как бешеные, ломая стройные ряды и покидая своих командиров.

Хоукмун знал, что эта битва будет массовой, а до конца ее доживут очень немногие. Он начал подозревать, что и сам не увидит ее окончания, потому что боль в голове всё усиливалась.

Оладан пал, не замеченный своими товарищами, в одиночестве и совсем не красиво, изрубленный на куски дюжиной пехотинцев из ордена Свиньи, вооруженных боевыми топорами.

Но граф Брасс погиб иначе.

Он вступил в схватку с тремя баронами, Адазом Промпом, Майгелем Хольстом и Сакой Герденом (этот последний был из ордена Быка). Они узнали графа не по шлему, совсем простому, если не считать гребня, а по медному доспеху. И они набросились на него всей стаей: «гончая», «козел» и «бык» воздели мечи, собираясь изрубить его разом.

Однако граф Брасс, отведя взгляд от своего последнего противника (тот убил его коня, оставив графа пешим), увидел трех баронов, несущихся на него. Взявши меч обеими руками, он взмахнул им, когда кони врагов были уже близко, целясь по конским копытам, так что все три барона перелетели через головы своих скакунов, тяжело шмякнувшись в грязь. Адаз Промп тут же умер от меча графа Брасса самым недостойным образом, получив удар в зад, затем голова Майгеля Хольста, который взмолился о пощаде, слетела с плеч, и остался один только «бык», Сака Герден.

У барона Саки было время, чтобы подняться на ноги и встать в подходящую позицию, хотя он и мотал головой, ослепленный зеркальным шлемом графа Брасса. Заметив это, граф Брасс сдернул с себя шлем, отбросил в сторону, оставшись с непокрытой рыжей головой и яростно встопорщившимися в пылу битвы усами.

— Двоих я уничтожил неподобающим образом, — прорычал он, — будет справедливо дать тебе шанс драться со мной на равных.

Сака Герден накинулся с яростью быка, оправдывая свою принадлежность к ордену, граф Брасс отступил в сторону, крутанул мечом и в замахе надвое разрубил шлем Саки Гердена, заодно разрубая и голову. Когда барон упал, граф улыбнулся, а в следующий миг в шею ему вонзилось копье, которым ткнул его проезжавший мимо всадник из ордена Козла. Но граф Брасс еще успел развернуться, вырвал копье из хватки врага, махнул мечом и пронзил «козла» в горло, сполна отплатив за себя. Вот так погиб граф Брасс.

Орланд Фанк видел это. Перед битвой он отлучался куда-то, но позже присоединился к войску и заметно прореживал ряды врагов боевым топором. Он видел, как погиб граф Брасс. Это случилось как раз в тот момент, когда Темная Империя, лишившаяся трех командиров, перегруппировывалась, отступая к воротам Лондры, — солдаты бежали бы за ворота, если бы не барон Мелиадус, устрашающий в своем черном доспехе, в черном шлеме-маске в форме волчьей головы и с огромным черным мечом.

Но даже барон Мелиадус отступил, когда Хоукмун, Иссельда, Д’Аверк, Боженталь и Орланд Фанк повели уцелевших камаргцев и жуткий, тянущий свою печальную погребальную песнь Легион Рассвета на зверей Гранбретани.

У тех не было времени, чтобы закрыть ворота перед героями Камарга, и они вошли в город, а барон Мелиадус понял, что всё это время верно оценивал силы Хоукмуна и вот только теперь, в этот раз, недооценил. Ничего не оставалось, как вызвать еще подкрепление и велеть Калану увеличить мощь Черного Камня.

А потом настроение у барона улучшилось. Он заметил, как Хоукмун покачнулся в седле, потянулся руками к серебряному шлему, а потом увидел, как странный человек в вязаной шапке и клетчатых штанах подхватил Хоукмуна и перегнулся через него, вытаскивая притороченный к седлу сверток ткани.

Фанк заговорил с Хоукмуном:

— Постарайся услышать меня, ладно? Пора пускать в дело Рунный посох. Самое время поднять наш штандарт. Давай, Хоукмун, или ты и минуты не проживешь!

Хоукмун чувствовал, как сила Камня вгрызается в мозг, словно крыса, однако он схватил протянутый Фанком Рунный посох, высоко поднял, зажав в левой руке, и увидел, как воздух вокруг него наполняется волнами и лучами.

Фанк прокричал:

— Рунный посох! Рунный посох! Мы сражаемся за Рунный посох!

И Фанк захохотал, когда гранбретанцы в ужасе отхлынули, несмотря на численный перевес, и Хоукмун уже ощутил себя победителем.

Однако барон Мелиадус не был готов сдаться. Он закричал на своих солдат:

— Это ерунда! Это просто предмет! Он не причинит вам вреда! Дураки, заберите же его.

А герои Камарга подскакали к Хоукмуну, шатавшемуся в седле, но державшему Рунный посох над головой, и, все вместе миновав ворота Лондры, въехали в город, где по-прежнему находился миллион солдат, способный их остановить.

Хоукмун теперь, как во сне, вел сверхъестественный легион на врага, сжимая в одной руке Меч Рассвета, а в другой — Рунный посох, направляя лошадь коленями.

Началась такая давка, когда солдаты орденов Свиньи и Козла попытались вытащить вождей Камарга из седел, что они едва могли двигаться. Хоукмун увидел одного из всадников в зеркальном шлеме, который тщетно отбивался от дюжины солдат, стащивших его с лошади, и он с ужасом понял, что это Иссельда. Он ощутил прилив сил, развернулся, чтобы добраться до нее, но еще один всадник в зеркальном шлеме уже был там, отчаянно рубя врага, и он понял, что в опасности не Иссельда, а Боженталь, а Иссельда как раз движется ему на помощь.

Не получилось. Боженталь исчез, и клинки тварей, «козлов», «свиней» и «собак», поднимались и падали, пока наконец один из солдат не поднял над толпой зеркальный шлем, шлем завис в воздухе всего на секунду, а затем изящный меч Иссельды отсек руку со шлемом, выпустив фонтан крови.

И новый приступ боли. Калан увеличил мощь Камня. Хоукмун застонал, и взгляд его затуманился, однако он сумел защитить себя от свистевших вокруг мечей, сумел удержать Рунный посох.

Когда зрение на мгновенье прояснилось, он увидел, как Д’Аверк гонит коня через ряды гранбретанцев, размахивая мечом и прокладывая себе дорогу. Затем Хоукмун понял, куда стремится Д’Аверк. Во дворец, к своей любимой женщине, королеве Флане.

И вот как погиб Д’Аверк.

Д’Аверк каким-то чудом добрался до дворца, наполовину разрушенного после атаки Мелиадуса. Он проскакал через брешь в стене, спешился перед лестницей, которую охраняли гвардейцы. У них были огненные копья. У него — только меч. Он упал плашмя, когда огненные заряды пронеслись над головой, перекатился, чтобы укрыться в канаве, проеденной зеленой кислотой из пузырей Калана, и заметил брошенное там огненное копье, с помощью которого и перебил стражников раньше, чем те поняли, что происходит.

Д’Аверк выпрыгнул из канавы. Побежал по длинным коридорам, и топот его сапог разносился звучным эхом. Он бежал, пока наконец не оказался перед дверями тронного зала. Здесь его ждали два десятка стражников, однако он снова воспользовался огненным копьем, благополучно их истребив, тогда как сам получил лишь легкий ожог правого плеча. Он чуть приоткрыл двери и заглянул в зал. В целой миле от него находилось возвышение для трона, и он не видел, там ли сидит Флана. Но сам зал был пуст.

Д’Аверк побежал к далекому трону.

На бегу он выкрикивал ее имя:

— Флана! Флана!

Флана грезила, сидя на троне, она подняла глаза, увидев несущуюся к ней далекую фигуру. Она слышала, как ее имя отзывается тысячекратным эхом от гигантских стен.

— Флана! Флана! Флана!

Она узнала его голос, но подумала, что, наверное, еще не очнулась от грез.

Человек был теперь ближе, его шлем сверкал, словно отполированное серебро, словно зеркало. Зато тело… разве по телу нельзя узнать человека?

— Гюйам? — неуверенно произнесла она. — Гюйам Д’Аверк?

— Флана!

Человек сдернул шлем, отбросил в сторону, и тот загромыхал по мраморному полу.

— Флана!

— Гюйам!

Она поднялась и начала спускаться к нему по ступеням.

Он раскрыл объятия, широко улыбаясь от счастья.

Но им было не суждено обняться снова, потому что с галереи вверху полыхнул огненный луч, сжигая ему лицо, исказившееся теперь от боли, Д’Аверк упал на колени, и огненный луч ударил его в спину, он повалился вперед и умер у ног королевы, все тело которой сотрясали сдавленный рыдания.

И с галереи прозвучал самодовольный голос стражника:

— Теперь вы в безопасности, мадам.

Глава шестнадцатая

Последний бой

Войска Темной Империи продолжали выползать из укрытий, которых было полно в похожем на лабиринт городе, и Хоукмун в отчаянии наблюдал, как редеет Легион Рассвета. Теперь, когда волшебные воины погибали, на их месте не появлялись новые. В воздухе вокруг него разливался горько-сладкий аромат Рунного посоха, рисовавшего на всем диковинные узоры.

А потом, когда Хоукмун увидел Мелиадуса, на него снова накатила волна боли, и он упал с лошади.

Мелиадус сошел с черного жеребца и медленно подошел к Хоукмуну. Рунный посох выпал у Хоукмуна из руки, и он едва удерживал Меч Рассвета.

Хоукмун шевельнулся, застонал. Вокруг него продолжалась битва, однако к нему она, кажется, не имела никакого отношения. Он ощущал, как силы покидают его, чувствовал, как усиливается боль в голове, он открыл глаза и увидел приближавшегося Мелиадуса, чей волчий шлем, кажется, скалился в предвкушении победы. В горле у Хоукмуна пересохло, он силился двинуться, пытаясь дотянуться до Рунного посоха, лежавшего на булыжниках мостовой.

Мелиадус негромко проговорил:

— Наконец-то, Хоукмун. Я вижу, ты страдаешь от боли. Я вижу, ты ослаб. Единственное, о чем я сожалею, что ты не доживешь, чтобы увидеть свое безоговорочное поражение и Иссельду в моей власти. — Мелиадус говорил почти жалостливо, почти с состраданием. — Что, не можешь подняться, Хоукмун? Что, Черный Камень пожирает твой мозг под этим блестящим шлемом? Может, прикончить тебя или же оставить помучиться для моего удовольствия? Не можешь ответить, Хоукмун? Не хочешь попросить о снисхождении?

Хоукмун судорожно вцепился в Рунный посох. Он обхватил его и крепко стиснул. И почти сразу силы прибавилось, не много, но достаточно, чтобы он сумел подняться на ноги и устоять. Он стоял, согнувшись и пошатываясь. Вдохи походили на прерывистые рыдания. Он как сквозь пелену таращился на Мелиадуса, когда барон занес меч, чтобы прикончить его.

Хоукмун и сам попытался поднять оружие, но у него не получилось.

Мелиадус замешкался.

— Ты не можешь сражаться. Сочувствую, Хоукмун. — Он протянул руку. — Отдай мне этот посох, Хоукмун. Это же на нем я поклялся отомстить замку Брасс. И моя месть вот-вот свершится. Дай мне его, Хоукмун.

Хоукмун сделал два неловких шага, отступая назад, мотнул головой, неспособный ответить из-за телесной слабости.

— Хоукмун, отдай его мне.

— Ты… его… не… получишь… — просипел герцог Кёльнский.

— В таком случае придется сначала тебя убить. — Мелиадус поднял клинок. Рунный посох вдруг запульсировал ярким светом, и Мелиадус уставился сквозь прорези в волчьей маске на собственное отражение в зеркальном шлеме Хоукмуна. Мелиадус вздрогнул. Он замешкался.

И Хоукмун, ощутивший новый прилив энергии от Рунного посоха, поднял меч, понимая, что сил у него только на один удар и этим ударом он должен убить того, кто стоит перед ним, завороженный, сбитый с толку собственным образом.

И Хоукмун поднял Меч Рассвета и опустил его, а Мелиадус издал громкий предсмертный крик, когда клинок пронзил кость и вошел в сердце. И его последними словами, прозвучавшими с последним болезненным вздохом, были:

— Будь проклят Рунный посох! Это он принес гибель Гранбретани!

И Хоукмун рухнул на землю, зная, что вот теперь он умрет, и Иссельда умрет, и Орланд Фанк умрет, потому что воинов Камарга осталось совсем мало, а солдат Темной Империи по-прежнему много.

Глава семнадцатая

Печальная королева

Хоукмун очнулся в тревоге и увидел над собой змеиную маску барона Калана Витальского. Он резко сел на скамье, нашаривая оружие.

Калан пожал плечами, развернувшись к группе людей, стоявших в тени.

— Я же говорил, что смогу. Его разум восстановлен, его силы восстановлены, и вся его дурацкая личность восстановлена, а теперь, королева Флана, прошу позволения продолжить то дело, которое я начал, когда вы прервали меня.

Хоукмун узнал маску цапли. Она кивнула, и Калан направился в смежную комнату и осторожно прикрыл за собой дверь. Люди из тени шагнули вперед, и Хоукмун с радостью понял, что среди них Иссельда. Он обнял ее, поцеловал нежную щеку.

— Я так боялась, что Калан обманет нас, — сказала она. — Это королева Флана нашла тебя после того, как приказала войскам прекратить сражение. Мы были последними выжившими, Орланд Фанк и я, и мы думали, что ты погиб. Но Калан вернул тебя к жизни, вынул из головы Черный Камень и уничтожил машину, чтобы больше никто не опасался власти Черного Камня.

— И от какого же дела вы отвлекли его, королева Флана? — спросил Хоукмун. — Почему он был так зол?

— Он собирался убить себя, — проговорила Флана без всякого выражения. — Я пригрозила оставить его в живых навсегда, если он не выполнит мой приказ.

— А Д’Аверк? — спросил Хоукмун с недоумением. — Где Д’Аверк?

— Погиб, — сказала королева тем же лишенным выражения голосом. — Убит в тронном зале одним не в меру ретивым охранником.

Радость Хоукмуна сменилась угрюмостью.

— Значит, все они погибли: граф Брасс, Оладан, Боженталь?

— Да, — подтвердил Орланд Фанк, — однако они отдали жизнь за великое дело, они освободили из рабства миллионы. До сего дня Европа знала только войны. Может быть, теперь люди обретут мир, ведь они уже понимают, к чему приводит война.

— Граф Брасс желал мира в Европе больше всего на свете, — сказал Хоукмун. — Как я хотел бы, чтобы он был жив, чтобы увидеть это.

— Может быть, его внук увидит, — отозвалась Иссельда.

— Пока я королева Гранбретани, вам нечего опасаться, — сказала им Флана. — Я собираюсь снести Лондру, а сама поселюсь в моем родном Кэнбери. Богатства Лондры — а она до сих пор богаче всего остального мира вместе взятого — будут пущены на восстановление городов Европы, на заселение деревень, на возмещение добром того зла, которое мы сотворили. — Она сняла маску, и они увидели ее красивое, великолепное, но печальное лицо. — И еще я отменю ношение масок.

Орланд Фанк посмотрел скептически, но вслух ничего не сказал.

— Мощь Гранбретани подорвана навсегда, — произнес он вместо того, — работа Рунного посоха завершена. — Он похлопал по свертку у себя под мышкой. — Я забираю Меч Рассвета, Красный Амулет и Рунный посох, увезу в безопасное место, но если вдруг настанет время, дружище Хоукмун, когда тебе потребуется их объединенная сила, то ты получишь всё обратно, обещаю.

— Надеюсь, это время не придет, Орланд Фанк.

Фанк вздохнул.

— Мир нисколько не меняется, Дориан Хоукмун. Равновесие в мире редко нарушается, и если весы все-таки качнутся в какую-нибудь сторону, то Рунный посох будет стремиться восстановить его. Возможно, дни наибольшего колебания не наступят еще век или два. Не знаю.

Хоукмун засмеялся.

— Но ты должен знать, ты же всезнайка.

Фанк улыбнулся.

— Нет, друг, я не знаю, зато знает он, Рунный посох, которому я служу.

— Твой сын, Джехамия Коналиас…

— О, на эту загадку даже Рунный посох не знает ответа. — Фанк почесал свой длинный нос и окинул всех взглядом. — Что ж, настало время попрощаться со всеми, кто уцелел. Вы отлично сражались, и вы сражались за справедливость.

— Справедливость? — окликнул его Хоукмун, когда он уже выходил из комнаты. — Разве она существует?

— Ее можно создавать, шаг за шагом, — сказал им Фанк. — Однако нам надо упорно трудиться, храбро сражаться и обладать огромной мудростью, чтобы сотворить хотя бы крошечный кусочек.

— Верно, — кивнул Хоукмун. — Должно быть, ты прав.

Фанк засмеялся.

— Я знаю, что прав.

В следующий миг он исчез. Но его голос вернулся к Хоукмуну, заметив напоследок:

— Справедливость — это не Закон, это не Порядок, как обычно рассуждают люди. Это Равновесие, сохранение Баланса. Помни об этом, господин Вечный Воитель!

Хоукмун обнял Иссельду за плечи.

— Да, я буду помнить, — вполголоса отозвался он. — А теперь мы отправимся в замок Брасс, чтобы снова цвела весна, чтобы вернулись наши камыши и лагуны, пришли обратно быки, лошади и фламинго. Чтобы это снова был наш Камарг.

— А силы Темной Империи никогда больше не станут ему угрожать, — улыбнулась королева Флана.

Хоукмун кивнул.

— В этом я уверен. Но если иное зло придет в замок Брасс, я буду готов его встретить, каким бы могущественным оно ни было, в каком бы обличии ни явилось. Мир по-прежнему неспокоен. Справедливость, о которой говорил Фанк, едва ли когда-нибудь восторжествует. Мы должны трудиться, чтобы сотворить хотя бы толику. Прощайте, Флана.

Флана смотрела, как они уходят, и плакала.

Конец четвертой книги

Примечания

1

Данное собрание сочинений Майка Муркока основано на текстах, подготовленных издательством Gollancz.

2

Леер — туго натянутый трос, оба конца которого закреплены на судовых конструкциях. — Прим. ред.

3

Расчет — группа солдат, которая обслуживает орудие. — Прим. Ред.

Содержание

Майкл Муркок
История Рунного посоха

Предисловие к собранию сочинений Майкла Муркока

Первая книга Хоукмуна Голова с камнем

Часть первая

Глава первая Граф Брасс

Глава вторая Иссельда и Боженталь

Глава третья Барон Мелиадус

Глава четвертая Стычка в замке Брасс

Часть вторая

Глава первая Дориан Хоукмун

Глава вторая Сделка

Глава третья Черный Камень

Глава четвертая Дорога к замку Брасс

Глава пятая Пробуждение Хоукмуна

Глава шестая Битва за Камарг

Часть третья

Глава первая Оладан

Глава вторая Караван Агоносвоса

Глава третья Воин из гагата-и-золота

Глава четвертая Малагиги

Глава пятая Оживление Черного Камня

Глава шестая Слуга Рунного Посоха

Вторая книга Хоукмуна Амулет Безумного Бога

Часть первая

Глава первая Сориандум

Глава вторая Гюйам Д’Аверк

Глава третья Призрачный народ

Глава четвертая Механический зверь

Глава пятая Машина

Глава шестая Корабль Безумного бога

Глава седьмая Колечко на пальце

Глава восьмая Слуга Безумного бога

Часть вторая

Глава первая Встреча на берегу

Глава вторая Дворец Безумного бога

Глава третья Дилемма Хоукмуна

Глава четвертая Сила амулета

Глава пятая Бойня в тронном зале

Глава шестая Звери Безумного бога

Глава седьмая Встреча в таверне

Глава восьмая В лагере Темной Империи

Глава девятая Путь на юг

Глава десятая Падение Камарга

Глава одиннадцатая Возвращение Воина из гагата-и-золота

Глава двенадцатая Уход в никуда

Третья книга Хоукмуна Меч Рассвета

Часть первая

Глава первая Последний город

Глава вторая Танец фламинго

Глава третья Элвереца Тоцер

Глава четвертая Флана Микошевар

Глава пятая Тарагорм

Глава шестая Аудиенция

Глава седьмая Эмиссары

Глава восьмая Мелиадус во Дворце Времени

Глава девятая Интерлюдия в замке Брасс

Глава десятая Виды Лондры

Глава одиннадцатая Размышления графини Фланы

Глава двенадцатая Разоблачение

Глава тринадцатая Король Хуон недоволен

Глава четырнадцатая Пустоши Йеля

Глава пятнадцатая Заброшенная пещера

Глава шестнадцатая Майган из Лландара

Часть вторая

Глава первая Женак-Тэнг

Глава вторая Чарки

Глава третья Река Сейю

Глава четвертая Вальон из Старвела

Глава пятая Пал Бьюхард

Глава шестая Нарлин

Глава седьмая Пожар

Глава восьмая Стены Старвела

Глава девятая Храм Батаха Герандиуна

Глава десятая Друг из темноты

Глава одиннадцатая Расставание

Четвертая книга Хоукмуна Рунный посох

Часть первая

Глава первая Сцена в тронном зале короля Хуона

Глава вторая Человеческие мысли графини Фланы

Глава третья Хоукмун меняет курс

Глава четвертая Орланд Фанк

Глава пятая Город светящихся теней

Глава шестая Джехамия Коналиас

Глава седьмая Старый знакомый

Глава восьмая Ультиматум

Глава девятая Рунный посох

Глава десятая Дух Рунного посоха

Глава одиннадцатая Гибель брата

Часть вторая

Глава первая Шепот в тайных комнатах

Глава вторая Разговор у интеллектуальной машины

Глава третья Тарагорм во Дворце Времени

Глава четвертая Миссия Мелиадуса

Глава пятая Флот в До-Вере

Глава шестая Возвращение в замок Брасс

Глава седьмая Звери грызутся

Глава восьмая Изобретение Тарагорма

Глава девятая Хуон совещается с военачальниками

Глава десятая Почти полночь

Часть третья

Глава первая С боем часов

Глава вторая Черные болота

Глава третья Преступление Темной Империи

Глава четвертая Новые шлемы

Глава пятая Пять героев и одна героиня

Глава шестая Новый союзник

Глава седьмая Битва за дворец Хуона

Глава восьмая Флана наблюдает за битвой

Глава девятая Смерть короля Хуона

Глава десятая Первая вылазка героев

Глава одиннадцатая Вести со всех концов

Глава двенадцатая Новая королева

Глава тринадцатая Что ты видишь?

Глава четырнадцатая Сила возвращается

Глава пятнадцатая Ворота Лондры

Глава шестнадцатая Последний бой

Глава семнадцатая Печальная королева

Примечания